Nova Vita Ex Sanguine

Сарай, который староста выделил для вскрытия, стоял на самой окраине Липинок, почти у границы старых полей, где деревня постепенно уступала место зарослям и низким болотистым лугам. Обычно здесь хранили сломанные телеги, запасные колёса и всякий хлам, который жалко выбросить, но некуда пристроить. Сегодня же помещение выглядело непривычно пустым. Всё лишнее вынесли ещё на рассвете. Остался только широкий стол из грубых досок, несколько лавок вдоль стен и старые железные крюки под потолком, на которых раньше сушили сети. Через щели между досками проникал серый утренний свет, смешиваясь с дрожащим пламенем свечей. Воздух был тяжёлым и влажным. Пахло сырой древесиной, землёй после дождя и чем-то ещё — едва уловимым сладковатым запахом начинающегося тления, который неизбежно появляется рядом со смертью, даже если она пришла совсем недавно. За стенами сарая шумел ветер. Иногда слышались далёкие голоса жителей, но здесь они казались приглушёнными и нереальными, словно принадлежали другому миру. Мир живых остался где-то снаружи. Здесь же находились только двое исследователей и человек, который уже никогда не расскажет им свою историю сам. Степан лежал на столе спокойно и почти достойно. Кто-то из родственников успел привести его в порядок перед тем, как тело передали Регису. Волосы были приглажены. Руки сложены на груди.Однако смерть всё равно успела оставить на нём свои следы. Лицо казалось осунувшимся. Щёки ввалились сильнее, чем Детлафф помнил. Кожа приобрела тот странный восковой оттенок, который невозможно спутать ни с усталостью, ни с болезнью. Особенно тяжело было смотреть на его руки. Несколько дней назад именно эти руки помогали носить брёвна к дому, придерживали доски и уверенно управлялись с пилой. Степан вообще не умел долго сидеть без дела. Даже во время короткого отдыха он постоянно что-то вырезал ножом из дерева, вертел в пальцах щепки или чинил старые инструменты. Казалось, что покой и неподвижность противоречат самой его природе. Теперь же он лежал абсолютно неподвижно, и именно это выглядело наиболее неестественным. Регис долго не начинал работу. Вместо этого он медленно обходил стол, рассматривая тело так внимательно, будто надеялся найти ответ ещё до первого разреза. Его пальцы осторожно касались кожи покойника, изучали суставы, старые рубцы, следы тяжёлой работы на ладонях. Время от времени он что-то негромко отмечал в своих записях, после чего снова возвращался к осмотру. Детлафф уже успел заметить, что именно так Регис ведёт себя тогда, когда сталкивается с чем-то непонятным. Чем меньше он понимает происходящее, тем дольше наблюдает. Наконец вампир остановился возле правой руки Степана и осторожно повернул её так, чтобы свет падал на внутреннюю сторону предплечья. Там тянулся старый шрам — длинный, рваный, неровный. Когда-то рана явно выглядела ужасно. Даже спустя годы кожа вокруг оставалась бугристой и деформированной. Регис задержал взгляд на отметине чуть дольше обычного. — Интересный рубец, — негромко произнёс он. — Судя по форме, рану долго не удавалось очистить от заражения. Организм боролся несколько недель, если не месяцев. Удивительно, что он вообще сохранил руку. Детлафф некоторое время смотрел на шрам, прежде чем ответить. В памяти неожиданно всплыло утро после родов Эльзы. Мужчины, которые пришли с пилами. Свежая древесина. Запах стружки. Смех. Тогда Степан сидел на бревне рядом с ним и рассказывал историю появления этой раны с такой гордостью, будто речь шла о военном подвиге. — Он говорил, что получил её от утопца. Ещё лет пятнадцать назад. Тогда половина деревни решила, что он умрёт. Рана загноилась настолько сильно, что он несколько недель не вставал с постели. Он рассказывал об этом почти как о забавном приключении. Больше всего его возмущало не то, что он едва не умер, а то, что старая Зофья каждый день заставляла его пить отвары. По его словам, они были настолько отвратительными, что утопец казался меньшей угрозой. На мгновение в сарае стало тихо. Регис посмотрел на тело. Потом на шрам. Потом снова на тело: — И всё же она его спасла. — Да, — Детлафф отвёл взгляд к серому окну сарая. — Забавно получается. Тогда Зофья не дала ему умереть, а теперь они лежат на одном кладбище из-за одной и той же болезни. Регис ещё некоторое время стоял неподвижно, глядя на старый шрам на предплечье Степана, будто эта неровная полоса кожи была не просто следом старой раны, а последней живой историей, оставшейся на его теле. В сарае было сыро и прохладно, однако воздух постепенно становился тяжелее от свечного воска, влажного дерева и того особого запаха, который всегда появляется там, где смерть перестаёт быть отвлечённым понятием и становится предметом изучения. Детлафф стоял по другую сторону стола, молча наблюдая за тем, как Регис раскладывает инструменты. Движения его друга были точными, почти церемониальными: ткань под инструментами расправлена, лезвия проверены, чистые тряпицы сложены рядом, записи отодвинуты достаточно далеко, чтобы на них не попало ничего лишнего. В этом не было суеты, но не было и равнодушия. Скорее странное уважение к телу, которое уже не могло пожаловаться на боль, но всё ещё могло рассказать правду. — Вскрытие, если проводить его правильно, — произнёс Регис, снимая перчатки и бросая короткий взгляд на Детлаффа, — начинается не с ножа. Это довольно распространённое заблуждение среди тех, кто считает, будто знание спрятано исключительно внутри тела. На самом деле большая часть ответа часто лежит на поверхности: цвет кожи, состояние глаз, губ, ногтей, суставов, старые травмы, следы труда, следы болезни, даже запах. Тело редко молчит полностью. Просто его нужно уметь слушать, не заставляя говорить силой раньше времени. Он говорил спокойно, но Детлафф слышал в его голосе ту особую сосредоточенность, которая появлялась у Региса, когда тот отодвигал в сторону всё личное и становился прежде всего врачом. Сначала он снова осмотрел лицо Степана, осторожно приподнял веки, проверяя мутность глаз, затем провёл пальцами вдоль шеи, задерживаясь там, где под кожей обычно ощущались увеличенные железы. Потом внимательно изучил грудную клетку, ключицы, живот, кисти рук. Он комментировал не всё, но достаточно, чтобы Детлафф понимал ход его мыслей. Кожа покойного казалась слишком сухой, особенно вокруг губ и на тыльной стороне ладоней. Ногти имели слабый синеватый оттенок, который мог говорить о долгой нехватке воздуха. На груди и шее виднелись мелкие сосудистые пятна, но располагались они не так, как ожидал бы Регис при обычной лихорадке. — При болотной болезни чаще всего тело рассказывает одну и ту же историю, — продолжил он, аккуратно ощупывая грудную клетку. — Лихорадка, истощение, поражение крови, иногда воспаление лёгких, но всё это обычно складывается в достаточно узнаваемую последовательность. Здесь последовательность нарушена. Слишком много признаков идут рядом, но не друг за другом. Это похоже на рассказ, в котором вырвали несколько страниц и заменили их чужими. Детлафф молча наблюдал, как Регис берёт тонкое лезвие. Никакого торжественного момента не произошло. Никакой резкой смены воздуха. Просто врач, сделавший всё возможное снаружи, переходил туда, где внешние признаки уже не могли дать достаточно ответов. Регис сделал первый разрез уверенно, но без грубости, с той осторожностью, с какой человек раскрывает старую книгу, боясь повредить хрупкие