Цианид

Аластор убил человека в четверг. Это не было чем-то из ряда вон выходящим — четверги он вообще считал удачными днями. Тело, аккуратно расчленённое и разложенное по пакетам из плотной вощёной бумаги, отправилось в подвал, где холодильный ларь ждал своего часа. Он вымыл руки четыре раза. Сначала горячей водой с мылом, затем холодной, затем снова горячей, пока кожа на костяшках не покраснела, а под ногтями не осталось ничего, кроме стерильной чистоты. Аластор ненавидел грязь. Он ненавидел хаос. Он любил, когда всё лежало на своих местах — идеально, продуманно, вкусно. К семи вечера он уже сидел в своём любимом кресле у окна. Бордовый жилет сидел безупречно, галстук цвета запёкшейся крови был завязан идеальным виндзорским узлом. На журнальном столике стоял бокал с виски шестнадцатилетней выдержки, пахнущий торфом и дымом. В камине потрескивал огонь, хотя осень ещё не успела толком остудить воздух — но Аластор любил пламя. Оно напоминало ему о тепле живой плоти. Он сделал глоток, откинулся на спинку и прикрыл глаза. Комната дышала покоем. Дорогая мебель красного дерева, тяжёлые портьеры, приглушённый свет лампы под абажуром из слюды — всё это было его крепостью, его алтарём, его желудком, в котором переваривался внешний мир. А потом запахло миндалём. Аластор открыл глаза не сразу. Сначала он принюхался — инстинктивно, как зверь. Виски пах виски. Дым пах дымом. Но сквозь них пробивался тонкий, сладковато-горький аромат, которого здесь быть не должно. Цианид пахнет миндалём — это знает каждый, кто имеет дело со смертью. Но этот запах был другим. В нём чувствовалась не отрава, а что-то... выдохшееся. Словно открыли флакон духов, простоявший в заброшенном будуаре полвека. Он поднял веки. В кресле напротив него кто-то сидел. Аластор не вздрогнул. Его рука, державшая бокал, даже не дрогнула — сказывалась многолетняя выучка убийцы, привыкшего к неожиданностям. Но внутри, где-то под стальным каркасом рёбер, что-то сжалось. Не от страха. От узнавания. Перед ним был юноша. Лет двадцати, может, чуть старше — возраст трудно определить, когда лицо не тронуто ни временем, ни жизнью. Он был мертвенно-бледным. Не бледным, как больной или напуганный человек, а бледным, как лепесток магнолии, пролежавший между страниц книги сто лет. Кожа его, казалось, светилась изнутри, поглощая свет лампы и возвращая его обратно — мягко, жемчужно, неестественно. Волосы — золото. Не жёлтое, не пшеничное, а именно золото старой чеканки, тяжёлое и тёплое на вид. Они лежали волнами, небрежно зачёсанные назад, но несколько прядей падали на высокий лоб, смягчая строгость черт. Аластор вдруг поймал себя на мысли, что хочет убрать эти пряди пальцами — просто чтобы проверить, шелковистые ли они на ощупь. Глаза. Голубые. Но не небесные и не аквамариновые. Цвета льда над глубокой водой — прозрачные, холодные, с тёмным ободком по краю радужки, как у хищной птицы. Они смотрели прямо на Аластора, и в этом взгляде не было ни мольбы, ни страха, ни даже любопытства. Только спокойное, древнее знание. Так смотрит змея на мышь, которую ещё не решила съесть. Губы — пухлые, чётко очерченные, но совершенно бескровные. Они были чуть приоткрыты, словно юноша только что закончил говорить или собирался начать. Аластор медленно поставил бокал на стол. Звук стекла о дерево прозвучал как выстрел в мёртвой тишине комнаты. — Ты кто? — спросил он. Голос прозвучал ровно, даже лениво. Только кончики пальцев, сжимавшие подлокотник кресла, побелели от напряжения. Юноша улыбнулся. Это была странная улыбка — уголки губ поднялись ровно настолько, чтобы показать: он знает что-то, чего не знает Аластор. И это знание его забавляет. — А ты не боишься, — произнёс он. Голос у него оказался неожиданно низким для такой юной внешности, с лёгкой хрипотцой, как у певца, сорвавшего связки на высокой ноте. — Обычно люди кричат. Или молятся. Или хватаются за оружие. А ты спросил «кто». Это... освежает. Он пошевелился, и Аластор заметил то, от чего его дыхание на секунду прервалось. Юноша не сидел в кресле. Он парил в миллиметре над обивкой. Складки его одежды — старомодного костюма-тройки с атласными лацканами, явно из тридцатых годов — не касались ткани. А сквозь его грудь Аластор видел контур спинки кресла и тлеющие угли в камине. — Ты мёртв, — сказал Аластор. Не вопрос. Утверждение. — Очень, — согласился юноша и склонил голову