Тишина с привкусом вишни

Шериф Пак оказался мужчиной лет пятидесяти с лицом, которое, казалось, видело всё и ничему уже не удивлялось. Он сидел за своим столом, потягивал кофе из кружки с надписью «Лучший шериф в округе» и смотрел на следователя поверх очков. — Минхо, — сказал шериф, отставляя кружку. — Сегодня четверг. — Я в курсе. — В «Северной звезде» пекут вишнёвый пирог по четвергам. Весь город будет там. — И? — спросил следователь. — И ты идёшь туда, — сказал шериф тоном, не терпящим возражений. — Ты уже несколько дней здесь, а местные тебя видели только в форме и с серьёзным лицом. Люди начинают нервничать. А нервные люди — плохие свидетели. — Я расследую исчезновение, — возразил Минхо. — А не веду светские беседы за пирогом. — Вот именно. — Пак снял очки и принялся протирать их уголком рубашки. Без очков его лицо выглядело почти беззащитным — впечатление, которое он, вероятно, не любил создавать. — Ты расследуешь исчезновение, а для этого тебе нужны разговоры, которые здесь случаются только в двух местах: в церкви по воскресеньям и в «Северной звезде» по четвергам. В церковь я тебя не поведу, потому что пастор Робертс говорит слишком долго и без перерыва на кофе. Выбор очевиден. Минхо открыл было рот, чтобы возразить, но Пак поднял руку. — Это не просьба, следователь. Это приказ. Иди, съешь кусок пирога, улыбнись пару раз. Покажи, что ты не кусаешься. И, — он снова надел очки и посмотрел на Минхо уже привычным тяжёлым взглядом, — присмотрись. В толпе всегда виднее, кто на что смотрит. — Что я должен увидеть? — Понятия не имею. — Шериф потянулся за кружкой, сделал глоток и поморщился. — Но если не пойдёшь, завтра я скажу Феликсу, чтобы он перестал печь для тебя печенье. А это, поверь, самая страшная угроза, которую я могу тебе предложить. — Феликс печёт для всех. — А для тебя — с шоколадной крошкой. Он сам сказал. — Пак кивнул на дверь. — Иди, Минхо. И надень что-нибудь менее официальное. Твоя кожаная куртка пугает старушек.

***

Кофейня «Северная звезда» в этот вечер выглядела иначе, чем в их первую встречу. Свет горел ярче — не тот тусклый, подвальный, а почти праздничный, тёплый, обещающий уют и вишнёвое послевкусие. Внутри было людно. Для Рейвенс-Крик, где две тысячи жителей размазаны по округе так тонко, что встретить соседа можно только на заправке или в очереди за хлебом, скопление в кофейне казалось почти неправдоподобным. Минхо насчитал около сорока человек — и это только в главном зале. За столиками, за стойкой, у окна, в углу на низких пуфиках — везде сидели, стояли, разговаривали, смеялись. Воздух гудел от голосов, звяканья ложек и тихой музыки, которую почти не было слышно, но которая создавала фон. Минхо остановился у входа, чувствуя себя чужим. На нём были джинсы и тёмный свитер — куртку он оставил в машине, как и советовал шериф. Без кожаной брони он чувствовал себя раздетым, но заметил, что пара старушек за угловым столиком действительно перестали сверлить его взглядом и вернулись к своему пирогу. — Следователь! — раздался голос из-за стойки. Джисон махал ему рукой, как старому другу, которого давно не видел. — Вы пришли! А я думал, вы слишком серьёзный для вишнёвого пирога. — Угрожали оставить без печенья, — ответил Минхо, подходя к стойке. — Пришлось выбирать между принципами и шоколадной крошкой. Как видите, принципы проиграли. — О, боже, вы умеете шутить? — глаза Хана расширились от притворного удивления. — Записывайте дату. Это войдёт в историю города. Минхо хотел ответить что-то колкое, но осекся, присмотревшись к баристе. Джисон улыбался также широко и искренне, но под глазами залегли тени. — Выглядите уставшим, — сказал Минхо. В его голосе невольно проскользнула тревога, хотя сам он рассчитывал на более равнодушный тон. — Я? — Джисон провёл ладонью по лицу, будто стирая невидимую пыль. — Нормально. Просто ночь не спалось — решил пробежаться. — Бегали? Ночью? — Да. В лесу. — Бариста усмехнулся одними уголками губ. — Там хорошо: никто не видит, как ты задыхаешься на втором километре. Минхо хотел спросить, почему он бегает именно ночью, но в этот момент дверь кофейни открылась с колокольчиком, и он увидел Хёнджина. Тот вошёл один, как и в прошлый раз, но сегодня выглядел иначе — менее агрессивно и более сосредоточенно. Чёрная куртка расстёгнута, под ней — та самая идеальная клетчатая рубашка. В руках — блокнот, потрёпанный, с выцветшей обложкой, и карандаш, заточенный с обеих сторон. Хван не оглядывался по сторонам, не кивал знакомым. Он прошёл к своему столику — угловому, у окна, откуда видна