Цианид

Аластор не спал три ночи подряд. Это было несвойственно его организму. Обычно он засыпал ровно через пятнадцать минут после того, как голова касалась подушки, — чистая совесть убийцы, не обременённого моральными терзаниями, работала лучше любого снотворного. Но теперь, стоило ему закрыть глаза, как перед внутренним взором вспыхивало золото волос и холодная голубизна глаз. Люцифер не исчез после первого появления. Он остался. Днём призрак был почти незаметен — лёгкая дымка в углу гостиной, смутный силуэт за плечом, когда Аластор брился перед зеркалом, отблеск света на пустом месте. Но с наступлением сумерек он обретал плоть. Не в буквальном смысле — плоти у него по-прежнему не было, — но его присутствие становилось плотным, осязаемым. И он говорил. Говорил постоянно. Его низкий, с хрипотцой голос вплетался в мысли Аластора, как ядовитый плющ оплетает ствол дерева, — медленно, неумолимо, до полного удушья. — Ты снова пересолил мясо, — заметил Люцифер на второй вечер, паря над обеденным столом и наблюдая, как Аластор нарезает ростбиф идеально ровными ломтиками. — Твоя жертва была нервной перед смертью. Адреналин портит вкус. Я знал одного повара в Париже, он говорил, что телятину нужно брать только от животного, которое умерло счастливым. Аластор медленно положил нож на стол. Его карие глаза, в которых сейчас плескался янтарный гнев, поднялись на призрака. — Ты был в Париже? — Я был везде, — Люцифер лениво повёл плечом, и складки его старомодного костюма колыхнулись, хотя ветра в комнате не было. — У меня было почти сто лет, чтобы обойти весь мир. Я видел, как горел Рейхстаг. Я видел, как тонул «Титаник». Я стоял на Голгофе, когда распинали Христа. Спойлер: всё было не так, как пишут в книгах. Аластор фыркнул и вернулся к еде. Он не доставит этому существу удовольствия видеть своё любопытство. Но краем глаза он заметил, как Люцифер опустился ниже, почти коснувшись поверхности стола, и теперь рассматривал его лицо с расстояния вытянутой руки. — Ты хочешь спросить, — прошептал призрак. — Я вижу, как вопрос вертится у тебя на языке. Спрашивай, Аластор. Сегодня я, так и быть, отвечу. Аластор прожевал кусок, вытер губы льняной салфеткой и откинулся на спинку стула. Его шоколадные кудри, обычно зачёсанные в строгую волну, сегодня были растрёпаны — он провёл рукой по волосам слишком много раз за этот вечер. — Как ты умер? Люцифер улыбнулся. Улыбка была медленная, как распускающийся ядовитый цветок, обнажающая ровные белые зубы и не обещающая ничего хорошего. — Яд, — произнёс он почти нежно. — В бокале шампанского. Мне был двадцать один год, и я был прекрасен, как грех. Кто-то решил, что я слишком прекрасен, чтобы жить. Или слишком опасен. Или слишком любим кем-то, кого любить не следовало. — Он сделал паузу, и его голубые глаза потемнели, как море перед штормом. — Я сам не помню точно. Столько лет прошло. Помню только вкус. Сначала — пузырьки, холод, праздник. Потом — горечь. Миндаль. А потом — темнота. Он замолчал, и в комнате повисла тишина, нарушаемая только потрескиванием дров в камине. Аластор смотрел на него и думал о том, что смерть от цианида — одна из самых мучительных. Несколько минут невыносимой агонии, пока яд блокирует способность клеток усваивать кислород. Ты задыхаешься, оставаясь в полном сознании. — Тебе было больно? — спросил он. Вопрос вырвался раньше, чем Аластор успел его остановить. Он никогда не спрашивал своих жертв о боли. Ему было всё равно. Люцифер моргнул. Впервые за всё время что-то дрогнуло в его совершенном, фарфоровом лице. — Ты первый, кто спросил, — сказал он тихо. А потом его губы изогнулись в усмешке. — Да, Аластор. Было адски больно. Хочешь, покажу? Он подался вперёд, и прежде чем Аластор успел отшатнуться, призрачные пальцы коснулись его виска. Мир взорвался. Аластор захлебнулся. Он не мог дышать — горло сжало спазмом, грудь горела огнём, перед глазами плыли чёрные круги. Он чувствовал вкус шампанского на языке — сладкий, праздничный, — и под ним смертельную горечь миндаля. Он чувствовал, как жизнь уходит из тела, как немеют конечности, как сердце бьётся всё медленнее, медленнее, ещё один удар — последний — и... Видение оборвалось. Аластор с грохотом опрокинул стул, вскочив на ноги. Он тяжело дышал, хватаясь за