Цианид

Часть 1. Рай

Я родился в раю. Это не метафора. Поместье моего отца в Провансе называли «маленьким Эдемом» — и не без причины. Лавандовые поля простирались до самого горизонта, окрашивая мир в фиолетовый и серебряный. Виноградники спускались по пологим холмам к реке, где вода была такой прозрачной, что можно было сосчитать каждый камешек на дне. Старый каменный дом с голубыми ставнями стоял в тени платанов, которым было больше лет, чем нашей семейной фамилии. Меня звали Самаэль. Имя, доставшееся мне от деда, а ему — от его деда, и так далее, вглубь веков, туда, где история нашей семьи терялась в тумане крестовых походов и королевских дворов. Самаэль — имя ангела, имя яда, имя того, кто приходит перед смертью. Моя мать говорила, что это имя выбрало меня, а не наоборот. Теперь я знаю, что она была права. Я был третьим ребёнком и единственным сыном. Мои сёстры вышли замуж рано — за графов, за банкиров, за тех, кто мог приумножить состояние нашей семьи. Я же остался один. Наследник всего. Любимец матери, гордость отца, игрушка для всего мира. Деньги текли рекой. Я никогда не работал — сама мысль о работе казалась мне оскорбительной. Зачем трудиться, если можно просто существовать и получать удовольствие? Я просыпался поздно, когда солнце уже заливало мою спальню золотом. Завтракал на террасе, глядя на лавандовые поля. Читал, гулял, ездил верхом, посещал балы и приёмы. Жизнь была длинным, ленивым праздником, которому не было конца. И у меня было оружие. Моя внешность. Я не выбирал её. Она досталась мне по случайности генетики — от матери я взял золото волос и тонкие черты лица, от отца — голубые глаза и густые брови. Природа слепила меня из лучших кусков, как скульптор лепит статую, которую никогда не покажет публике — слишком совершенную, слишком вызывающую. Я знал, что красив. Мне говорили это с детства. Сначала няньки и гувернантки, потом — учителя и слуги, потом — девушки. О, девушки. Они смотрели на меня, как на произведение искусства. Как на что-то, что можно любить только глазами, не прикасаясь. Но я хотел, чтобы прикасались. Я хотел, чтобы меня любили. Не за лицо. Не за золото волос. Не за деньги, которые текли рекой. А за то, что внутри. Проблема была в том, что внутри была пустота.

Часть 2. Игры

Я начал играть с девушками рано. Лет в шестнадцать, кажется. Первая была дочерью нашего садовника — милая, веснушчатая, с волосами цвета соломы. Она смотрела на меня снизу вверх, когда я проходил мимо, и краснела до корней волос. Мне понадобилось три дня, чтобы она влюбилась в меня без памяти. Ещё неделя — чтобы я потерял интерес. Потом были другие. Дочь банкира. Племянница епископа. Две сестры из соседнего поместья — с ними вышло особенно забавно, они не знали друг о друге почти месяц. Баронесса, которая была старше меня на десять лет и учила меня тому, чего я не знал. Американка, приехавшая в Прованс за вдохновением — она писала стихи и посвящала их мне. Они все были одинаковы. Они смотрели на моё лицо. На мои волосы. На моё тело — идеальное, без изъянов, созданное для того, чтобы его желали. Они влюблялись в картинку. В образ. В то, что сами придумали. Никто не спрашивал, о чём я думаю. Чего боюсь. Что люблю. Никто не хотел знать Самаэля — они хотели владеть Люцифером. Это прозвище приклеилось ко мне ещё в детстве. Кажется, его придумала моя старшая сестра, когда я в очередной раз что-то разбил и отказался извиняться. — Ты как маленький дьявол, — сказала она тогда. — Люцифер. Имя прижилось. Оно подходило мне больше, чем Самаэль. Люцифер — светоносный. Падший ангел. Тот, кто был прекрасен и проклят. Я представлялся так всем новым знакомым. Самаэль остался для семьи и документов. Для мира я был Люцифером. И мир любил Люцифера. А Люцифер не любил никого. Я пытался. Правда, пытался. Каждый раз, когда новая девушка смотрела на меня влюблёнными глазами, я говорил себе: может быть, в этот раз. Может быть, она увидит меня настоящего. Может быть, я почувствую что-то в ответ. Но чувства не приходили. Только скука. Только пустота. Только желание двигаться дальше, к следующей, к новой, к той, которая наконец заполнит дыру в моей груди. Никто не заполнял. Гордость, говорила мать. Твоя гордость тебя погубит. Ты слишком уверен в себе, Самаэль. Ты думаешь, что весь мир у твоих ног, но однажды он покажет тебе зубы. Я смеялся. Что мир может сделать мне? Я богат. Я красив. Я молод. У меня вся жизнь впереди. Мне был двадцать один год.