страницы. Детлафф видел смерть много раз, но подобное зрелище всё равно воспринималось иначе. В бою тело становится препятствием, угрозой или последствием. Здесь же оно было чем-то почти уязвимым, даже в своей неподвижности. Степан уже не чувствовал боли, но от этого происходящее не становилось менее тяжёлым. — Никогда не следует торопиться, — сказал Регис, продолжая работать. — Торопливый разрез портит картину. Можно повредить то, что как раз нужно осмотреть, и тогда ты сам создашь след, который потом примешь за признак болезни. Это одна из самых частых ошибок неопытных цирюльников-хирургов: они начинают бороться с телом, вместо того чтобы следовать его устройству. Анатомия не любит насилия. Она поддаётся тем, кто достаточно терпелив. Он говорил почти так же, как говорил когда-то о травах, о настойках или о человеческой природе, и именно это почему-то делало сцену ещё более странной. Регис не пытался отвлечь Детлаффа от происходящего. Наоборот, он как будто намеренно давал ему способ смотреть на это не как на осквернение, а как на исследование. Когда грудная полость была открыта, Регис на мгновение замолчал. Это молчание оказалось куда красноречивее любых слов. Он наклонился ниже, подвинул свечу ближе и внимательно посмотрел внутрь, задержавшись прежде всего на лёгких. Лёгкие выглядели неправильно. Даже Детлафф, не обладая врачебным опытом Региса, понял это сразу. Они казались тяжёлыми, потемневшими, местами будто пропитанными чем-то густым и нездоровым. На поверхности виднелись участки воспаления, но картина была неровной, словно болезнь не просто поражала ткань, а действовала рывками, оставляя после себя странные островки почти нетронутого и полностью разрушенного. Регис осторожно коснулся одного участка, затем другого, после чего взял небольшой образец и поместил его в подготовленную посудину. Лицо его становилось всё более сосредоточенным, а губы сжались в тонкую линию. — Лёгкие поражены, — произнёс он наконец. — Это объясняет кашель, кровь, одышку и слабость, но смотри, поражение неравномерное, — он провёл в воздухе скальпелем, вычерчивая траекторию маршрута своего взгляда. — При обычной болотной лихорадке я ожидал бы другой картины: более последовательной, более предсказуемой. Здесь же воспаление будто смешано с раздражением, почти как если бы он вдыхал что-то вредное или долго жил рядом с чем-то, что медленно отравляло дыхание. Детлафф нахмурился. Слова Региса заставили его вспомнить рассказы Лены о затуманенных взглядах, постоянном кашле, огнях в лесу и людях, которые стали пить не для веселья, а для забвения. Он не стал говорить этого вслух сразу. Пока что это было лишь ощущение, не доказательство. Регис тем временем продолжал осмотр, осторожно проверяя сердце, печень, сосуды, затем вернулся к крови, которую собрал отдельно. Он поднял небольшую стеклянную чашу ближе к свету, поворачивая её так, чтобы увидеть густоту жидкости. Даже при дрожащем свете свечи было заметно: кровь двигалась слишком медленно. — Вот это мне нравится ещё меньше, — тихо сказал Регис. — Кровь слишком густая. Не просто свернувшаяся после смерти, а именно изменённая. Она словно утратила часть своей обычной текучести ещё при жизни. Это могло усиливать слабость, затруднять дыхание, перегружать сердце. Но такая вязкость не возникает сама по себе от обычной лихорадки, во всяком случае не в таком виде. Он поставил чашу обратно и на несколько мгновений застыл, глядя на свои записи. Детлафф заметил, как пальцы Региса сжали край стола чуть сильнее, чем нужно. Это было едва заметно, но всё же достаточно красноречиво. Регис нервничал не потому, что увидел смерть. Он нервничал потому, что увидел несоответствие. Болезнь, которая должна была быть знакомой, вдруг начала распадаться на противоречивые признаки, и каждое новое наблюдение не приближало его к ответу, а, наоборот, открывало ещё одну пустоту. — Ты сказал, что это не болотная лихорадка, — напомнил Детлафф, когда молчание стало слишком долгим. — Но признаки болезни есть. — Да, — ответил Регис, не отрывая взгляда от тела. — И именно это хуже всего. Если бы признаков не было, я мог бы искать яд, испарения, отравление водой или что-то ещё. Если бы это была обычная лихорадка, я знал бы, что делать… но здесь всё смешано… Лёгкие больны, кровь изменена, организм истощён, однако причина не ведёт себя как самостоятельная болезнь. Скорее как нечто, что долго подтачивало тело, а потом позволило любой слабости стать смертельной. Он снова наклонился к телу, проверяя внутренние ткани, сравнивая цвет, плотность, состояние органов, и чем дольше продолжал, тем тяжелее становился воздух в сарае. За стеной прошёл порыв ветра, заставив старые доски тихо застонать. Свечи вздрогнули, и тени на мгновение сдвинулись так, будто тело Степана чуть изменило положение. Детлафф не обратил на это внимания. Его взгляд оставался на Регисе, который теперь уже не скрывал тревоги. Врачебная сосредоточенность всё ещё держалась, но под ней проступало раздражение исследователя, столкнувшегося с чем-то, что отказывается укладываться в известные формы. — Что-то не сходится, — наконец произнёс Регис, выпрямляясь. — Я видел болотные болезни, видел отравления, видел лёгочные горячки, заражённую воду, дурной воздух, последствия голода и сырости. Но здесь слишком много слоёв. Это не одна причина. Или одна, но действующая так, что я пока не понимаю её природы. Детлафф медленно перевёл взгляд на тело Степана, на старый шрам от утопца, на сероватую кожу, на раскрытые записи Региса и маленькие образцы, аккуратно разложенные рядом. Ещё недавно этот человек смеялся у их дома и рассказывал, как старая Зофья спасла ему руку травяной дрянью, от которой он готов был умереть добровольно. Теперь и Зофья, и Степан лежали в земле или ждали земли, умершие от того, что деревня упорно называла болотной болезнью. Детлафф не любил суеверий, не любил деревенских баек и не верил в лесные страшилки, но в этот момент даже ему стало ясно, что простое объяснение начинает рассыпаться. Регис ещё раз посмотрел на тело, словно хотел заставить его выдать последнюю недостающую деталь. Затем аккуратно накрыл Степана полотном, оставив открытыми только руки. На мгновение его взгляд задержался на старом шраме, и лицо стало мягче. Возможно, он тоже подумал о Зофье. Возможно, о том, что человек может пережить утопца, заражение, бедность, тяжёлые зимы и всё равно погибнуть от невидимой причины, которую никто вовремя не назвал настоящим именем. — Нам нужны пробы воды, — сказал он наконец. — Из колодцев, из реки, из болотной низины и особенно из тех мест, куда люди обычно не ходят. Мне нужны сведения о том, кто заболел первым, кто пил из какого источника, кто работал возле воды, кто ходил к лесу, кто торговал с приезжими. И ещё мне нужно второе тело, если староста сможет добиться согласия семьи. Детлафф посмотрел на него внимательно: — Ты ожидаешь найти то же самое? Регис медленно покачал головой, но ответил не сразу. Он подошёл к маленькому окну сарая, за которым серый туман всё ещё висел над полями, и некоторое время смотрел наружу. Когда он наконец заговорил, голос его звучал очень тихо, но в нём уже появилась та опасная собранность, которая возникала у него перед долгой и трудной работой: — Нет, Детлафф, я боюсь найти не то же самое. Я боюсь, что каждый следующий мёртвый покажет нам новую часть одной картины, которую мы пока даже не умеем правильно назвать.