край стола побелевшими пальцами. Его смуглая кожа посерела, карие глаза расширились, а на лбу выступила испарина. Он чувствовал себя так, словно только что умер сам. Люцифер парил в воздухе напротив него, и на его лице застыло выражение странного, почти детского любопытства. — Теперь ты знаешь, — сказал он. — Каково это — быть мной. Аластор сглотнул. Во рту до сих пор стоял привкус миндаля. — Зачем ты это сделал? — Чтобы ты понял, — Люцифер медленно облетел стол и остановился в нескольких дюймах от него. — Я не нежный призрак, который ищет утешения, Аластор. Я — то, что осталось после того, как человека выпили до дна и выбросили, как пустую бутылку. Я зол. Я голоден. И я устал быть один. Он поднял руку и почти коснулся щеки Аластора. Тот стоял неподвижно, всё ещё приходя в себя после пережитого ужаса. — Ты убиваешь людей и ешь их плоть, — продолжил Люцифер шёпотом. — Ты думаешь, это делает тебя чудовищем? Ты даже не представляешь, что такое настоящее чудовище, Аластор. Чудовище — это тот, кого невозможно полюбить. Тот, кто обречён вечно смотреть на мир живых и не иметь возможности к нему прикоснуться. Его пальцы дрогнули. И опустились на скулу Аластора. Аластор замер. Он ожидал холода. Он ожидал электрического покалывания, как в прошлый раз, когда призрак коснулся его плеча. Но сейчас всё было иначе. Ладонь Люцифера была прохладной, как шёлк, и твёрдой, как живая плоть. Аластор чувствовал каждую линию на его пальцах, каждую фалангу. Он чувствовал, как большой палец призрака скользнул по его скуле вниз, к уголку губ. — Снова? — выдохнул он. — А что? Прикосновения, знаешь ли.., — прошептал Люцифер. Его голубые глаза горели в полумраке, как два осколка льда, подсвеченные изнутри. — ...Требуют усилий. Но для тебя... для тебя я готов. Его лицо было так близко. Запах горького миндаля окутывал его, проникал в лёгкие, смешивался с его собственным дыханием. Он видел каждую деталь: крошечную родинку под левым глазом, едва заметную сеточку голубых вен на висках, влажный блеск на нижней губе. Он хотел поцеловать его. Это желание ударило, как молния, — внезапно, ослепляюще, неотвратимо. Оно поднялось откуда-то из глубины живота, горячее и дикое, совершенно непохожее на холодный голод, с которым он выбирал жертв. Это был другой голод. Более опасный. Аластор отступил. Он сделал шаг назад, разрывая контакт, и ладонь Люцифера повисла в воздухе. Призрак медленно опустил руку, и на его лице промелькнуло что-то похожее на разочарование. Или на удовлетворение. Аластор не мог понять. — Ты боишься, — сказал Люцифер. Не вопрос. — Я не боюсь ничего, — отрезал Аластор. Его голос прозвучал резче, чем он хотел. — Тогда почему ты дрожишь? Аластор опустил взгляд на свои руки. Они действительно дрожали. Едва заметно, но достаточно, чтобы Люцифер это увидел. Потому что призрак видел всё. — Я не дрожу от страха, — сказал он, поднимая глаза. В его карих глазах, цвета жжёного сахара, вспыхнул опасный огонь. — Я дрожу от того, что хочу разорвать тебя на части. Съесть. Впитать в себя. И я не могу, потому что ты — ничто. Ты — воздух. Ты — мираж. Люцифер рассмеялся. На этот раз его смех был почти тёплым. — О, Аластор. — Он снова приблизился, и на этот раз Аластор не отступил. — Я не мираж. Я самое реальное, что с тобой когда-либо случалось. И ты это знаешь. Он протянул руку и коснулся груди Аластора — там, где под рёбрами билось сердце. Сквозь ткань рубашки и жилета Аластор почувствовал это прикосновение. Прохладное. Твёрдое. Живое. — Однажды, — прошептал Люцифер, — ты перестанешь сдерживаться. И тогда мы оба узнаем, что будет дальше. Он отступил, и его фигура начала таять, растворяться в воздухе, как утренний туман. Последними исчезли глаза — два голубых огня, которые продолжали смотреть на Аластора даже тогда, когда всё остальное уже стало прозрачным. — Спокойной ночи, мой дорогой каннибал, — донёсся шёпот из пустоты. — Увидимся во сне. Аластор остался стоять посреди комнаты. Огонь в камине догорал, отбрасывая на стены пляшущие тени. За окном шумел ночной город, живущий своей жизнью, не подозревающий о том, что в старом особняке на холме только что произошло нечто, чему нет названия. Он подошёл к бару, налил виски в чистый бокал и выпил залпом, не чувствуя вкуса. Потом ещё один. И ещё.