Волчицы и кошки

Пальцы холодные в основании кудрей густых путаются, ногти короткие в кожу головы уставшей впиваются, потом на скулы наконец спускаются, расслабляются, отпускают. Дженнифер цокает нервно, от черепа своего, тонкой кожей обтянутого и густыми кудрями усыпанного, отстать решает наконец. Зевает. В белом вся, кудряшки светлые, глазки ясные, голосок бархатный, парфюм сладковатый, молочно-медовый, мягкий, приятный — всё учла, отработала, в единую композицию выстроила. Щёки горячие, от ветра февральского раскрасневшиеся, зубами острыми изнутри прикусываются, зажимаются, вовнутрь втягиваются. По-подростковому, по-смешному, по-тупому, по-инфантильному. Бьянки сфоткаться хочет, рожу смешную скорчить, может быть, даже язык высунуть. Бьянки вспоминает, что ей тридцать пять, цокает и блокирует айфон. У ворот готзала стоит, такси ждёт, мёрзнет и засматривается невольно, в темноту вглядывается. В глаза светлые, уставшие, от недосыпа почти хронического раскрасневшиеся вдруг шуба чужая бросается. Розовая. Дурацкая. Бьянки думает, что никогда в жизни бы не надела. Бьянки знает, что с удовольствием бы сняла. — Такси ждёшь? — Дженнифер кукольно-наигранному голосу показной уверенности придаёт. — Такси жду. Спокойно, хрипло, отстранённо даже. По значимости приоритеты расставила уже: сигарету выкурить, рилс в «инстаграме» досмотреть и потом, если в Москве взорвутся айфоны и закроются табачки, на красивую итальянку внимание обратить. Дженнифер, конечно же, не приоритетом быть не привыкла. Хочет когти выпустить, хвостом гордо вильнуть, но перед этим о ноги длинные слегка потереться, мол, прощу, если попросишь. Женщина не просит. Бьянки шипит почти. — Тебе как больше нравится — Анжи или Анжела? — бесцельно совершенно, щёку вновь прикусывая. Но Гома усмехается вдруг, глаза большие от экрана яркого отрывает, в лицо чужое, растерянное и светлое вглядывается и, кажется, совершенно искренне задумывается. — Мне без разницы, наверное. И так, и так нормально, — затяжку делает быстро, дым выдыхает в сторону заботливо почти, чтобы на Бьянки не попало. — А тебе? Дженнифер улыбается легко. Ямочки показывает, хотя ещё минуту назад хотела показать клыки. — Мне тоже без разницы. И Анжи, и Анжела классно звучит. Что-то ещё сказать хочет, но вдруг смех слышит. Хриплый, долгий, совершенно искренний. Пугается сначала. Шерсть дыбом встаёт, хвост трубой, когти наготове. — Я про твоё имя спрашивала, — улыбается широко, красиво, искренне настолько, что Бьянки при всём желании не повторит. Гома кудри тёмные поправляет, усмехается и ещё одну затяжку делает. Гома очаровывает. Всё внимание на себя перетягивает, центром чужой вселенной становится, ориентиром единственным, целью заветной. Как быка на тряпку красную кошку итальянскую на шубу розовую заставляет наброситься. Бьянки морщится. Язык шершавый нёбо сухое царапает больно. — Блять. Ей странно-неловко и густо-тоскливо. В клубок свернуться хочет, под кровать забиться, зашипеть обиженно, или что там обычно кошки делают. Язык прикусывает больно. На «битву» пришла с целью одной-единственной — любовь заслужить. У любви тяжеленные древесно-алкогольные духи, огромные карие глаза и дурацкая розовая шуба. *** В гостинице темно, холодно, пусто, тоскливо и депрессивно. Дженнифер вспоминает, что ей больше не пятнадцать, так что не романтизирует уже, мирится, на погодные условия соглашается, торговаться перестаёт. Дженнифер привычно за сигаретой тянется, колёсиком зажигалочки туда-сюда, лапками мягкими на подоконник высокий, язычком шершавым на фильтр сладкий. Прямо над зеркалом не самым чистым табличка покосившаяся «курение категорически запрещено», но Бьянки лишь хмыкает презрительно и отворачивается спокойно. Кошки ведь читать не умеют. Зато кошки, по всей видимости, умеют писать. Не очень хорошо, сумбурно, не особо складно — подушечки на лапках черствеют быстро, устают почти моментально, но всё-таки номер чужой находят. Глазки голубые, зоркие, в темноте светящиеся, номер чужой в контактах отыскивают всё-таки, коготки острые быстро-быстро по экрану бьют.

