Цианид

Люцифер "проснулся" первым. Серый утренний свет сочился сквозь шторы, окрашивая спальню в бледные, размытые тона. Он лежал на боку, подперев голову рукой, и смотрел на Аластора. Тот спал глубоко, без сновидений — его лицо было расслабленным, шоколадные кудри разметались по подушке, длинные ресницы отбрасывали крошечные тени на смуглые скулы. Он был прекрасен. Даже сейчас, когда болезнь уже начала пожирать его изнутри. Даже с сероватым оттенком кожи и заострившимися чертами. Даже такой — умирающий, слабый, принадлежащий только ему. Люцифер протянул руку. Его пальцы дрожали — каждое прикосновение причиняло боль, словно он касался не кожи, а раскалённого металла. Но он не мог остановиться. Он никогда не мог остановиться, когда дело касалось Аластора. Он провёл кончиками пальцев по его лбу, стирая невидимые морщины. Спустился к виску, чувствуя, как бьётся под кожей пульс — слабый, неровный, но всё ещё живой. Очертил линию скулы, коснулся уголка губ. Боль была ослепительной. И восхитительной. — Мой, — прошептал он одними губами. — Только мой. Аластор пошевелился. Его веки дрогнули, и он открыл глаза — карие, глубокие, но сегодня какие-то мутные, словно затянутые пеленой. Он смотрел на Люцифера несколько секунд, пытаясь сфокусировать взгляд, и наконец узнал его. — Привет, — сказал он. Голос был хриплым, слабым. И всё равно поцеловал его. В уголок губ. Нежно, почти невесомо, словно боялся причинить боль — не себе, ему. Люцифер почувствовал, как внутри что-то дрогнуло. Не притворно — по-настоящему. Он смотрел на Аластора, на тёмные круги под его глазами, на серую кожу, на дрожащие руки, и чувствовал... что? Жалость? Любовь? Торжество? Всё сразу. — Я вижу, каково тебе, — прошептал он, и его голос дрогнул. — Я вижу, как я тебя убиваю. Но я не могу остановиться. Я так люблю тебя, Аластор. Так сильно, что это сводит меня с ума. Слова были искренними. Он действительно любил его — так, как умел. Так, как любит огонь, пожирающий всё на своём пути. Так, как любит бездна, затягивающая в себя всё живое. Аластор слабо улыбнулся. — Я знаю, — сказал он. Он попытался сесть, и мир вокруг него покачнулся. Перед глазами поплыли тёмные круги, к горлу подступила тошнота. Он замер, пережидая приступ, и медленно, опираясь о стену, поднялся на ноги. — Я сейчас, — сказал он. — Только умоюсь. Люцифер смотрел, как он идёт — шатаясь, цепляясь за мебель, как старик, хотя ему было всего тридцать. Каждый шаг Аластора отдавался в нём болью и... наслаждением. Он умирал. Медленно, мучительно, красиво. И это значило, что скоро они будут вместе. По-настоящему.