Часть 3. Лилит

Её звали Лилит. Жена Адама — человека, с которым мой отец вёл какие-то дела. Адам был старше меня лет на пятнадцать, владелец текстильных фабрик, человек жёсткий, властный, привыкший получать то, что хочет. Его жена была полной противоположностью. Лилит была прекрасна той особой, увядающей красотой, которая бывает у женщин, слишком долго проживших в тени. Золотые волосы, точно мои, тёмные глаза, бледная кожа. Она двигалась, как сломленная танцовщица — грациозно, но с вечной оглядкой, словно ждала удара. Я встретил её на приёме в Лионе. Адам говорил о делах с моим отцом, а Лилит стояла у окна, глядя на дождь, и молчала. Я подошёл к ней просто от скуки — все остальные женщины в зале были мне знакомы и неинтересны. — Вы не танцуете? — спросил я. Она вздрогнула и посмотрела на меня. В её глазах было что-то, чего я не видел у других. Не восхищение. Не желание. Страх. И усталость. И что-то ещё — что-то, похожее на вызов. — Мой муж не любит, когда я танцую с другими мужчинами, — ответила она. — Ваш муж сейчас занят, — я улыбнулся своей лучшей улыбкой, той, что растопила не одно сердце. — И я обещаю вернуть вас в целости и сохранности. Она колебалась. Потом бросила быстрый взгляд на Адама — тот смеялся над какой-то шуткой моего отца и не смотрел в нашу сторону — и кивнула. Мы танцевали. Она была лёгкой, как пёрышко, но в её движениях чувствовалась скованность. Я спросил, почему. И она рассказала. Рассказала о муже, который контролирует каждый её шаг. О том, как он проверяет её переписку, выбирает ей платья, запрещает видеться с подругами. О том, как она мечтает о свободе, но не имеет ни денег, ни возможности уйти. О том, что она чувствует себя птицей в золотой клетке. Я слушал. И что-то внутри меня шевельнулось. Не любовь. Нет. Я не умел любить. Это было другое. Азарт. Вызов. Я смотрел на неё — несчастную, красивую, запретную — и думал: я могу получить её. Я могу доказать себе, что нет ничего, что было бы мне недоступно. Жена другого мужчины? Тем лучше. Жестокого, властного мужчины, который считает её своей собственностью? Ещё интереснее. Я начал ухаживать. Это была игра. Самая захватывающая из всех, в которые я играл. Мы встречались тайно — в садах, в маленьких кафе на окраинах, однажды даже в пустом театре, куда я провёл её через чёрный ход. Я говорил ей слова, которые она хотела слышать. Обещал свободу. Обещал счастье. Обещал жизнь, о которой она мечтала. Она верила. Она влюбилась в меня так же, как все остальные. Даже сильнее. Потому что я был не просто красивым юношей — я был её спасителем. Её выходом из ада, в котором она жила. Она уже планировала наше будущее — как она уйдёт от Адама, как мы уедем в Париж, как у нас будут дети. Дети. Я слушал её и чувствовал, как внутри растёт холод. Она говорила о детях, а я думал о том, что никогда не хотел их. Она говорила о любви, а я не знал, что это такое. Она говорила о будущем, а я жил только настоящим. Она меня не любила. Она любила образ. Того Люцифера, которого сама придумала. Прекрасного, нежного, спасающего. Она не знала, что внутри я пуст. Что я играю с ней, как играл со всеми остальными. Что она для меня — трофей, доказательство собственной власти над миром. Адам узнал. Конечно, узнал. Такие вещи всегда всплывают. Кто-то увидел нас вместе, кто-то донёс. Я не знаю, как именно это произошло, но однажды я получил приглашение. Бал в честь годовщины свадьбы Адама и Лилит. Пять лет вместе, писала она в записке, которую тайно передала мне. Пять лет ада. Приходи, я хочу видеть тебя. Я пришёл.