«Ты как?»

«Нормально. А ты?»

«Значит, и я нормально».

«Курю, кстати».

«И думаю о тебе».

«А ты чем занимаешься?»

«Тоже курю, но о тебе не думаю».

«Зря».

«В каком ты номере?»

«З10».

«Ахуеть».

«У меня день рождения 3 октября».

«Судьба?»

«Только что придумала?»

«Нет, правда».

«Могу паспорт показать, если в гости позовешь».

                   «Не надо. Я привыкла людям на слово верить». «Даже тебе». Дженнифер экран блокирует, губы облизывает, с подоконника лапки обратно на ковролин опускает. В грудной клетке тесной что-то противное ощущает, тяжёлое, липковатое, тянущее. Чувство шершавое, неприятное, цепляющее, как кошкин язык. Хмурится. Мысли из головы больной и кудрявой прогнать пытается, за дверь номера выставить, куда-нибудь подальше отшвырнуть пренебрежительно ровно так, как её сейчас отшвырнули. Как с котёнком маленьким и нашкодившим с ней обошлись. Бьянки злится, свирепеет, дышать часто-частно и поверхностно-поверхностно начинает. Ничего у неё не получается. В голове больной и кудрявой давным-давно мысли о кудрях других — тёмных, густых, к концам ближе выгоревших, как шерсть волчья. Бьянки на себя злится неконтролируемо — так, что кончики пальцев трясутся и кончики ресниц дрожат. У Дженнифер шипение тихое, клыки наружу, хвост трубой и лапка левая защитно вверх поднятая. В правой всё ещё зажигалка. Колёсико туда-сюда. Думает-думает-думает. О глазах, губах чужих, ладонях, ключицах — хаотично совсем, вспышками. Звука сообщения пришедшего не сразу слышит — мысли громкие слишком. Улыбается широко-широко — замурчит сейчас. «Паспорт хоть итальянский?»

«Ага».

«Честно».