Некоторое время после окончания вскрытия они оба молчали. Сарай постепенно возвращался к своему прежнему состоянию, насколько вообще могло вернуться к прежнему место, в котором совсем недавно пытались прочитать историю смерти по внутренностям человека. Свечи почти догорели, и их огонь стал ниже, мягче, отбрасывая длинные золотистые тени на стены. Воздух всё ещё оставался тяжёлым. К запаху сырой древесины теперь примешивались медицинский спирт, железистый аромат крови и терпкие травы, которые Регис использовал для обработки инструментов. За стенами сарая по-прежнему шумел ветер. Иногда слышались голоса деревенских жителей, но они казались очень далёкими. Будто жизнь продолжала течь где-то за пределами этого помещения, а здесь время на некоторое время остановилось. Детлафф стоял возле окна, наблюдая, как по стеклу медленно сползают капли недавнего дождя. Мысли его возвращались к Степану, к Зофье, к кашляющим жителям деревни и к словам Лены о людях, которые стали ходить словно в тумане. По отдельности всё это выглядело как набор несвязанных неприятностей. Однако постепенно между ними начинали появляться тонкие нити. Пока ещё слишком тонкие, чтобы назвать их доказательствами, но уже достаточно заметные, чтобы не давать покоя. Регис тем временем тщательно очищал инструменты. Каждое лезвие проходило через его руки отдельно. Он протирал металл тканью, затем осматривал его на свету, после чего откладывал в сторону и принимался за следующее. Со стороны это выглядело почти навязчиво, однако Детлафф давно заметил, что подобные ритуалы помогали другу думать. Особенно тогда, когда ответов было меньше, чем вопросов. На его лице сохранялось выражение глубокой сосредоточенности. Он уже не выглядел настолько растерянным, как во время самого вскрытия, но тревога никуда не исчезла. Наоборот. Теперь она стала более организованной. Более опасной. Так выглядел Регис, когда сталкивался с загадкой, которую не мог оставить без решения. И именно в такие моменты его любопытство порой становилось почти столь же сильным, как когда-то была его зависимость от крови. — Нам нужно второе тело, — произнёс он наконец, не поднимая взгляда от инструмента в руках. — Одного покойника недостаточно для выводов. Пока что мы имеем только набор признаков и мои предположения. Если конюх умер от того же самого, а изменения окажутся похожими, значит мы сможем хотя бы подтвердить направление поисков. Если же картина будет другой, всё станет гораздо хуже. Детлафф повернулся к нему: — Хуже? Регис коротко кивнул: — Потому что тогда придётся рассматривать несколько причин одновременно. Болезнь, отравление, загрязнение воды, особенности питания, условия жизни. Мне не нравится, когда слишком много объяснений оказываются одинаково вероятными. Это означает, что мы чего-то не видим. А невидимые вещи обычно убивают дольше всего. Он отложил последний инструмент и наконец поднял взгляд. На мгновение в его глазах мелькнула усталость, однако она быстро исчезла под привычной собранностью. Детлафф уже видел этот взгляд раньше. Так Регис смотрел на сложные операции, редкие болезни и алхимические задачи, на решение которых иногда уходили месяцы. Если раньше он пытался помочь деревне как лекарь, то теперь начинал воспринимать происходящее как исследователь. — Я поговорю с семьёй конюха, — продолжил он. — Староста дал разрешение, но это ещё не означает согласие родственников. Особенно сейчас. Люди напуганы. Когда человек теряет близкого, ему проще обвинить лекаря, чем признать собственное бессилие. Возможно, придётся долго объяснять, зачем мне нужно тело. Возможно, придётся выслушать несколько проклятий. Но если я хочу получить ответы, другого пути нет. Он подошёл к одному из ящиков, стоявших у стены, и начал перебирать содержимое. Среди аккуратно разложенных свёртков, пузырьков и коробочек мелькали знакомые Детлаффу алхимические принадлежности. Некоторые из них были куплены ещё в Туссенте. Другие Регис изготовил самостоятельно уже здесь, в Липинках. — Кроме того, мне нужно приготовить реагенты, — произнёс он задумчиво. — Если в воде действительно присутствует что-то постороннее, часть веществ можно будет определить даже без полноценной лаборатории. Не всё, конечно. Но некоторые соли, тяжёлые примеси, продукты брожения или остатки химической обработки иногда выдают себя достаточно охотно. Я хочу проверить всё, что мы сможем достать. Воду, ил, растения, возможно даже рыбу. Пока болезнь не научилась объяснять себя сама, придётся заставить её это сделать. Детлафф некоторое время слушал его молча, после чего медленно кивнул: — Тогда я займусь водой. Регис замер: — Водой? — Река, колодцы, болото, ручьи. Всё, что есть поблизости. На лице Региса впервые за последние несколько минут появилось что-то похожее на удовлетворение. Он подошёл к небольшому шкафу и достал деревянный футляр. Внутри аккуратными рядами лежали небольшие стеклянные склянки с плотными пробками. Каждая была размером примерно с ладонь, чистая, подготовленная заранее. Судя по всему, Регис хранил их именно для подобных случаев. — Возьми, — сказал он, протягивая футляр Детлаффу. — Постарайся наполнять их полностью. Чем меньше внутри останется воздуха, тем меньше вероятность испортить образец. И подписывай всё сразу. Даже если уверен, что запомнишь. Люди слишком часто доверяют памяти больше, чем она того заслуживает. Детлафф открыл футляр, склянок оказалось около десятка. — Уверен, что сможешь найти все источники воды? — неожиданно спросил Регис. Детлафф уже собирался ответить утвердительно, но остановился, потому что не был уверен. Река — да, основной колодец — тоже, болото — вероятно. Однако деревня существовала здесь десятилетиями, возможно, столетиями. За это время вокруг наверняка появлялись дополнительные ручьи, старые родники, заброшенные колодцы и прочие места, о которых приезжий никогда бы не узнал самостоятельно. Он начал мысленно перебирать знакомые лица: староста, Вальднер, Велимир, Мирослав. Каждый из них мог что-то знать, но почти сразу среди всех этих мыслей появилась другая фигура. Лена. Её лицо всплыло настолько естественно, что Детлафф сам удивился. Да, она знала старые тропы, знала поля, знала людей, помнила истории деревни. Умела слушать стариков и одновременно не превращать каждую байку в истину. Более того, она действительно переживала за происходящее. Не из любопытства, не из желания показать себя полезной. Ей было важно, что происходит с Липинками, она следила за этим местом, как за собственной семьей. Настолько важно, что она продолжала держаться даже тогда, когда многие мужчины вокруг предпочитали искать утешение в выпивке. — Кажется, знаю человека, который сможет помочь, — произнёс он наконец. Регис слегка улыбнулся, совсем чуть-чуть: — Даже не буду спрашивать