Часть 4. Яд

Бал был роскошным. Цветы, музыка, шампанское, смех. Лилит сияла в платье цвета тёмного вина, и я видел, как она смотрит на меня через весь зал. В её глазах была надежда. Любовь. Ожидание. Адам подошёл ко мне сам. Он был спокоен. Слишком спокоен для человека, чья жена спит с другим. Он улыбался, говорил о делах, о погоде, о моём отце. А потом предложил тост. — За мою жену, — сказал он, протягивая мне бокал шампанского. — За Лилит. За её здоровье. Я взял бокал. Шампанское искрилось в свете люстр, золотистое, как мои волосы. Я поднял его, глядя на Лилит. Она улыбалась мне — счастливая, не знающая, что происходит. — За Лилит, — сказал я. И выпил. Вкус был странным. Горьковатым. Я подумал, что шампанское испортилось. Поставил бокал и хотел отойти, но ноги не слушались. Грудь сдавило. Дыхание перехватило. Я упал. Помню потолок. Роспись — ангелы, облака, золото. Помню, как вокруг кричали. Как Лилит пробилась сквозь толпу и склонилась надо мной, плача, зовя по имени. Помню её лицо — искажённое ужасом, всё ещё прекрасное. Я хотел сказать ей что-то. Что я не любил её. Что мне жаль. Что она заслуживала лучшего. Но губы не слушались. Тело горело изнутри, словно я проглотил огонь. Цианид. Я узнал его по запаху. Горький миндаль. Миндаль, который я так любил в детстве. Перед глазами проносилась жизнь. Короткая, пустая, бессмысленная. Лица девушек, которых я обманул. Мать, которая говорила, что гордость меня погубит. Отец, который так гордился наследником состояния и семейного дела. Лавандовые поля Прованса. Солнце над виноградниками. Всё, что я имел, и всё, что я потерял. И одна мысль. Одна-единственная, яркая, как вспышка. Вот бы меня кто-то полюбил. По-настоящему. Не за лицо. Не за деньги. За меня. За то, что внутри. За мою отравленную, гордую, пустую душу. Настолько сильно, чтобы даже смерть не стала помехой. Потом была темнота.

Часть 5. Пробуждение

Я очнулся мёртвым. Это трудно объяснить тому, кто не умирал. Ты открываешь глаза — или то, что их заменяет — и понимаешь, что мира больше нет. Точнее, он есть, но ты в него не включён. Ты смотришь на живых, а они смотрят сквозь тебя. Ты кричишь, а они не слышат. Ты протягиваешь руку, а она проходит сквозь. Первые дни я провёл в отеле, где умер. Видел, как увозили моё тело. Видел, как плакала Лилит — искренне, горько, по-настоящему. Видел Адама, который стоял в стороне с каменным лицом, но в его глазах было удовлетворение. Он победил. Он отомстил. Я хотел злиться. Хотел мстить в ответ. Но не мог. Я был слишком слаб, слишком нов в этом состоянии. Я даже не мог покинуть здание. Шли дни. Недели. Месяцы. Я учился быть мёртвым. Первое, что я понял: я больше не чувствую. Не в том смысле, в каком не чувствовал при жизни — эмоционально. А физически. Я не мог ощутить, как дождь капает на лицо. Не мог вдохнуть запах цветов полной грудью. Не мог почувствовать вкус еды или вина. Не мог ощутить тепло солнца или холод ветра. Я стоял под ливнем, и капли проходили сквозь меня, не касаясь. Я смотрел на лавандовые поля, но не чувствовал их аромата. Я видел, как живые едят, пьют, целуются, обнимаются — и не мог понять, зачем они это делают. Я забыл, каково это. Осталась только дыра в груди. Та самая, что была при жизни. Пустота, которая отчаянно хотела быть заполненной. Любовью. Настоящей. Той, что видит душу, а не лицо. Моё лицо начало меняться. Сначала медленно. Кожа стала серой. Потом начала сползать. Я видел как гниёт моё тело. Как обнажаются кости. Как то, что было моей гордостью, превращается в кошмар. Я научился прятать это. Не сразу. Годы ушли на то, чтобы понять, как принимать тот облик, который я хотел. Прекрасного юноши с золотыми волосами и голубыми глазами. Того, кем я был до смерти. Того, кого могли полюбить. Но внутри я оставался гниющим скелетом. Внутри я был тем, чем стал. Когда я достаточно окреп, чтобы покинуть место смерти, я начал скитаться. Франция, Италия, Германия, Англия. Я видел войну — она не тронула меня. Видел, как умирают тысячи, и не чувствовал ничего. Я искал. Сам не зная что. Я пробовал вселяться в животных. Кошка. Первая была кошка. Я забрался в неё, почувствовал тепло, гибкость, биение маленького сердца. Это было... почти как жизнь. Почти. Я бегал по крышам Парижа, ловил мышей, грелся на солнце. А через день кошка умерла. Просто легла и не встала. Моя сущность выжгла её изнутри. Потом были собаки. Птицы. Лошадь — с ней было особенно интересно, я чувствовал мощь, скорость, ветер в гриве. Она умерла через несколько часов. Каждое животное, в которое я вселялся, умирало. Я был ядом. Я был смертью. Я был тем, чем меня назвали — Самаэль, ангел смерти. Я перестал вселяться. Не из жалости — я не чувствовал жалости. Из скуки. Смерть животных больше ничего мне не давала. Годы шли. Десятилетия. Я видел, как меняется мир. Как исчезает то, что было привычно, и появляется то, чего я не мог представить. Я наблюдал за живыми, как за спектаклем, в котором у меня нет роли. И ждал. Сам не зная чего.