набок. Движение было плавным, текучим, совершенно нечеловеческим. — Уже почти сто лет как. Скучно, знаешь ли. Никто не видит. Никто не слышит. А тут — ты. Сидишь в своём идеальном костюмчике, с кровью под ногтями, которую не смог отмыть до конца, и пьёшь виски с таким видом, будто владеешь миром. Аластор машинально опустил взгляд на свои руки. Ногти были чисты. Юноша рассмеялся. Смех у него был колючий, как осколки разбитого бокала. — Я вижу то, что ты прячешь, Аластор. Твоя душа воняет так же, как твой подвал. И мне это нравится. Аластор поднялся. Медленно, как хищник, почуявший чужака на своей территории. Он обошёл кресло, приблизился к призраку и остановился в шаге от него. Теперь он видел каждую деталь: тонкую голубую жилку на виске, которая не пульсировала; идеальную линию скул; ресницы — невероятно длинные, золотистые на кончиках, как у ребёнка. — Зачем ты здесь? — спросил Аластор тихо. Юноша медленно поднял руку. Аластор напрягся, ожидая прикосновения, но пальцы остановились в сантиметре от его щеки. Он чувствовал холод, исходящий от них, — не могильный, а какой-то электрический, как воздух перед грозой. — Я ищу, — прошептал призрак, и его голубые глаза вдруг потемнели, стали глубже, опаснее. — Ищу того, кто сможет меня... полюбить. Последнее слово он произнёс так, словно пробовал его на вкус. Как дорогое вино, которое оказалось отравленным. — Не повезло тебе с адресом, — усмехнулся Аластор, отступая на шаг. Его карие глаза, цвета жжёного сахара, блеснули в свете камина янтарём. — Я не умею любить. Я умею только... поглощать. Призрак снова улыбнулся. На этот раз в улыбке мелькнуло что-то острое, почти жестокое. — О, Аластор. — Он подался вперёд, и воздух вокруг него сгустился, запах горького миндаля стал невыносимо сладким. — Именно поэтому я выбрал тебя. Он назвал своё имя. Одно слово, упавшее в тишину как камень в колодец. — Люцифер. Аластор усмехнулся — криво, язвительно. Его шоколадно-каштановые кудри упали на лоб, и он резким движением отбросил их назад. — Люцифер, — повторил он, смакуя звуки. — Подходящее имя для того, кто пахнет цианидом. И что же ты хочешь от меня, падший? Чтобы я пал на колени и признался тебе в вечной любви? Боюсь, мой дорогой призрак, мои колени не сгибаются ни перед кем. Даже перед смертью. Люцифер медленно поднялся. Вернее, перетёк из одного положения в другое — его тело не подчинялось законам физики, гравитация не имела над ним власти. Он оказался так близко, что Аластор мог бы сосчитать его ресницы, если бы захотел. Запах миндаля усилился, смешиваясь с чем-то ещё — выдохшимся шампанским, пудрой, сладковатым тленом старых бальных залов. — Твои колени, может, и не сгибаются, — прошептал Люцифер, и его ледяные глаза встретились с карими глазами Аластора. — Но твоё сердце... О, твоё сердце уже дрогнуло. Я слышу. Оно бьётся чаще. Ты хочешь меня, Аластор. Хочешь так же сильно, как хочешь свежей крови на своих губах. Только меня нельзя съесть. И это сводит тебя с ума, не так ли? Аластор стиснул зубы. Желваки заходили под смуглой кожей. Он ненавидел, когда его читали. Он ненавидел, когда кто-то видел его насквозь. Но этот... этот призрак с ангельским лицом и дьявольским именем смотрел прямо в его душу, в ту гнилую, чёрную сердцевину, которую Аластор так тщательно прятал за безупречными манерами и дорогими костюмами. — Убирайся, — сказал он холодно. — Возвращайся в свой склеп, или где ты там обитаешь. Я не развлекаю мертвецов. Люцифер не двинулся с места. Вместо этого он медленно, очень медленно поднял правую руку. Аластор следил за движением бледных пальцев, как за лезвием ножа, занесённым над его горлом. Он ожидал, что рука пройдёт сквозь него, как проходят сквозь стены все призраки в дешёвых романах. Но этого не случилось. Пальцы Люцифера коснулись его плеча. Сначала Аластор почувствовал только холод. Не тот холод, что идёт от могильной земли или зимнего ветра. Это был холод отсутствия — словно в том месте, где призрачная ладонь легла на его бордовый жилет, исчезло само понятие тепла. Ткань промялась под невесомыми пальцами. Аластор смотрел вниз и видел это — видел, как чужая рука, бледная до полупрозрачности, лежит на его плече, как на живом. Тяжёлая. Настоящая. А потом пришло ощущение. Оно ударило его, как разряд электричества, — от точки соприкосновения по всему телу побежали мурашки. Кожа под тканью жилета вспыхнула