***

Аластор стоял перед зеркалом в ванной и смотрел на своё отражение. Из стекла на него глядел незнакомец. Когда-то красивое лицо теперь было серым, измождённым. Скулы заострились, щёки впали, глаза запали глубоко в глазницы. Шоколадные кудри потеряли блеск и висели тусклыми прядями. На шее, чуть ниже уха, темнел синяк — след ночных поцелуев. Он не помнил, когда Люцифер оставил его. Он смотрел на себя и ничего не чувствовал. Пустота. Та самая пустота, которая была с ним всю жизнь, пока не появился Люцифер. Теперь она вернулась, но другая — не холодная, а какая-то... уютная. Словно он уже был наполовину мёртв и это его устраивало. Он открыл аптечку, достал таблетки от головной боли и тошноты. Проглотил, запив водой из-под крана. Вода была холодной, но он почти не почувствовал этого. Когда он вернулся в спальню, Люцифера уже не было. Аластор, держась за перила, спустился в гостиную и тяжело опустился в кресло у камина. Огонь не горел — он не разжигал его уже несколько дней. В доме было холодно и сыро. — Вот. Голос раздался откуда-то сбоку. Аластор повернул голову и увидел Люцифера. Призрак был уже одет — простая белая рубашка, тёмные брюки, волосы небрежно зачёсаны назад. Он держал в руках поднос, на котором стояла тарелка с куриным бульоном и несколько сухарей. Он поставил поднос на столик у кресла и опустился на колени перед Аластором, оказываясь лицом к лицу с ним. Его голубые глаза смотрели с тревогой и нежностью. — Ты должен поесть, — сказал он мягко. — Пожалуйста. Ради меня. Аластор покачал головой. — Я не голоден. — Знаю. Но тебе нужно. Люцифер взял ложку, зачерпнул бульон и поднёс к его губам. От бульона шёл пар, пахло курицей, зеленью, чем-то домашним и тёплым. Аластор смотрел на ложку, на бледные пальцы, держащие её, на серьёзное лицо призрака. — Откуда ты умеешь готовить? — спросил он. — Я сто лет наблюдал за людьми, — Люцифер улыбнулся. — Я видел, как матери кормят больных детей. Как жёны готовят бульон для мужей. Я запомнил. А сделать... это не сложнее, чем двигать книги. Аластор приоткрыл губы, и Люцифер осторожно влил бульон ему в рот. Тёплая жидкость растеклась по языку, согревая горло, проваливаясь в пустой желудок. Это было... приятно. Он не ожидал. — Ещё, — сказал он. Люцифер просиял. Ложка за ложкой, он скормил ему весь бульон, перемежая с маленькими кусочками сухарей. Аластор ел медленно, вяло, но ел. И с каждой ложкой ему становилось немного легче — не физически, а как-то иначе. Словно вместе с едой в него вливалась чужая забота, чужое тепло, чужая любовь. Когда тарелка опустела, Люцифер поставил её на поднос и начал подниматься. — Подожди, — Аластор поймал его за руку. — Посиди со мной. — Я никуда не ухожу, — Люцифер улыбнулся и легко, почти невесомо, опустился на колени Аластора, лицом к нему. Его бёдра обхватывали бёдра Аластора, их лица были совсем близко. — Вот. Так лучше? Аластор кивнул. Его руки легли на талию Люцифера, чувствуя прохладу сквозь тонкую ткань рубашки. Он смотрел на него — на золотые волосы, на бледную кожу, на голубые глаза, в которых плясали искры, — и думал о том, что даже умирающий, он счастлив. По-настоящему счастлив. Впервые в жизни. Люцифер наклонился и поцеловал его в лоб. Губы были холодными, но прикосновение — нежным, почти благоговейным. А потом Аластор почувствовал это. Тепло. Волна тепла растеклась от места поцелуя по всему телу — мягкая, успокаивающая, живительная. Головная боль отступила, тошнота исчезла, перед глазами прояснилось. Он глубоко вздохнул — впервые за долгое время полной грудью — и посмотрел на Люцифера. Призрак изменился. Его кожа стала серой, почти прозрачной. Глаза потухли, потеряли свой яркий голубой блеск, стали блёклыми, как выцветшее небо. Он тяжело дышал — имитация дыхания, но сейчас она казалась настоящей, потому что он действительно тратил силы. — Что ты сделал? — спросил Аластор, и в его голосе прозвучала тревога. — Ничего особенного, — Люцифер слабо улыбнулся. — Просто передал тебе немного... себя. Своей энергии. Теперь тебе будет легче. — Но ты... — Я восстановлюсь, — перебил он. — Не так быстро, как обычно, но восстановлюсь. А ты... ты выглядишь уже лучше. Аластор смотрел на него и чувствовал, как в груди разливается что-то тёплое и острое одновременно. Любовь. Вина. Благодарность. — Зачем? — спросил он. — Зачем ты это делаешь? — Потому что я люблю тебя, — ответил Люцифер просто. — И я не могу смотреть, как ты страдаешь. Даже если это приближает меня к тебе... я не хочу, чтобы ты мучился. Он говорил искренне. Потому что хотел, чтобы Аластор сам выбрал смерть. Не от болезни, не от истощения, не от случайности. Сам. Осознанно. Из любви к нему. — Чего тебе хочется сейчас? — спросил Аластор. — Что я могу для тебя сделать? Люцифер задумался. Его прозрачные пальцы гладили плечи Аластора, едва ощутимо, как дуновение ветра. — Я хочу прокатиться на машине, — сказал он наконец. — Сто лет назад, когда я был жив, машин почти не было. Я видел их, конечно, за эти годы — но никогда не сидел внутри. Не чувствовал скорости. Это... интересно. Аластор улыбнулся. — Тогда поехали.