улица и часть неба — сел, раскрыл блокнот и начал рисовать. — Так что вы будете? — напомнил о себе Хан, прерывая затянувшееся молчание. Минхо моргнул, возвращаясь мыслями к реальности, и сделал заказ — чёрный кофе и кусок пирога, раз уж он здесь. А потом нашёл столик неподалёку, откуда можно было наблюдать за залом. Джисон принёс заказ сам, хотя за стойкой орудовала ещё какая-то девушка в цветастом фартуке. — Ваш заказ, — сказал он, ставя чашку и тарелку. — Пирог сегодня особенно хорош. Хёнджин принёс вишню из своих запасов, сказал, что так и так не ест. — Хёнджин? — Минхо посмотрел в сторону углового столика. — Он часто поставляет вишню? — Всё, что связано с лесом, связано с Хёнджином, — Джисон пожал плечами, но в его голосе проскользнула какая-то странная нотка. — Он знает каждое дерево, каждую тропу. Мы тут все к нему ходим за консультациями. Хотите найти черничное место — спросите Хёнджина. Хотите не заблудиться — тоже к нему. — А его брат тоже знал лес? — спросил Минхо тихо. Хан замер на секунду. Улыбка сползла с его лица, как краска с той вывески на входе. — Джихо знал, — сказал он так же тихо. — Хёнджин научил. Лес для них был домом с самого детства. Он развернулся и ушёл за стойку, оставив следователя с чашкой кофе и куском пирога. Пирог оказался на удивление хорош. Вишня — кислая, но в меру, тесто рассыпчатое, с хрустящей корочкой, посыпанной сахарной пудрой. Минхо не любил вишню, но этот пирог почти заставил его пересмотреть свои вкусы. Он ел и смотрел. Зал жил своей жизнью. У окна собралась компания молодых парней — они пили пиво, которое, судя по всему, принесли с собой, и громко обсуждали вчерашний хоккей. Один из них сидел отдельно, у самого окна, и не участвовал в разговоре. Ян Чонин. Следователь узнал его по рабочей куртке — чище, чем в лесу, но всё ещё измазанной маслом на рукавах. Парень смотрел в окно, на тёмную улицу, и не прикасался к еде. Перед ним стояла кружка с чаем — остывшим, судя по тому, что пар поднимался едва заметно. Друзья что-то говорили ему, толкали в плечо, пытались вовлечь в разговор, но Чонин только качал головой. Его лицо в свете ламп выглядело заострившимся, почти больным. В дальнем конце зала, за столиком у стены с фотографиями местных достопримечательностей, сидел человек, которого Минхо не видел раньше. Мужчина лет тридцати пяти, в белом свитере и очках с тонкой оправе. Он улыбался — широко, открыто, с той лёгкостью, которая бывает у людей, любящих свою работу или очень хорошо её выполняющих. Вокруг него собралась небольшая компания из подростков. Они слушали его, раскрыв рты, и смеялись над каждой шуткой. Минхо как раз разглядывал незнакомца, когда заметил, что Феликс — который, как он думал, остался в участке разбирать бумаги — сидит за соседним столиком, делая вид, что читает книгу. Помощник шерифа выглядел не в своей тарелке: постоянно оглядывался, крутил в руках ложечку и явно ждал, когда следователь его заметит. — Феликс? Ты тоже получил приказ «вливаться в общество»? Помощник шерифа виновато улыбнулся, отложил книгу и подвинулся ближе. — Шериф сказал, что вам может понадобиться компания. Чтобы не выглядело так, будто вы всех допрашиваете. Я должен был подойти сразу, но вы так сосредоточенно ели пирог... я не решился прерывать. — Я не «сосредоточенно ел», — возразил Минхо. — Я наблюдал. — Да, — Феликс кивнул, и в его голосе послышались нотки вежливого скептицизма. — Именно поэтому вы не заметили, что я сижу в двух метрах от вас уже полчаса. Минхо не нашёл что ответить. Он действительно не заметил. Это было плохо — слишком увлёкся, потерял контроль над обстановкой. — Ладно, — сказал он, отодвигая тарелку. — Раз ты уже здесь, помоги мне. Вон тот мужчина в белом свитере рядом с подростками. Кто это? Феликс проследил за его взглядом, и его лицо изменилось. Улыбка исчезла, сменившись выражением настороженности. — Ким Сынмин, — сказал тот тихо, почти шёпотом, чтобы никто не услышал. — Учитель биологии в местной школе. — Тот самый, с кружком «Юный натуралист»? Феликс кивнул. Помолчал, будто собираясь с мыслями, потом наклонился ближе. — Следователь, — начал он очень аккуратно, подбирая слова. — Я ничего не утверждаю, но вы же видели дела пропавших. Четыре человека за два года. Все — ученики местной школы. И все — из одного кружка. — Вы хотите сказать, что Сынмин... — начал Минхо. — Я хочу сказать, что я не верю в совпадения. Шериф считает, что дети сами ушли. Может быть, так и есть. Может быть, им просто было плохо здесь, но почему все — из кружка? Он замолчал, испуганный собственной