«Ладно, показывай». *** У Бьянки по-кошачьи мягкая походка, но по-подростковому растерянные движения. У двери номера чужого застывает. Всматривается. Зачем-то ладонями бледными по дереву лакированному водит. Уверенность показная и безбашенность наигранная испаряются вдруг — зрителей ведь рядом нет. Снова ладонями по двери. Не стучит долго, у неё ведь лапки. Сглатывает. Решается. Дверь открывается медленно. У Анжелы огромные сонные глаза с белками красноватыми и веками усталыми, но мягкая лёгкая полуулыбка с вопросом немым и усмешкой застывшей. Бьянки сглатывает, шум в ушах слыша. Гома молчит по-прежнему, в зрачках напротив, несуразно и быстро бегающих, что-то рассмотреть пытается. Не выдерживает наконец, спокойно, размеренно: — У тебя вроде не только пальцы, а ещё и язык есть. Бьянки веки распахивает так широко, что их глаза теперь одного размера кажутся, откашливается, не понимает: — Так сразу? Мягкая улыбка на губах чужих вверх ползёт, ломаной и острой становится, хищной, опасной. Анжела шаг назад услужливо и вежливо делает, манеры демонстрирует королевские, царица же, ведьма, богиня. — Я про то, что можно не только переписываться, но и разговаривать, — дверь за Бьянки закрывает осторожно, беззвучно, странно, ведь капканы, хребет напополам ломающие, обычно с громким звуком захлопываются. — Справишься? Бьянки в ответ зубки свои малюсенькие показать хочет, но инстинктивно чувствует, что женщина напротив в ответ клыки длинные, остро заточенные, готовые в любой момент в тонкую шею впиться, продемонстрирует. — Расскажи, что на испытании было? — и кудряшку на пальчик тонкий сразу, и ухмылочку на губы сухие. — Ничего больше не рассказать? — бровь вверх слегка, но больше эмоций никаких, держится — красотка, умница, статуэтка. Бьянки не отступает, во вкус входит, азарт чувствует, хочется очаровывать-очаровывать-очаровывать, но получается только говорить-говорить-говорить. — Ну раз уж спрашиваешь… О себе можешь побольше. Чем занимаешься, что любишь, что не любишь, кто тебя дома ждёт — и всё такое, — подумав с секунду, добавляет язвительно: — Справишься? Анжела усмехается. Сонно, вяло, очаровательно. Она вообще часто улыбается, смеётся, эмоции проявляет ярко, как будто все проёбаные года наверстать стремится. — Так про испытание или про себя рассказать? — на провокацию очевидную не ведётся, в лице не меняется совсем, зато Бьянки подрагивать начинает — голос низкий в кончиках пальцев, в собственных непослушных кудрях запутанных, вибрацией лёгкой отдаётся. Кудри непослушные, зато Дженнифер для неё самой послушной девочкой стать хочет. — Для начала впустить, — вглубь комнаты заходит, пространство оценивает, на край кровати расправленной присесть хочет, но лишь глазками светлыми стреляет, приглашения ждёт. Послушные кошки ведь всегда рядом с хозяйкой ложатся, стоит ладонью рядом провести. Анжела чувствует. Анжела позволяет. Анжела на кровать сама присаживается и взглядом вторую её половину обводит. Бьянки садится. Хорошим девочкам ведь дважды повторять не нужно. — Прекрасно выглядишь, кстати, — голосом пискляво-высоким специально, Дженни ведь девочка-девочка кошечка-кошечка. — В гроб краше кладут. Гома ко всему настороженно, привычно-оборонительно, на расстоянии руки вытянутой. В номер впустила. К себе пока не подпускает. Бьянки не сдаётся. Обаянием, очарованием, напором — чем-нибудь точно сразит, ставки на себя любимую уверенно делает: — Точно в гроб? Может, в кровать сначала? Анжела цокает. Не очаровалась совсем, наповал не сразилась, под напором не прогнулась пока. — Может, — плечами острыми жмёт, значения не придаёт, отмахивается. — Под дудку твою скакать не буду, если что. Но музыку послушаю, интересно. Дженнифер вскипает моментально. Гома медленно всю её кожу содрала, кровь, причмокивая, выпила, сквозь артерии и вены грациозно пробралась. Теперь за окончания нервные как за ниточки тонкие дёргает. В детстве в куклы не наигралась, навёрстывает. — Не надо мне одолжение делать, — обиженно, резко, даже тональность слащавая на воинственную меняется, голос ниже