жаром, хотя прикосновение оставалось ледяным. Это было невыносимо. Аластор, который за тридцать лет жизни прикоснулся к сотням людей — живым и мёртвым, трепещущим и неподвижным, — никогда не чувствовал ничего подобного. Словно сама вечность дотронулась до него. Он замер. Его тело окаменело. Дыхание сбилось — один раз, всего на один удар сердца, но этого было достаточно. Люцифер заметил. — О, — выдохнул призрак, и в его голосе прозвучало торжество. — Ты чувствуешь. Ты чувствуешь меня. Его большой палец медленно провёл по линии ключицы Аластора, скрытой под слоем дорогой ткани. Движение было почти нежным, почти любовным. Но в нём таилось что-то ещё. Собственническое. Голодное. — Ты горячий, — прошептал Люцифер, склоняя голову к плечу Аластора, почти касаясь губами его уха. — Как печь. Как адское пламя. Я сто лет не чувствовал тепла, Аластор. Ты даже не представляешь, какой ты... вкусный. Аластор медленно, преодолевая оцепенение, поднял руку и перехватил запястье Люцифера. Его пальцы сомкнулись вокруг бледной плоти, и он почувствовал её. Не холодный туман, не пустоту. Кожу. Гладкую, как старинный фарфор. Тонкую кость под ней. Люцифер был здесь. Материальный. Осязаемый. Настоящий. — Как? — голос Аластора прозвучал хрипло, почти грубо. — Как ты это делаешь? Люцифер расплылся в острой, как лезвие, и сладкой, как яд, улыбке. — Я могу позволить касаться себя только тому, кому сам этого пожелаю. Это моё единственное правило. Моя единственная власть над этим миром живых. И знаешь что, Аластор? Он подался вперёд, так что их лица оказались в дюйме друг от друга. Золотые волосы упали вперёд, почти касаясь смуглой щеки Аластора. Ледяные голубые глаза сияли в полумраке, как два осколка замёрзшего неба. — Я желаю, чтобы ты меня касался. Я хочу этого больше, чем упокоения. Больше, чем рая или ада. Я хочу, чтобы твои живые, горячие, грешные руки были на моей мёртвой коже. Прямо сейчас. Аластор смотрел на него, и в его карих глазах, разгорался опасный янтарный огонь. Он всё ещё сжимал запястье Люцифера, чувствуя, как под его пальцами не бьётся пульс. Мёртвое. Холодное. Но такое желанное, что у него сводило челюсть. Он хотел. Хотел впиться в эти пухлые, бескровные губы. Хотел запустить пальцы в золотые волосы и сжать их в кулак. Хотел попробовать на вкус этот проклятый миндаль. Хотел узнать, какие звуки издаёт призрак, когда его целуют — по-настоящему, жадно, до боли. Но Аластор не стал бы тем, кем он был, если бы поддавался желаниям. Он разжал пальцы и отступил на шаг. Затем ещё на один. Его лицо снова стало непроницаемой маской светского равнодушия, хотя сердце колотилось где-то в горле. — Интересный трюк, — сказал он, поправляя манжету рубашки. Движение было небрежным, но пальцы чуть заметно дрожали. — Но я не цирковая обезьянка, чтобы плясать под твою дудку, дорогуша. Ты хочешь, чтобы тебя касались? Найди кого-нибудь другого. Я не даю того, чего от меня ждут. Он повернулся спиной к призраку, подошёл к бару и плеснул себе ещё виски. Стекло графина звякнуло о край бокала — слишком громко, выдавая напряжение. Аластор сделал большой глоток, позволяя обжигающей жидкости прокатиться по горлу и заглушить вкус миндаля, который, казалось, въелся в его нёбо. За его спиной раздался тихий смех. Не обидный. Не разочарованный. Довольный. — Я никуда не уйду, Аластор, — пропел Люцифер, и его голос звучал уже откуда-то сверху, из тёмного угла комнаты, куда не доставал свет лампы. — Ты можешь притворяться сколько угодно. Можешь прятаться за своими язвительными словами и дорогими тряпками. Но я видел твои глаза, когда ты держал моё запястье. Ты уже мой. Просто ещё не понял этого. Аластор не обернулся. Он стоял у окна, глядя на ночной город, и сжимал бокал так сильно, что побелели костяшки пальцев. В отражении стекла он видел смутный золотистый силуэт, парящий где-то позади. — Добро пожаловать в мой ад, Аластор, — донеслось едва слышное, как дуновение сквозняка. — Я так долго ждал тебя. Свеча на каминной полке погасла сама собой. Запах горького миндаля медленно растворился в воздухе, оставив после себя только тишину и привкус чего-то неизбежного. Аластор стоял в темноте и впервые за много лет не знал, что делать дальше. Его плечо всё ещё горело в том месте, где к нему прикоснулась мёртвая рука. И это тепло — призрачное, невозможное, опасное — пугало его гораздо больше, чем любой живой человек.