кого именно. — Почему? — Потому что подозреваю ответ. На мгновение в сарае стало чуть легче дышать. Разговор о смерти наконец уступил место разговору о будущем. Пусть и не самому радостному. Регис закрыл ящик с реагентами и поднялся: — Тогда не будем терять время. Если болезнь действительно связана с водой, каждый день имеет значение. Если не связана — тем более. Детлафф взял футляр со склянками и накинул плащ на плечи. Несколько секунд они стояли молча, словно ещё раз проверяя собственные планы. Всё было предельно просто: Регис отправится к семье конюха, после чего займётся подготовкой реагентов и новым вскрытием, а Детлафф займётся поиском источников воды и сбором образцов. Впервые за последние дни их действия начали складываться в нечто похожее на настоящее расследование. Они вышли из сарая вместе. Снаружи туман уже начал рассеиваться. Серое утро постепенно уступало место бледному дневному свету. Над рекой кружили птицы. Где-то далеко лаяла собака. Деревня продолжала жить своей жизнью, даже не подозревая, насколько внимательно двое её новых жителей теперь будут присматриваться к каждому колодцу, каждому ручью и каждому странному совпадению. Возле перекрёстка их пути разошлись. Регис направился в сторону дома конюха, Детлафф — в сторону деревни. И хотя ни один из них пока не произнёс этого вслух, оба уже чувствовали одно и то же: ответ находился где-то рядом. Оставалось только понять, ищут они болезнь или нечто гораздо более опасное.

***

Детлафф заметил мельницу задолго до того, как услышал голоса. После дождя воздух стал необычайно прозрачным. Река, ещё недавно мутная и тяжёлая, теперь несла свои воды быстрее обычного, отражая серое небо и редкие полосы солнечного света, пробивавшиеся сквозь облака. Вода шумела о лопасти колеса ровно и уверенно, совсем не так, как несколько недель назад, когда каждый оборот сопровождался жалобным скрипом старого дерева. Вокруг мельницы всё выглядело почти мирно. Высокая трава покачивалась на ветру. Над водой кружили стрекозы. Где-то в камышах крякала утка. Даже запах здесь отличался от деревенского: вместо дыма, болезней и человеческого жилья чувствовались речная прохлада, мокрый камень и свежая древесина. Именно поэтому доносившиеся до него голоса показались особенно неуместными. Они не вписывались в окружающую тишину. Сначала это был просто спор. Затем интонации стали резче. Детлафф невольно замедлил шаг. Чем ближе он подходил, тем отчётливее различал знакомые голоса Лены и Вальднера. И уже по одному звучанию этих голосов становилось понятно, что речь идёт не о работе на мельнице и не о хозяйстве. Оба говорили слишком эмоционально для обычного бытового разговора. Вальднер стоял возле входа в мельницу, словно живая преграда. Его широкие плечи заслоняли половину дверного проёма, а руки были скрещены на груди так крепко, будто он удерживал не собственное раздражение, а целый водяной поток. За последние недели он заметно осунулся. Морщины вокруг глаз стали глубже. Борода выглядела менее ухоженной. Однако даже сейчас в нём чувствовалась та тяжёлая сила человека, который всю жизнь привык работать руками и нести ответственность за других. Только сегодня эта сила обернулась упрямством. Лицо мельника было напряжено настолько, что мышцы на скулах заметно двигались при каждом слове. Он смотрел на дочь не как на взрослую женщину, а как на человека, которого отчаянно пытался удержать от чего-то опасного. Лена стояла напротив него, не уступая ни на шаг. Её платье слегка колыхалось от ветра, выбившиеся из причёски пряди прилипали к щекам, но она даже не замечала этого. В отличие от отца, она не повышала голос. Наоборот. Чем сильнее раздражался Вальднер, тем спокойнее становилась она сама. Однако это спокойствие не было покорностью. Детлафф уже успел заметить эту особенность её характера. Когда большинство людей начинали спорить, они говорили громче. Лена же наоборот — становилась тише. И именно поэтому её слова порой звучали гораздо убедительнее. Сейчас она держалась прямо, смотрела отцу в глаза и время от времени осторожно разводила руками, словно пыталась не спорить, а объяснять что-то очевидное ребёнку. — Отец, я не говорю, что собираюсь ухаживать за больными самостоятельно или сидеть возле каждой постели, — произнесла она, стараясь сохранить ровный тон. — Но люди напуганы, ты сам это видишь. Вчера я заходила к Маре, и она едва не плакала от того, что её младший сын начал кашлять. Старый Мирослав почти перестал выходить из дома. У вдовы Агнешки закончились запасы муки. Я могу хотя бы помочь им с самыми простыми вещами: разнести еду, принести воду, просто поговорить. Иногда человеку достаточно знать, что его не забыли. Пока она говорила, её лицо оставалось удивительно открытым. В глазах читалась искренняя тревога за людей, а руки то и дело двигались в такт словам, подчёркивая каждую мысль. Она не пыталась доказать собственную правоту. Скорее искала способ достучаться до отца. Именно поэтому последние слова прозвучали почти мягко. Однако на Вальднера это подействовало противоположным образом. Мельник шумно выдохнул и провёл ладонью по лицу так резко, будто хотел стереть собственное раздражение. На несколько секунд он отвернулся к реке, но потом вновь посмотрел на дочь. И теперь в его взгляде появилось что-то более глубокое, чем злость. Страх. Старый, тяжёлый страх человека, который уже однажды потерял слишком многое. — Ты говоришь так, будто это твоя обязанность, — произнёс он глухо. — Будто если ты не побежишь спасать каждого соседа, деревня развалится прямо завтра. Но ты не понимаешь самого главного. Когда люди начинают умирать, помощь перестаёт быть простой вещью. Ты думаешь, что понесёшь кому-нибудь корзину с хлебом, а через неделю сама начнёшь кашлять кровью. Думаешь, что поговоришь с больной старухой, а потом окажешься рядом с ней на кладбище. Ты всё время смотришь на чужие беды и никогда не смотришь на собственную жизнь. Он говорил всё громче. С каждым предложением его голос становился ниже и тяжелее. К концу речи он уже не пытался скрывать эмоции. Его руки опустились вдоль тела, пальцы сжались в кулаки, а взгляд не отрывался от лица дочери. Лена отвела глаза лишь на мгновение. Она посмотрела на реку, на вращающееся колесо мельницы, словно собираясь с мыслями. Затем снова подняла взгляд на отца. — А что мне остаётся делать? — спросила она уже без прежней мягкости. — Сидеть дома и ждать, пока всё закончится само собой? Смотреть, как люди болеют? Делать вид, что ничего не происходит? Я родилась здесь, отец. Эти люди знали меня с детства. Кто-то учил меня читать. Кто-то помогал тебе на мельнице. Кто-то приносил нам еду, когда мать болела. Как я могу просто отвернуться от них сейчас? При упоминании матери выражение лица Вальднера заметно изменилось. Это