становится. — Снизошла, блять. Самая взрослая, осознанная и проработанная. Гома с каждым растущим децибелом напрягается сильнее, пугается, тут же напасть готовится, укусить, наброситься. Взгляд от Дженнифер не отводит, зрачки расширяются чуть, уголки губ вверх ползут, только уже не плавно — ломано-переломано: — Есть такое, — губы пересохшие облизывает. — И я не делаю одолжений никогда. Анжела ни одной лишней реакции не выдаёт, затаивается, исподлобья смотрит зло, настороженно, устало — волчица ведь. Просто так не укусит. Повода ждёт. Но впервые за время долгое кусать не хочется. Хочется есть. Куски плоти отрывать аккуратно, косточки обгладывать, между ног сухожилий сведённых облизывать. — Раненая ты на самом деле, — Гома рядом присаживается, ближе двигается как бы невзначай, вид делает, что это всё согласие вынужденное, а не желание искреннее. — И ранимая. Бьянки ещё ближе — коленом к колену. К ней прямо льнёт. Губы приоткрывает намеренно: — Жалко меня? Приласкать не хочешь? И Анжела, вопреки законам жанра, заветное «хочу» так и не произносит. Бьянки ладонь сухую и тёплую на своей лапке мягкой ладошке потной чувствует, пальцы сама переплетает, мурашками мелкими-мелкими покрывается, когда пальцы выше по предплечью ползут медленно-медленно. Дженнифер жмурится. Кажется, дыхание даже задерживает. «Ты за двоих и дыши, раз такая крутая». Ладонь вдруг выше — по плечу уже, к шее. Бьянки думает, что это она ей по плечо, хотя пару минут назад казалось, что повыше даже. Маленькой её делает, бестолковой, беспомощной, инфантильной, истеричной, нетерпеливой, настоящей. Полустон-полувсхлип. Не выдерживает. Анжела отстраняется чуть, всматривается, пространство даёт. По миллиметру то, что сама отняла, возвращает услужливо, благородно. Капкан, хребет на две неравных части уже располовинивший, до комфортных размеров пытается расширить. Бьянки фыркает. Кошка одичавшая, наглая, смелая в последний момент волчицу испуганную за шерсть жесткую хватает. Пальцы холодные в основании кудрей густых путаются, ногти короткие в кожу головы уставшей впиваются, потом на скулы наконец спускаются, расслабляются, отпускают. Целует. Губ сухих и горячих своими быстро касается, отстраняется, касается вновь. Суетливо, чувственно, поверхностно — не кинематографично ни разу. — Люблю, — кудри тёмные за ушко заправляет, в это же ушко шепчет горячо-горячо быстро-быстро. Гома молчит. Кошку дикую обуздала, кажется, надрессировала, научила говорить на языке человеческом. — Я правым не слышу, — признаётся неловко, к себе ещё ближе тянет, на язык человеческий плевать уже, хочется язык итальянский своим обплести. — И слава богу. Анжела тянется. Кончиком носа чужого вздёрнутого касается, ладонями горячими на себя тянет, на колени свои усаживает. Бьянки сомневается сначала, Гома ведь сухая вся — косточка к косточке, но Дженнифер эгоистично жаждет, чтобы каждая косточка к косточке её, так что перелезает послушно. Колени острые под бёдрами своими чувствует ближе двигается. — Я обычно выпрашивать не привыкла, — Бьянки кончиками пальцев больших по лицу фактурному проводит, шрам на шее задевает, неровность кожи чувствует, Гома дёргается инстинктивно. — Если что. Анжела улыбается устало совсем, губы приоткрывает, голову киношно набок, глазками хлоп-хлоп два раза, актриса же. — Ты не выпрашиваешь сейчас. Ты требуешь. И губ дрожащих своими сухими касается наконец, долго, вкусно, уверенно. Бьянки парализует мгновенно, будто на кончике языка чужого яд смертельный, убийственный, самый-самый страшный. Язык в рот чужой впускает наконец, по зубам проводит, по дёснам, по внутренней стороне щёк покрасневших. Дженни в кудри тёмные, сухие, осветлителем сожжённые неграмотно, пальцами зарывается, ногтями полукольца красноватые на коже головы нежной оставляет, зубами о зубы звонко, в рот чужой полуписк, полустон, полувизг пускает. Целует-целует-целует. Поцелуями на подбородок опускается, на линию челюсти чёткую, ниже ведёт. Гома, как Дженнифер и думала, пахнет стереотипно-унисексово, терпко, пряно. Мускус, кедр, ваниль сладкая