***

Машина была не новой, но хорошей — тёмно-синий седан, который Аластор купил несколько лет назад и почти не использовал. Он предпочитал ходить пешком или ездить на такси. Но сегодня, увидев, как загорелись глаза Люцифера при виде автомобиля, он порадовался, что не продал его. Люцифер оделся полностью — в свой старомодный костюм-тройку с атласными лацканами. Он парил над пассажирским сиденьем, в нескольких сантиметрах от кожаной обивки, и с детским восторгом разглядывал приборную панель, руль, рычаг переключения передач. — Это удивительно, — сказал он. — Столько деталей. Столько механики. В моё время всё было проще. Аластор завёл двигатель. Машина мягко заурчала, завибрировала, и Люцифер вздрогнул от неожиданности, а потом рассмеялся. — Она живая! — воскликнул он. — Я чувствую, как она дрожит. — Это просто мотор, — улыбнулся Аластор. — Для тебя — просто мотор. Для меня — чудо. Они выехали на трассу. Город остался позади, уступая место серым полям и голым лесам. Дорога была пустой — будний день, мало кто ездил за город в такую погоду. Аластор вёл спокойно, наслаждаясь ощущением движения, и краем глаза наблюдал за Люцифером. Призрак прилип к окну. Его глаза горели, губы были приоткрыты, он смотрел на пролетающие мимо пейзажи с таким выражением, словно видел мир впервые. — Я скучал по этому, — сказал он тихо. — По движению. По смене картинок за окном. Когда ты призрак, ты можешь перемещаться куда угодно, но это не то. Ты просто... оказываешься в другом месте. А здесь — процесс. Путь. Это другое. — Куда ты хочешь поехать? — спросил Аластор. — К морю, — ответил Люцифер, не задумываясь. — Я двадцать лет не видел моря. Не слышал, как волны бьются о берег. Не чувствовал запаха соли. — Ты и сейчас не почувствуешь, — напомнил Аластор. — Знаю, — Люцифер улыбнулся, но в улыбке была печаль. — Но ты почувствуешь. И я увижу это через тебя. Этого достаточно. Аластор кивнул и повернул на развилке — туда, где дорога уходила к побережью. Они ехали около часа. Люцифер рассказывал о своей жизни — о Париже, о балах, о женщинах и мужчинах, которых он соблазнил. О том, как однажды украл бриллиантовое колье у герцогини просто потому, что мог. О том, как танцевал на столе в кабаре, пока оркестр играл канкан. Аластор слушал и смеялся. Настоящим, живым смехом — впервые за долгое время. Ему было легко. Хорошо. Правильно. — Ты был ужасным человеком, — сказал он. — Я был великолепным человеком, — поправил Люцифер. — Просто мир был недостаточно велик для меня. Море появилось внезапно. Дорога поднялась на холм, и за ним открылась бескрайняя серо-синяя гладь, сливающаяся на горизонте с таким же серым небом. Волны с шумом разбивались о скалистый берег, вздымая фонтаны брызг. Ветер был холодным, пронизывающим, пах солью и водорослями. Аластор остановил машину на смотровой площадке и заглушил двигатель. Люцифер выскользнул наружу, даже не открывая дверь — просто прошёл сквозь неё, — и завис над краем обрыва, глядя на море. Аластор вышел следом. Ветер ударил в лицо, заставил поёжиться, забрался под плащ. Он подошёл к Люциферу и встал рядом, кутаясь в воротник. — Красиво, — сказал он. — Да, — прошептал Люцифер. — Очень. Он закрыл глаза и подставил лицо ветру. Его волосы развевались, хотя ветер проходил сквозь них, не тревожа. Он не чувствовал холода. Не чувствовал соли на губах. Не чувствовал, как песок забивается в ботинки. — Я хотел бы пройтись босиком по воде, — сказал он. — Как делал в детстве. У нас был второй дом на побережье. Я убегал туда каждые выходные и смотрел на закат. Волны были холодными даже летом, но мне нравилось. Я думал, что море — это единственное, что больше меня. Аластор слушал его и думал о том, как много он потерял, умерев так рано. Как много не успел. Как много теперь никогда не сможет. — Ты можешь смотреть на него сейчас, — сказал он. — И я с тобой. Люцифер повернулся к нему. В его глазах стояли слёзы — настоящие, живые, солёные, как море внизу. — Да, — сказал он. — Ты со мной. Это всё, что имеет значение. Аластор шагнул ближе. Ветер трепал его волосы, холод пробирал до костей, но ему было всё равно. Он смотрел на Люцифера — на его бледное, прекрасное лицо, на голубые глаза, полные слёз и любви, — и чувствовал, как слова поднимаются из самой глубины души. — Я люблю тебя, Люцифер, — сказал он. Не во сне. Наяву. Громко, чётко, так, чтобы слышали волны, и ветер, и серое небо. Люцифер медленно повернулся к нему. Его веки были полуопущены, ресницы дрожали. Он улыбнулся — нежно, светло, по-настоящему. По его щеке стекла слеза. Одна-единственная. Искренняя. Настоящая. Он не выдавливал её, не притворялся — она пришла сама, рождённая чем-то, что было сильнее его воли. Он быстро смахнул её, словно стесняясь, и ответил — тихо, чуть хрипло: — Спасибо, Аластор.