произошло настолько быстро, что Лена, кажется, даже не заметила. Всего на мгновение мельник будто потерял часть своей уверенности. В его глазах мелькнула боль. Очень старая, почти зажившая, но всё ещё живая. Именно поэтому следующая вспышка раздражения оказалась такой сильной. — Потому что ты не обязана спасать весь мир! — рявкнул он. Голос эхом прокатился над водой. Птицы в камышах вспорхнули и улетели прочь. Лена неожиданности вздрогнула. — Ты всё время лезешь туда, где тяжело. Всё время ищешь себе чужие проблемы. Будто собственных забот мало. Мельница, хозяйство, дом — тебе этого недостаточно. Обязательно нужно взвалить на плечи ещё и всю деревню, — он шагнул вперёд. Теперь между ними оставалось всего несколько шагов. — Иногда мне кажется, что Господь по ошибке дал тебе юбку вместо штанов. Лена резко поджала губы. На этот раз слова всё же попали в цель. Однако Вальднер уже не мог остановиться. — Посмотри на других девушек своего возраста. Половина из них уже замужем. Многие детей воспитывают. А ты? Ты каждого жениха рассматриваешь так, будто старосту выбираешь. Этот недостаточно умён, тот недостаточно честен, третий недостаточно трудолюбив. Ты всех от себя отталкиваешь! Всех без исключения! Он горько усмехнулся, но в этой усмешке не было веселья. Только усталость. — Иногда мне кажется, что из тебя никудышная женщина выйдет. Слишком много у тебя характера. Мужики таких боятся, а бабы не понимают. На этот раз Лена не ответила сразу. Её лицо оставалось спокойным, но Детлафф увидел, как напряглась её челюсть. Как она медленно выдохнула через нос. Как пальцы одной руки сжали край рукава так сильно, что побелели костяшки. Несколько секунд она просто смотрела на отца. Потом очень тихо произнесла: — А если мне не хочется жить только потому, что так принято? Вальднер замер: — Что? — Если мне не хочется выходить замуж за первого подходящего мужчину только потому, что мне уже двадцать один год. Если мне не хочется прожить всю жизнь так, будто она уже заранее расписана по дням. Если мне действительно не всё равно, что происходит вокруг? Разве это делает меня плохой дочерью или плохой женщиной? Теперь уже молчал Вальднер. Он смотрел на неё долго. И впервые за весь разговор не находил слов. Именно в этот момент Детлафф наконец решил выйти из-за поворота тропы и направился к мельнице. Он не пытался подслушивать их разговор. Более того, последние несколько минут он всерьёз размышлял, не стоит ли вовсе развернуться и вернуться позже. Однако теперь делать это было уже поздно. Его заметили оба. Первой отреагировала Лена, она резко подняла голову. Всего на мгновение на её лице промелькнуло облегчение человека, которому неожиданно дали возможность вырваться из неприятного разговора. Однако почти сразу это выражение исчезло. Девушка опустила взгляд, быстро провела ладонью по лицу и отвернулась к реке, словно надеясь, что ни отец, ни Детлафф ничего не заметят. Вальднер же выглядел так, будто его застали за чем-то постыдным. Раздражение ещё не успело покинуть его лицо, но теперь поверх него легло нечто похожее на усталость. Он шумно выдохнул, провёл ладонью по бороде и отвернулся в сторону мельничного колеса. Некоторое время никто ничего не говорил. Шум воды неожиданно стал казаться очень громким. Детлафф перевёл взгляд с одного на другого. Потом спокойно спросил: — Что стряслось? Лена издала короткий нервный смешок. Тот самый смешок, который появляется не от веселья, а от желания не заплакать: — Ничего нового, — она произнесла это тихо, но достаточно ровно. — Просто отец решил в очередной раз объяснить мне, как должна выглядеть правильная женщина. — Потому что кто-то должен это сделать, — буркнул Вальднер. — Конечно, — она кивнула, слишком быстро, очень возмущённо. — Лена… На этот раз она всё же посмотрела на отца, в глазах блестели слёзы. Не много, но достаточно, чтобы Детлафф заметил и ,судя по выражению лица Вальднера, тот тоже заметил. Именно поэтому его собственный гнев начал стремительно угасать. Он уже собирался что-то сказать. Наверное, оправдаться или объяснить, или снова сослаться на её возраст и упрямство, но девушка не дала ему такой возможности. Она лишь покачала головой. — Мне нужно идти. — Лена… Последние слова прозвучали почти шёпотом. Она уже шла прочь. Почти слишком быстро для человека, который пытается выглядеть спокойным. Детлафф заметил, как она подняла руку к лицу, потом ещё раз. Словно убирала волосы, хотя они ей совершенно не мешали. Лишь когда девушка поднялась выше по тропе, стало очевидно, что она вытирает глаза. Несколько секунд оба мужчины молча смотрели ей вслед. Ветер шевелил высокую траву вдоль берега. Мельничное колесо продолжало размеренно вращаться. Река текла дальше так, словно человеческие ссоры совершенно её не касались. Первым тишину нарушил Вальднер. Он тяжело опустился на старое бревно возле стены мельницы и неожиданно стал выглядеть гораздо старше, чем минуту назад. Вся его злость будто вытекла вместе с силами. Осталась только усталость. — Ну вот, — пробормотал он. — Опять. Детлафф ничего не ответил. Некоторое время мельник просто смотрел на воду, потом покачал головой. — Знаешь, что самое мерзкое? — он даже не дождался ответа. — Я ведь понимаю, что половину того, что сказал, говорить не стоило, — голос его стал заметно тише. — А потом всё равно говорю. Потому что каждый раз одно и то же. Она лезет помогать всем подряд. Всегда. Будто ей больше всех надо! Будто если она хоть один день посидит спокойно, мир развалится! Он замолчал, провёл ладонью по лицу, затем посмотрел на Детлаффа. И впервые за всё время в его взгляде не осталось ни раздражения, ни упрямства. Только тревога. Обычная человеческая тревога отца. — Сходи за ней. Детлафф удивлённо нахмурился: — Зачем? Вальднер невесело усмехнулся: — Потому что меня она сейчас слушать не станет, — он посмотрел туда, где исчезла Лена. — Попробуй её переубедить. Или хотя бы убедись, что она не ввяжется во что-нибудь, — мельник тяжело вздохнул. — В последнее время вся деревня будто с ума сходит. Болезнь. Покойники. Лес этот проклятый! Люди пить начали больше обычного. А она всё бегает между ними, будто сама бессмертная! — он покачал головой. — Может, тебя она хотя бы послушает… На последних словах Вальднер вдруг прищурился и внимательно посмотрел на Детлаффа. Настолько внимательно, что тот даже ощутил лёгкое раздражение. Потом мельник неожиданно хмыкнул. — Хотя нет. Судя по тому, как она на тебя смотрит, скорее это ты её слушать начнёшь. Детлафф нахмурился ещё сильнее, а Вальднер впервые за весь день коротко усмехнулся. Усмешка получилась усталой, но всё же настоящей. После чего он лишь махнул рукой в сторону тропы. — Иди уже. Пока она не решила помочь ещё кому-нибудь и не отправилась одна через полдеревни.