Часть 6. Он

Я увидел его впервые спустя девяносто лет после своей смерти. Это было в Америке, в маленьком городке, названия которого я не запомнил. Серый день, дождь, пустые улицы. Я парил над мостовой, невидимый, скучающий, и вдруг заметил его. Молодой парень. Лет двадцати, может, чуть старше. Он шёл по улице, подняв воротник плаща, и дождь стекал по его шоколадным кудрям. У него был чуть вздёрнутый нос — такая милая, почти детская деталь. И глаза. Карие, тёплые, как у щенка, который смотрит на мир с любопытством и голодом. Я замер. Я видел тысячи лиц за девяносто лет. Красивых, уродливых, обычных. Ни одно не задело меня. А это — задело. Почему? Я не знал. Может быть, дело было в том, как он двигался — с грацией хищника, притворяющегося добычей. Может быть, в том, как он смотрел на прохожих — оценивающе, холодно, словно выбирал. Может быть, в том, что я почувствовал в нём родственную душу. Я последовал за ним. Он жил в старом доме на холме. Один. Ни семьи, ни друзей, ни любовников. Только он и его тёмные дела. Я наблюдал за ним днями, неделями, месяцами. Я видел, как он спит — раскинувшись на кровати, беззащитный, прекрасный. Как ест — медленно, смакуя каждый кусок, даже если это простая еда. Как дышит — ровно, глубоко, наполняя лёгкие воздухом, которого у меня больше не было. Я видел его первое убийство. Это было... искусство. Он не убивал в ярости или отчаянии. Он убивал, как художник пишет картину — тщательно, продуманно, с любовью к деталям. Я смотрел, как нож входит в плоть, как кровь течёт по смуглой коже, как гаснет свет в глазах жертвы. И чувствовал что-то, чего не чувствовал девяносто лет. Голод. Не к крови. Не к плоти. К нему. К этому мальчику с кудряшками и глазами щенка, который убивал с такой же лёгкостью, с какой я когда-то соблазнял. Я видел, как он ел человечину. Это должно было оттолкнуть меня. Когда-то я был человеком — может быть, пустым, но человеком. Мысль о каннибализме должна была вызвать отвращение. Но я не чувствовал отвращения. Я чувствовал... понимание. Он поглощал других, потому что сам был пуст. Как я. Он искал что-то, что заполнит его, и не находил. Как я. Он был мной. Только живым. Я начал копить силы. Девяносто лет я был призраком — слабым, едва способным двигать предметы, изредка пугающим людей ради забавы. Теперь у меня появилась цель. Я хотел, чтобы он увидел меня. Не как тень, не как шорох, не как холод в углу комнаты. Как того, кем я был. Прекрасного. Желанного. Того, кого можно полюбить. Это заняло годы. Я следил за ним, пока он взрослел, пока его кудри тронула первая седина, пока его глаза становились всё более усталыми и голодными. Я ждал. Я копил. Я учился становиться видимым, осязаемым, почти живым. И однажды, когда ему было тридцать, я был готов. Я выбрал вечер. Он сидел в кресле у камина, пил виски и смотрел на огонь. Такой красивый в этот момент — расслабленный, умиротворённый после удачной охоты. Я скользнул в комнату, принял свой лучший облик — золотые волосы, голубые глаза, пухлые губы, идеальное тело, — и сел в кресло напротив. Он открыл глаза. И увидел меня. Это был момент, ради которого я ждал почти век. Момент, когда его карие глаза расширились, а рука с бокалом замерла на полпути. Он смотрел на меня, и я видел, как в его душе происходит что-то, чего он сам ещё не понимал. — Ты кто? — спросил он. Я улыбнулся. — Люцифер, — сказал я. — Меня зовут Люцифер. Я не назвал своего настоящего имени. Самаэль — имя, дающее власть. Если бы он узнал его, он мог бы изгнать меня. А я не хотел быть изгнанным. Я хотел быть любимым. И я знал, что он полюбит меня. Потому что я видел его душу — такую же тёмную, такую же голодную, такую же отравленную, горделивую, как моя. Две пустоты, которые могут заполнить только друг друга. Я ждал сто лет. Теперь ожидание закончилось. Точка невозврата была пройдена. Конец предыстории.