чуть-чуть совсем, орех мускатный, пачули, амбра. С ума сходит. Носиком маленьким в шею тоненькую утыкается. — Духи вкусные, — не сдерживается всё-таки, хотя комплименты делать ненавидит, любит только принимать. Гома по спине её поглаживает, по линии позвоночника, ниже специально не идёт. Образцово-показательная любовница. Действительно самая взрослая, осознанная и проработанная. — Спасибо, — ладонями тёплыми под ткань зипки свободной, у Бьянки мурашки тут же вместо отпечатков пальцев чужих на коже бледной остаются. — «Киллиан». — Я Дженнифер, — улыбается. Улыбается неуместно, глупо, несуразно. В отражение зеркала на дверце шкафа смотрит вдруг. На себя, на коленях у медиума-ведьмы-мага-проводника (кто же ты, блять, такая) сидящую, довольную, раскрасневшуюся, с глазами безумными и ладошками потными. Про другую Дженнифер вдруг вспоминает. «На меня не спихивай. Мы ей завидовали. Ей хотели быть. Не на ней. Так что разгребай сама». Анжела, во всей видимости, и лицо и спину держать устаёт, на кровать опускается, выдыхает сипло. Волчица клыки острые прячет, хвост поджимает, рычать перестаёт. Кошка одомашненная рядом ложится, носик влажный в ключицу острую, дыхание горячее на шею раненую. Гома напрягается тут же. Ушко навострила. Ждёт. — От кого ты защищаешься всё время? — шёпотом нежным, испугать боится, Бьянки не понимает даже, откуда в ней елейность эта показушная. Другая Дженни из зеркала выглядывает, смеётся заливисто, язык показывает. Бьянки сглатывает. — Не знаю, — честно, хрипло, в макушке светлой и кудрявой поцелуй быстрый прячет. — Лечить меня пришла? — Ага. Раны зализывать. — Ну и где же у меня раны? — Гома расслабляется немного, дышать глубже начинает, запах молока и мёда от чужих волос чувствует, вдыхает глубже. Кошки ведь всегда молоком пахнут. — Не знаю. Это ты мне скажи. Я вообще думала, ты холодная и надменная. Знаешь, волчица в овечьей шкуре, — ладонью к чужой тянется, перстень огромный красный без разрешения стаскивает, в руках вертит. Другая Дженнифер из зеркала вновь выглядывает, смеётся безумно-безумно и заливисто-заливисто: «Холодная и надменная, а сердце твоё вскипятила». — А в итоге что? Не волчица? — Анжела на шёпот мягкий-мягкий переходит. — Наоборот как будто, — задумывается искренне, палец берёт, перстень на место прежнее возвращает. — Овца в волчьей шкуре, получается. Так говорят вообще? Смех громкий номер тесный наполняет. Бьянки не понимает даже сначала, кто это — другая Дженнифер или её Анжела. — Говорят, наверное. Но вообще, я овца в овечьей. Так что расслабься. Гома передвигается осторожно, крадётся будто, на подушку наконец ложится. Дженнифер замирает. Положение меняет. Другая Дженни пропадает вдруг, в зеркале растворяется перед этим бросив колкое: «заебала, давай сама». Сама она не может. Они ведь породы разной, значит, врагами должны быть, значит, чувств любых, кроме раздражения и совсем чуть-чуть зависти, Бьянки испытывать не должна. Не должна, но последнее отдать готова, чтобы волчица дикая её губы обветренные кусала. Хочет думать, что для Гомы она не каждая вторая инфантильная модель-актриса-таролог-коуч, а хотя бы каждая третья. Подползает ближе. Об руку потереться хочет, чтоб погладили наконец. — Я тебя испачкала, — свой карандаш на чужой верхней губе замечает, тут же пальцем тянется, стирает осторожно. — Тебе, кстати, не идёт. Поярче надо. Другая Дженнифер цокает раздражённо: «Зато тебе прям идёт. Шлюший розовый. Косте не забудь спокойной ночи пожелать и сказать, что скучаешь». Реальная Дженнифер красивые голубые глаза закатывает и с красивых пухлых губ остатки косметики стирает. Анжела рот приоткрывает доверчиво и большой палец Бьянки прикусывает слегка. По подушечке языком горячим проводит. Волчица дикая руки лижет доверчиво, почти хвостом влияет, нового члена стаи признаёт. Кровать посередине комнаты, может ведь встать, но Дженнифер принципиально через Анжелу ногу перекидывает. Надеется, что выбесит, выведет, внимание на себя обратит, за бёдра схватить и к себе потянуть заставит. Но Бьянки реакции не получает никакой — ни взгляда, ни кивка, ни честно-живого «блять», между искусственно-белых зубов застрявшего. Хочет, чтобы к себе прижали, «останься» прошептали, чтобы она просто соглашалась, кивая вальяжно, а не на себе всё тащила. «У тебя мужик есть, чтобы инициативу проявлять. Если ты не забыла», — другая Дженни, естественно, не прокомментировать не может. Бьянки уже с кровати слезает раздражённо, когда чувствует, что ладонь тёплая за её лодыжку бледную хватается. — Ты обозревшая нахуй вкрай, — волчица гордая рычит почти, но больше демонстративно, на самом деле не злится не капли. — Свет выключи, раз вскочила. И возвращайся. Ну, если хочешь. Бьянки мурчит довольно, просьбу исполняет, рядом укладывается. Вновь куда-то между грудью и плечом тычется доверчиво. Хочет, чтобы за ушком почесали. — Дженни, — шепотом, будто сама стыдится того, что по имени к ней впервые. — Ты что делаешь? — Обнять тебя хоть хочу. Погладить. Усмешка тихая, неловкая, по-подростковому тупая и по-взрослому безысходная в воздухе повисает вдруг. — Погладить? Я тебе кошка что ли? Бьянки в сторону отворачивается. Показательно-обиженно, смешно-карикатурно. — Ты мне сука что ли, Анжел, — сквозь зубы сомкнутые. Но всё равно засыпает сразу почти, выключается, ведь сопящая рядом женщина все мысли в голове кудрявой на ноль поделила. «На ноль вообще-то делить нельзя», — другая Дженнифер, впрочем, в долгу не остаётся. Бьянки кошмары снятся. Зубы острые, слюна вязкая, морда злая, скалящаяся, пёсья. Внимательней всматривается — не пёсья, волчья. Красивая. Скуластая такая, фактурная, сухая. Гома молочно-медовый аромат на подушке чувствует, морщится, не понимает сначала, почему глаза открыла. Потом видит. Кошку свою к себе прижимает, за талию притягивает, темноту смолистую под рёбрами девичьими игнорирует. — Дженни, — шёпотом мягким, неуверенно, робко. — Дженнифер. Бьянки вздрагивает. Глазками голубыми хлопает непонимающе, попутно вспомнить пытается, почему у неё губы дрожащие и щёки влажные. — Ты плакала во сне. Потом притихла вроде. Другая Бьянки хозяйку не жалеет совсем, не признаёт, не уважает: «Видишь, даже лицо от неё мокнет». Дженнифер морщится. Бросает робко: — Волки снились. Пиздец. Бред какой-то. Гома за сигаретой тянется привычно уже, но ладонью левой руки запястье лапки чужой держит, сторожит, охраняет. — На бочок больше не ложись. Бьянки фыркает только, ближе двигается, на себя посмотреть вынуждает. Над Гомой нависает уже привычно. Другая Дженнифер настроена скептически весьма: «Ты её больше килограмм на десять. Чуть надавишь — и позвоночник в трусы посыпется. Кто будет собирать?» «Заткнись уже, блять. Ты и будешь». «Поняла, хозяйка. Целуй её уже». Шершавый кошкин язык в пасть волчью проникает осторожно. Другая Дженнифер их наедине оставляет наконец, понимает, что хозяйка в лапах верных руках надёжных, так что за неё больше не тревожится. Волчице полуглухой сердце незрячее прямо в зачерствевшие подушечки лап слепо отдаёт. «Дженни. Последнее!» «Чего ещё тебе?» «Она слышала, когда ты «люблю» сказала». *** Дженнифер курит чаще, спит меньше, матерится громче. Имя чужое в клетке грудной отзывается, внутренности на части рвёт, кровь вязкой делает — липкой такой, сладкой, сахарной. Перед зеркалом в ванной стоит, себя рассматривает — кожу потускневшую, веснушки бледные, глаза опухшие, кудри спутанные. У кошки шерсть намокла, ушки простыли, курить хочет. В телефон смотрит глазками голубенькими. Так и не подписала. «Потому что спросить надо было — Анжи или Анжела». Не соображает ничего уже. Перед лицом чужие карие глаза — настолько огромные, что своих голубых в зеркале запотевшем не видит вовсе. Полотенце на пол бросает. Фотографируется. Вспоминает, что она модель всё-таки. На тело голое в галерее смотрит сосредоточенно, оценить объективно пытается. Потом в зеркало глядит вопросительно. Другая Дженнифер кивает: «Пиздато. Скидывай». Фото с грудью голой и глазами испуганными отправляет всё-таки. «Прочитано» сразу почти. Гома из сети выходит, затем возвращается, печатает долго-долго. «И зачем мне это?».