***

Лену он нагнал возле деревенского колодца. Услышав шаги за спиной, девушка сразу обернулась и, увидев Детлаффа, устало закатила глаза. — Даже не пытайся, — предупредила она раньше, чем он успел заговорить. — Если отец послал тебя убеждать меня сидеть дома, можешь сразу возвращаться. Это сэкономит время нам обоим. Детлафф остановился возле колодца и поставил на деревянный сруб небольшой футляр со склянками. Он как-то пропустил момент того, когда они перешли на «ты». — Вообще-то я пришёл предложить тебе заняться чем-то полезным. Лена удивлённо моргнула: — Это сейчас прозвучало немного оскорбительно, — она скрестила руки на груди, но в глазах уже появилось любопытство. — И что же такого полезного ты придумал? Детлафф открыл футляр и показал аккуратно уложенные стеклянные склянки: — Мы с Регисом вскрыли одного из умерших. Болезнь выглядит странно. Нам нужно понять, откуда она взялась. Для этого я собираю пробы воды из всех ближайших водоёмов, а ещё пытаюсь выяснить, кто заболел первым, где живут заболевшие и какими источниками воды они пользуются, — он достал одну из склянок и опустил ведро в колодец. — А ты знаешь деревню лучше меня и охотнее всего готова содействовать. Лена задумалась буквально на несколько секунд, а затем сразу кивнула: — Хорошо, если это поможет разобраться с болезнью, то все остальные дела подождут. Пока девушка держала ведро, он наполнил первую склянку водой из колодца и тщательно закупорил её пробкой. Рядом в футляре уже лежали две другие — образцы из реки возле мельницы. — Куда теперь? — спросил он. Лена посмотрела в сторону леса: — Я так понимаю, пробу из реки ты уже взял, потому.. Если хотим добраться до болот, придётся пройти через рощу, — её голос стал заметно тише. — Тебе это не нравится. — Последние дни лес вообще никому не нравится, — она попыталась улыбнуться, но получилось не очень убедительно. — Огни, пропавшие животные, рассказы детей, рассказы Велимира… Я не верю в половину этих историй, но всё равно становится не по себе. Даже от твоих предположений о том, что в лесу бандиты.. я уже не знаю чему верить и что возможно, а что нет.. Несколько секунд она смотрела на тёмную линию деревьев на горизонте, потом перевела взгляд на Детлаффа: — Ты уверен, что нам стоит туда идти? — Обычно самые страшные истории оказываются самыми скучными. — Это как? — Люди любят винить чудовищ, но чаще всего оказывается, что виноват какой-нибудь идиот. Лена невольно рассмеялась: — Очень обнадёживающе.

***

Роща начиналась совершенно обычно, это настораживало больше всего. Если бы деревья выглядели больными, если бы стволы были покрыты странными наростами, если бы земля под ногами почернела или воздух наполнился запахом гнили, Детлафф сразу понял бы, что перед ним место, которого люди избегают не без причины. Однако ничего подобного здесь не было. Первые несколько десятков шагов лес казался самым обыкновенным. Высокие дубы и вязы поднимались над тропой плотным сводом. Между корней росли папоротники. Где-то в глубине кустарника мелькали мелкие птицы. Ветер свободно гулял среди ветвей, заставляя листья тихо шелестеть друг о друга. Даже запах был привычным: влажная земля, старая кора, мох и прошлогодняя листва. Всё выглядело настолько естественным, что рассказы местных жителей невольно начинали казаться ещё более нелепыми. И всё же спустя несколько минут после того, как они углубились в рощу, Детлафф почувствовал странное беспокойство. Не страх, не тревогу, именно ощущение неправильности. Будто где-то в знакомой мелодии появилась едва заметная фальшивая нота, которую обычный человек никогда бы не услышал, но которую теперь уже невозможно было перестать замечать. Воздух изменился первым, он стал тяжелее, хотя погода оставалась прежней. Каждый вдох словно приносил в лёгкие больше влаги, чем должен был. Запах земли стал насыщеннее. Запах древесины — резче. Тени под деревьями начали казаться слишком плотными для середины дня. Свет всё ещё проникал сквозь кроны, однако почему-то терял свою силу прежде, чем достигал земли. В какой-то момент Детлафф поймал себя на мысли, что совершенно не может определить положение солнца. Он поднял голову вверх, пытаясь увидеть просвет между ветвями, но вместо неба увидел лишь переплетение чёрных силуэтов. Они покачивались на ветру медленно и лениво, словно огромные неподвижные существа, которые только притворяются деревьями. И хотя разум немедленно отверг подобную мысль, неприятный осадок всё равно остался. Чем дальше они продвигались по тропе, тем отчётливее становилось другое странное ощущение. Лес оказался удивительно шумным и одновременно пугающе безмолвным. Постоянно что-то трещало, шелестело, поскрипывало и двигалось. Ветер гулял среди верхушек деревьев, заставляя старые стволы жалобно стонать. Где-то падали сухие ветки. Иногда из кустов доносился звук, похожий на осторожные шаги. Однако при этом в лесу почти не было жизни. Детлафф заметил это далеко не сразу. Просто в какой-то момент понял, что уже очень давно не слышал птиц, не видел белок, не заметил ни одного зайца или косули, даже насекомых здесь оказалось удивительно мало. Казалось, что лес продолжает издавать звуки исключительно собственными силами. Словно сама древесина разговаривает между собой на языке, который люди давно забыли. Каждый новый шорох заставлял его переводить взгляд в сторону источника звука. Сначала это происходило автоматически, потом стало превращаться в привычку. Наконец он заметил, что делает это слишком часто. Каждый раз между деревьями ему мерещилось движение. Каждый раз разум находил объяснение: качнувшаяся ветка, тень от облака, порыв ветра, однако ощущение чужого присутствия никуда не исчезало. Напротив. Оно становилось всё сильнее. Словно кто-то находился совсем рядом и терпеливо ждал момента, когда на него наконец посмотрят. Рука Лены, неожиданно вцепившаяся в его запястье, заставила его остановиться. Она дёрнула его настолько резко, что Детлафф невольно повернулся к ней. Девушка стояла совсем близко. Настолько близко, что он впервые заметил, насколько сильно она побледнела за время пути. Обычно спокойное лицо теперь выглядело напряжённым, губы были плотно сжаты, взгляд казался непривычно жёстким, а пальцы, которыми она держала его руку, дрожали от напряжения, хотя сама Лена явно старалась этого не показывать. Несколько секунд она просто смотрела ему в глаза, словно пытаясь убедиться, что полностью завладела его вниманием. Затем очень тихо произнесла. — Нельзя смотреть в лес, а особенно так как это делаешь ты, — она