***

Они вернулись в машину, когда начало темнеть. Аластор завёл двигатель и выехал на трассу. Люцифер сидел рядом, молчаливый и задумчивый, но в его глазах горел странный огонь — предвкушение, смешанное с нежностью. — Ты хорошо водишь, — сказал он. — Спасибо. — А быстро ты ездил когда-нибудь? Аластор пожал плечами. — Пару раз. На пустых трассах. — А сейчас? — голос Люцифера стал тише, интимнее, словно он делился секретом. — Здесь пусто. Никого нет. Разгонись. Просто чтобы я почувствовал, каково это — скорость. Аластор колебался мгновение. Потом нажал на газ. Машина рванулась вперёд. Люцифер ахнул — притворно или искренне, Аластор не мог понять. Его глаза горели, губы приоткрылись, он смотрел на дорогу, улетающую под колёса, и смеялся. — Ещё! — попросил он. — Быстрее! Стрелка спидометра ползла вверх. Шестьдесят. Семьдесят. Восемьдесят. Дорога была пустой, ровной, манящей. Ветер свистел за окнами, мир за стеклом превратился в размытую полосу. — Ещё! — голос Люцифера звенел от восторга. — Я хочу почувствовать, как это — лететь! Девяносто. Сто. Сто десять. Машину начало слегка подбрасывать на неровностях, но Аластор держал руль крепко. Его сердце билось быстро-быстро, адреналин кипел в крови. Он чувствовал себя живым. Впервые за много недель — по-настоящему живым. — Ты великолепен, — прошептал Люцифер. — Ты создан для скорости. Для полёта. Для вечности. Сто двадцать. Сто тридцать. Впереди показался поворот. Аластор знал эту дорогу — поворот был крутым, почти под прямым углом. Он начал притормаживать, но педаль ушла в пол слишком легко. Слишком мягко. Тормоза не работали. Время замедлилось. Аластор увидел, как стрелка спидометра продолжает ползти вверх. Увидел, как приближается ограждение на повороте. Увидел, как в свете фар возникает другая машина — встречная, едущая прямо на него. Он повернулся к Люциферу. Призрак смотрел на него. Не на дорогу — на него. И на его лице была улыбка. Нежная. Ласковая. Любящая. — Прости, — прошептал он. — Но иначе ты бы не решился. Удар. Скрежет металла. Звон разбитого стекла. И тишина.