смелостью, и отодвинулся обратно на свой стул. — Я просто обратил внимание, — добавил он тише. — Вдруг пригодится. Минхо перевёл взгляд на Сынмина. Учитель как раз отрезал кусок пирога и протягивал его одной из девочек — лет пятнадцати, с косичками и веснушками. Та взяла с такой благодарностью, будто он подарил ей не выпечку, а что-то гораздо более ценное. Внимание, заботу, то, чего ей, вероятно, не хватало дома. — Он часто их угощает? — Всегда, — ответил Феликс. — Говорит, у детей должно быть что-то, кроме серых будней. И они его обожают. Родители тоже. Даже шериф... Он не договорил. В этот момент Сынмин поднял голову и встретился взглядом с Минхо. Учитель улыбнулся — легко, приветливо. Поднял чашку в лёгком жесте, будто говорил: «Добро пожаловать в компанию». Следователь не ответил, но Ким, кажется, не обиделся. Он просто отвернулся обратно к своим ученикам, продолжил шутить и разливать чай. — Он знает, кто я, — сказал Минхо. — Здесь все знают, кто вы, — пожал плечами Феликс. — Город маленький. И он умный. Если он как-то и связан с пропавшими, то вряд ли выдаст себя за пирогом. — Ты думаешь, он связан? Феликс долго молчал, глядя на Сынмина. Его пальцы теребили уголок книжной обложки, и Минхо заметил, что он закусил губу — нервный жест, который никак не вязался с его обычной улыбчивостью. — Я думаю, — сказал он наконец, — что в этом городе слишком много секретов для такого маленького места. И что Сынмин — самый открытый человек из всех, кого я знаю. Он всегда улыбается, всегда готов помочь, всегда знает, что сказать. И меня это пугает. — Пугает? — Да. — Феликс посмотрел Минхо прямо в глаза. — Потому что я понятия не имею, что под этой улыбкой. И никто, похоже, не хочет узнавать. Он поднялся, забрал пустую чашку Минхо и направился к стойке, оставив следователя одного с остывшим пирогом и новыми вопросами. Вечер тянулся медленно. Люди приходили и уходили, столики пустели и снова заполнялись. Хёнджин так и сидел в углу, рисуя в блокноте, и ни разу не поднял головы. Чонин в конце концов встал, бросил на стол несколько купюр и вышел, так и не притронувшись к еде. Друзья окликнули его, но он не обернулся. Джисон за стойкой двигался механически, разливая кофе, убирая чашки, улыбаясь посетителям. Минхо видел, как его руки дрожат, когда он берёт кружки. Как он косится на дверь каждый раз, когда входит кто-то новый. Сынмин ушёл около десяти, когда в кофейне стало заметно тише. Его ученики разбрелись по домам, он попрощался с каждым лично. На выходе он столкнулся с Хваном, который наконец закрыл блокнот и собирался уходить. Они обменялись парой фраз — недолго, без улыбок. Хёнджин резко что-то ответил, отвернулся и вышел первым. — Спорят часто, — сказал Феликс, снова возникший рядом с подносом грязной посуды. — Сынмин пытался привлечь его в кружок, когда тот был младше. Джихо ходил, а Хёнджин — нет. Сказал, что не нуждается в том, чтобы кто-то учил его любить лес. С тех пор они не враги, но и не друзья. — Что сказал Сынмин Хёнджину сейчас? — Не слышал. — Феликс покачал головой. — Но Хван выглядел недовольным. Хотя он всегда выглядит недовольным, так что... Он не закончил. Кто-то позвал его из соседнего зала, и Феликс извинился, оставив Минхо снова одного. Следователь вышел из кофейни около одиннадцати. Дождь кончился, но воздух оставался влажным и холодным, обещая изморозь к утру. Он достал ключи, подошёл к машине — и заметил, что под дворником что-то белеет. Маленький клочок бумаги, сложенный вчетверо. На нём — аккуратный, почти каллиграфический почерк: «Спроси Джисона, где он был в ночь исчезновения Хэвон». Минхо огляделся. Улица была пуста — ни машин, ни прохожих. Только фонари мерцали на столбах, отбрасывая дрожащие лужицы света на мокрый асфальт, и где-то вдалеке лаяла собака — настойчиво, тревожно, как будто предупреждала о чём-то. Он повертел записку в руках. Бумага — обычная, из блокнота. Почерк — незнакомый, но уверенный, без исправлений. Тот, кто писал, не сомневался в том, что делает. В голове завертелись вопросы. Кому понадобилось отправлять анонимное послание? Почему именно Джисон? И — главное — зачем? Чтобы помочь расследованию или наоборот увести его в ложную сторону? Минхо сел в машину, положил записку на пассажирское сиденье и завёл двигатель. «Спроси Джисона», — снова подумал он, глядя на записку. Завтра он так и сделает. Оставалось только вернуться в мотель, выпить чего-нибудь горячего и попытаться уснуть, потому что завтра предстоял долгий день — и ответы, которые он получит, возможно, окажутся страшнее любых вопросов.