заметила, как дрогнула губа Детлаффа в желание возразить, но поспешила его перебить. — Нет. Нет, не потому что так говорят старики, дети или кто-то ещё, не потому что это помогало в древних легендах и сказаниях! У леса есть свои правила, если ты слишком долго будешь смотреть в него, ты даже не успеешь заметить, как он начнёт всматриваться в твою душу. Её голос звучал настолько серьёзно, что Детлафф не стал спорить. Он привык слышать от людей страх, но сейчас в её словах страха почти не было. Было что-то другое. Уважение. То самое уважение, которое крестьяне испытывают к буре, к реке или к огню. Не потому что считают их разумными, а потому что понимают: некоторым вещам совершенно безразлично человеческое мнение. Лена отпустила его руку только после того, как убедилась, что он больше не пытается всматриваться между деревьями. И всё оставшееся время до болот шла настолько близко, что её плечо время от времени касалось его рукава. Когда лес наконец расступился, Детлафф впервые понял, почему местные жители так не любят это место. Болото выглядело неправильно. Не страшно, а именно неправильно. Перед ними раскинулась огромная низина, затянутая сероватым туманом. Вода была неподвижной настолько, что напоминала не жидкость, а огромный лист потускневшего металла. Из неё поднимались чёрные деревья. Некоторые давно лишились ветвей и теперь напоминали обгоревшие человеческие фигуры. Другие изгибались настолько странно, что походили на руки, тянущиеся из глубины трясины к небу. От воды исходил густой запах сырости, перегнивших растений и чего-то ещё, что невозможно было описать обычными словами. Лена сразу прижала платок к лицу. Её рука заметно дрожала. Девушка старалась смотреть исключительно под ноги и избегала поднимать взгляд на дальние участки болота. Даже её шаги стали тише, осторожнее, будто она боялась потревожить что-то спящее. Наверху тем временем начал усиливаться ветер. Кроны деревьев шумели всё громче. Иногда их скрип становился настолько протяжным, что напоминал чей-то далёкий стон. Однако возле земли воздух оставался абсолютно неподвижным. Туман не двигался, вода не рябила, камыши стояли совершенно неподвижно. И это противоречие почему-то тревожило сильнее всего. Мир словно разделился на две части: одна жила по привычным законам природы, другая существовала по каким-то своим. Когда Детлафф закончил собирать образцы и уже собирался убрать последнюю склянку в сумку, его внимание привлекла старая хижина. Она стояла на небольшом островке твёрдой земли среди болот и выглядела так, словно её построили задолго до появления самой деревни. Почерневшие доски покрывали мох и лишайник. Крыша провалилась сразу в нескольких местах. Дверь висела на одной петле. Однако больше всего настораживало не состояние строения, а ощущение, которое оно вызывало. Детлаффу казалось, будто он смотрит не на заброшенный дом, а на что-то, что очень старательно притворяется домом. Лена заметила направление его взгляда почти мгновенно. Её реакция оказалась настолько быстрой, что это выглядело почти инстинктом. — Детлафф, ты же уже закончил? Нам пора уходить, — она уже начала шаг в сторону деревни, в надежде, что тот последует за ней, но этого не последовало. — Прошу, пойдём уже от этого проклятого места.. Однако Детлафф всё равно направился вперёд. Чем сильнее люди чего-то избегают, тем больше оснований проверить это лично. Лена пошла следом, и чем ближе они подходили к порогу, тем заметнее становилось её состояние. Она уже не пыталась скрывать страх. Пальцы крепко сжимали платок, дыхание участилось, а взгляд постоянно метался между дверью, окнами и окружающим лесом, словно девушка ожидала увидеть что-то ужасное в любую секунду. Стоило им переступить порог, как мир вокруг изменился неуловимо и сразу. Ветер исчез первым, исчезли скрипы деревьев, куда-то пропал шум болотной воды. Даже собственное дыхание показалось Детлаффу слишком тихим. Пространство вокруг словно наполнилось густой ватой, которая поглощала любые звуки. Он успел заметить, как Лена резко остановилась рядом. Успел увидеть, как её лицо становится белым. Успел почувствовать странное давление где-то глубоко внутри головы, а затем раздался женский протяжный невозможный крик, но самое страшное заключалось в том, что он не пришёл извне. Он не доносился из леса, не доносился с болота, не звучал из-за стен хижины. Крик возник сразу внутри сознания. Будто кто-то склонился к самому уху и вложил этот звук прямо в голову. Он был полон боли, но при этом в нём не чувствовалось человеческого дыхания. Не было ни начала, ни конца. Он просто существовал: слишком долгий, слишком громкий, слишком живой. Лена застыла рядом, не в силах даже пошевелиться, а Детлафф впервые за долгое время ощутил не страх, а нечто гораздо более тревожное. Потому что за все годы своей жизни он видел множество чудовищ, проклятий и смертей. Но сейчас впервые столкнулся с чем-то, что не мог объяснить сразу. Это пугало сильнее любого крика. Крик всё ещё звенел где-то внутри головы, когда Лена сделала ещё один шаг вперёд. Детлафф уже собирался окликнуть её, когда девушка вдруг резко остановилась. Её тело словно натолкнулось на невидимую стену, плечи дёрнулись, дыхание оборвалось. Она смотрела куда-то вниз, в дальний угол хижины, и в следующее мгновение издала звук, который оказался гораздо страшнее того потустороннего вопля. Это был человеческий крик, живой, настоящий, полный ужаса. Ноги Лены подкосились так быстро, что она даже не попыталась удержать равновесие. Девушка рухнула на колени прямо на прогнившие доски пола, ударившись ладонями о дерево. Платок выпал из её пальцев и бесшумно опустился рядом. Детлафф мгновенно перевёл взгляд туда, куда смотрела она. Тело лежало в дальнем конце хижины. Сначала его было трудно различить среди полумрака, сырости и разбросанного мусора. Оно почти сливалось с потемневшими досками пола, словно само помещение постепенно поглощало его. Однако стоило глазам привыкнуть к сумраку, как детали начали складываться в цельную картину. Мужчина лежал в неестественно вытянутой позе. Одна рука была вывернута под странным углом. Пальцы застыли так, словно в последние секунды жизни он пытался за что-то ухватиться. Голова оказалась запрокинута назад. Шея была напряжена даже после смерти. Но страшнее всего выглядело лицо. Оно сохранило выражение такого ужаса, что Детлафф невольно задержал взгляд, губы были приоткрыты, глаза расширены до предела. Даже спустя несколько дней казалось, будто человек всё ещё смотрит на нечто, появившееся перед