***

Аластор лежал на холодном асфальте и смотрел в небо. Он не чувствовал тела. Только где-то далеко, на грани сознания, пульсировала боль — тупая, глухая, уходящая. Вокруг него растекалась лужа крови — тёмная, почти чёрная в свете фар разбитой машины. Он умирал. И это было... спокойно. Лицо заслонило небо. Люцифер склонился над ним, и его золотые волосы сияли в темноте, как нимб. На губах играла та самая улыбка — нежная, ласковая, полная любви. Он протянул руку. — Идём, — сказал он. — Пора. Аластор попытался что-то сказать, но губы не слушались. Тогда он просто смотрел — как Люцифер берёт его за руку, как его пальцы смыкаются вокруг призрачных пальцев, как что-то внутри него сдвигается, отпускает, взлетает. И вдруг — лёгкость. Невероятная, ослепительная лёгкость. Нет боли. Нет тошноты. Нет холода. Нет страха. Только свобода. Только полёт. Только Люцифер, стоящий перед ним и протягивающий руки. Аластор посмотрел на свои ладони. Они были полупрозрачными, светящимися изнутри, как утренний туман. Он поднял взгляд на Люцифера. Тот шагнул вперёд и обнял его. Крепко. По-настоящему. Уткнулся носом в его шею и замер, дрожа всем телом. — Наконец-то, — прошептал он, и его голос срывался, ломался, плакал. — Наконец-то. Ты останешься со мной навсегда. Аластор застыл. А потом — обнял в ответ. Так же крепко. Так же отчаянно. Он прижимал Люцифера к себе, чувствуя его — не холодного, не призрачного, а тёплого, живого, настоящего. Такого, каким он был только во сне. — Я люблю тебя, — сказал он. — Я люблю тебя. Я люблю тебя. Он повторял это снова и снова, покрывая поцелуями его лицо — лоб, веки, щёки, губы. Сцеловывал слёзы, которые текли по бледным щекам. Гладил золотые волосы, чувствуя их мягкость, их тепло, их жизнь. Вокруг них уже суетились люди. Полиция, скорая, зеваки. Кто-то кричал, кто-то плакал, кто-то вызывал подмогу. Его тело — сломанное, окровавленное — грузили на носилки и везли в машину скорой помощи. Но он уже не был телом. Он был душой. Свободной. Лёгкой. Любящей. — Нам пора, — прошептал Люцифер, не разжимая объятий. Аластор кивнул. Они начали растворяться. Медленно, как утренний туман над морем. Сначала стали прозрачными их ноги, потом руки, потом плечи. Но они всё ещё держались друг за друга, всё ещё смотрели в глаза, всё ещё были вместе. Люцифер приподнялся в воздухе и прошептал Аластору на ухо. Его голос был бесконечно нежным, полным любви, хотя слова звучали как проклятие: — Увидимся в аду, моя любовь. Аластор улыбнулся. И в последний момент, прежде чем раствориться окончательно, впился поцелуем в его губы — жарким, живым, вечным. Их не стало. Только ветер пронёсся над местом аварии, пахнущий солью и горьким миндалём. Только волны вдалеке продолжали биться о скалы. Только серое небо смотрело вниз, равнодушное и вечное.

***

Рози узнала об аварии спустя три дня. Она сидела в своей гостиной, когда в дверь постучали. На пороге стоял полицейский — молодой, растерянный, не знающий, как сообщать такие новости. Он сказал, что Аластор разбился на трассе, что тормоза отказали, что он погиб на месте. Рози выслушала, кивнула, закрыла дверь. Она не плакала. Она давно разучилась. Вместо этого она подошла к бару, достала бутылку старого коньяка — того самого, что они пили с Аластором после удачных охот, — и налила полную стопку. Подошла к окну. За стеклом моросил дождь, серый и бесконечный, как всегда. — До встречи в аду, Аластор, — прошептала она в пустоту. Выпила залпом. И улыбнулась — горько, нежно, понимающе. Она знала, что он счастлив. Там, где бы он ни был. С тем, с кем он выбрал быть. А это — единственное, что имеет значение.

Конец