ним в последние мгновения жизни. Его бедро насквозь пронзала толстая искривлённая ветвь. Не обычная прямая палка, а именно корень или часть дерева, изогнутая настолько причудливо, что она напоминала когтистую руку. Запёкшаяся кровь пропитала пол вокруг тела. Однако её цвет тоже выглядел неправильным. Вместо привычного бурого оттенка кровь казалась почти чёрной. В сумраке она действительно напоминала густую древесную смолу, которая медленно вытекла из старого дерева и застыла между щелей пола. Рядом с рукой покойника валялся разбитый аппарат. Детлафф не сразу понял его назначение. Несколько металлических деталей, стеклянная колба, остатки трубок. Похоже на оборудование для перегонки или алхимической обработки чего-то. Лена уже не пыталась сдерживаться, она плакала навзрыд. Её плечи вздрагивали так сильно, что казалось, будто тело больше не слушается её. Девушка пыталась вдохнуть, но дыхание постоянно сбивалось на судорожные всхлипы. Она отползла назад и упёрлась спиной в стену хижины. Ноги её дрожали настолько сильно, что удерживать собственный вес уже не получалось. Глаза не отрывались от мертвеца. В какой-то момент она даже перестала моргать. Детлафф видел подобное состояние у людей после сражений, после пожаров, после внезапной смерти близких. Сознание ещё не успевает принять увиденное, но тело уже понимает всё. Оно начинает разрушаться первым. Руки Лены беспорядочно хватались за ткань юбки, пальцы дрожали. Слёзы непрерывно катились по щекам. И при этом она не могла отвернуться от тела. Именно тогда Детлафф услышал новый звук, снаружи, за стеной. Сначала едва заметный. Настолько тихий, что обычный человек мог бы принять его за движение ветра, однако Детлафф услышал, что-то двигалось вокруг хижины, медленно, осторожно. Словно изучало строение круг за кругом. Туман за окнами казался плотнее прежнего. Шум крон наверху усилился, старые деревья скрипели всё громче, однако теперь среди этого шума появилось ещё кое-что. Очень тихое, очень осторожное, словно мокрые пальцы скользили по древесине. Когти касались старых досок, чьи-то шаги тонули в болотной жиже за стеной. Детлафф почувствовал, как все его чувства мгновенно сосредотачиваются на происходящем снаружи. Любопытство исчезло, осталась только настороженность. — Нам нужно уходить, — его голос прозвучал спокойно. Слишком спокойно на фоне происходящего. Однако именно это спокойствие сейчас было необходимо. Детлафф быстро собрал склянки, проверил футляр и перекинул сумку через плечо, после этого подошёл к Лене и протянул руку. — Поднимайся. Она будто не услышала, её взгляд всё ещё был прикован к телу, затем губы девушки дрогнули: — Это Борис… Слова прозвучали почти неслышно. Ещё одна волна слёз мгновенно накрыла её. Лицо исказилось от боли. Пальцы дрожали уже совершенно открыто. Платок лежал где-то рядом, забытый и никому не нужный. Лена смотрела на мертвеца так, будто только сейчас до конца осознала происходящее. Борис был трусом, пьяницей, ненадёжным человеком, но он всё ещё был её знакомым. Мужем Эльзы, отцом ребёнка, которого они совсем недавно помогали спасти. Снаружи послышался новый звук, на этот раз громче. Характерное влажное клацание, будто кто-то резко сомкнул зубы, очень большие зубы, слишком близко. Детлафф мгновенно перевёл взгляд к окну: — Лена. Она не реагировала. — Лена, — теперь в голосе появилась твёрдость. — Вставай. Девушка попыталась подняться самостоятельно, опёрлась рукой о стену, сделала усилие. Колени дрогнули и тут же подломились снова. Всё её тело ещё находилось под властью шока. За стеной снова что-то прошло, на этот раз гораздо ближе. Доски хижины едва заметно скрипнули. Детлафф больше не стал ждать. Он подхватил Лену под руку и резко поднял на ноги. Девушка пошатнулась, но неожиданно это движение словно вернуло ей часть контроля над собой. Она наконец моргнула, сделала глубокий вдох и судорожно выдохнула. А затем вновь раздалось клацание, совсем рядом и этого оказалось достаточно. Детлафф крепко взял её за руку. — Бежим. Они вылетели из хижины почти одновременно. Туман вокруг уже не казался просто туманом. Он скрывал слишком многое. Каждое дерево теперь выглядело подозрительно. Каждая тень казалась живой. Ветер продолжал выть в кронах деревьев, однако теперь его шум сливался с глухим биением сердца Лены и тяжёлым дыханием. Они бежали по тропе, не оглядываясь назад. Детлафф слышал за спиной движение. Не видел, именно слышал. Иногда казалось, будто что-то следует за ними через болото, иногда — что это всего лишь ветер, но проверять не хотелось даже ему. Только когда деревья начали редеть, а сквозь ветви стал пробиваться обычный дневной свет, напряжение немного ослабло. Роща закончилась так же внезапно, как и началась. Впереди снова появились поля, серое небо, высокая трава — обычный мир. Лена остановилась первой, сделала ещё несколько шагов, а потом просто упала на колени прямо в грязь. Она больше не рыдала так отчаянно, как в хижине. Теперь её плач стал другим: тихим, почти беззвучным. Именно такие слёзы обычно оказываются самыми тяжёлыми. Юбка мгновенно испачкалась влажной землёй, колени утонули в грязи. Пальцы впились в почву с такой силой, что под ногти набилась мокрая земля. Девушка смотрела вниз и будто больше не замечала ничего вокруг. Детлафф поставил сумку рядом и быстро проверил содержимое. Склянки были целы, пробы не пострадали, даже жаба осталась на месте. Всё это почему-то показалось ему удивительно неуместным на фоне происходящего. — Лена. Она не ответила. — Мы расскажем об этом Регису. Нужно будет сообщить об этом Эльзе. Лена продолжала плакать, не слушая, не слыша. Детлафф понял никакие слова сейчас не помогут, никакие доводы тоже. Поэтому он медленно опустился перед ней на колени, пытаясь поймать её взгляд. Несколько секунд девушка словно не замечала его, потом всё же подняла глаза и внезапно подалась вперёд. Её руки обвили его шею так быстро, что Детлафф даже не успел отреагировать. Она прижалась к нему всем телом, словно человек, который наконец нашёл хоть что-то устойчивое посреди рушащегося мира. На мгновение он замер, совершенно растерянный, не из-за объятий, из-за того, насколько естественно она сделала это. Словно выбора не существовало, словно сейчас ей действительно больше не за что было держаться. После короткой паузы Детлафф осторожно положил ладонь ей на спину. Неуверенно, почти неловко, но не убирая руку. А над полями продолжал гулять ветер, унося прочь болотный запах и оставляя после себя только далёкое воспоминание о том, что осталось в лесу.