«Мне теперь свои нюдсы огромными философскими текстами подписывать, чтобы ты оценила?»

«Попробуй». «Если серьёзно, не присылай мне больше такое». «Я странно себя чувствую». «И не дам той реакции, которую ты ждёшь».

«У меня в любом случае есть тот, кто оценит».

«Круто. Перешли ему».

«Бля».

«Хрень сказала».

«Можешь меня тоже на ревность вывести, если хочешь».

«У меня пока только на зависть получается». «Ты выводишься сама».

«Давай поговорим нормально?»

«Я оденусь, обещаю».

«Как хочешь». «Просто помни, что кроме того, кто в любом случае оценит, у тебя есть та, кто не воспринимает тебя только как тело». Бьянки телефон на кафель швыряет и мразью себя чувствует. Другая Дженнифер из зеркала выходит, на кафель ледяной усаживается, кудряшки светлые за ухо заправляет, хотя, если честно, предпочла бы заправлять кудряшки потемнее. На слёзы хозяйки не ведётся уже, не реагирует, как вариант нормы воспринимает. Ледяную голову на бледное плечо укладывает. Шепчет: «Зачем ты её обижаешь?» «Чтобы она не обидела меня первой». «Зай, тебе тридцать пять. Завязывай». Бьянки лапкой мягкой слёзки горькие вытирает, с айфона защитку треснутую снимает, в экран тупо пялит несколько секунд, а потом номер набирает всё-таки. Вместо поцелуев на лице своём красивом гудки считает. Кошки, судя по всему, считают только до двух. — Да, Дженни, — хрипло, гнусаво чуть, Бьянки ухом ближе жмётся, скучала ведь. — Привет, Анжел, — всхлипывая. — Привет, — растерянно. — Я тоскую по тебе зверски, — другая Дженнифер побыстрее обратно в зеркало прячется, не верит, что хозяйка всерьёз что-то честное спизданула. Гома выдыхает. Губу закусывает. И Бьянки, кажется, сквозь динамик слышит, как бьётся сердце чужое, взволнованное и горячее, в ушах бьётся. Вернее, в ушке. В левом. — Горе ты моё, — не размыкая губ искусанных, тихо-тихо, честно-честно. Анжела, в отличие от Дженнифер, голая и беззащитная не только на фотке из ванной. — Приедешь, кошка? — предлагает неуверенно. Кошка одомашненная, на кафеле холодном сидящая, вдруг хвостом кудрявым вилять начинает. *** У Гомы раны от отношений прошлых затянулись почти, шрамы остались глубокие, но думает, что залатать сможет. Совсем доверчивая стала, нежная, ласковая. Кошка одомашненная волчицу не боится совсем, с руки кормит, обнимает, перстень с пальца стягивает привычно. Гома не рычит больше, не кидается, не огрызается. Гома, кажется, себя совсем не узнаёт. Бьянки сигарету чужую с балкона выкидывает, вдаль глядит тоскливо, на самый край забраться хочет, ведь у неё ещё целых восемь жизней остаётся. Одну из девяти волчице дикой подарила. — Когда ты уже перестанешь мне больно делать? — Дженнифер своим взглядом коварным, но наивным показательно с чужим цепким и уставшим встречается. — Ты сама себе больно делаешь, — бросает показательно-равнодушно. Если бы камера Анжелу снимала, она бы главной злодейкой, тварью и сукой стала вмиг. Впрочем, в камере Анжела другая. И Дженнифер, конечно, бесится страшно. Но Дженнифер, конечно, не осуждает. Анжела хотя бы определилась. Анжела хотя бы изо всех сил изъёбываться не вынуждена, чтобы любовь зрительскую выпросить. Бьянки продолжает грустно, тоскливо, сопливо и слюняво: — Я бы хотела, знаешь, любви какой-то безусловной, принятия абсолютного. Чтобы кто-то понимал, что это может дать. У меня никогда такого не было. Гома засматривается на неё невольно. Мозг рациональный в каждой детали сомневается — в происхождении настоящем, в имени паспортном, в способностях экстрасенсорных. Зато сердце упрямое, гулкое, влюблённое Бьянки верит безоговорочно и слепо. — Я понимаю, — вместе с дымом сигаретным на улицу ночную выдыхает. Кошка оживляется: — Понимаешь, что дашь? Волчица в ответ только головой качает грустно, поникше, апатично совсем. — Понимаю, почему не было, — клыки белоснежные сами собой стачиваются. Конечно, ведь колдунья итальянская всегда в кармане сумочки внутреннем пилочку маленькую носит. Бьянки замолкает. От слов чужих синяки чёрные остаются. «Ты бы предпочла засосы красные?» Дженни сглатывает. Ладони чужой касается нежно. Так, как книги редкие трогают, экспонаты раритетные, стёкла хрупкие. Губы бледные разомкнуть не может. Хочет только чужие размыкать. Рот открывает-закрывает-открывает вновь. Сейчас не кошка красивая, а рыба полудохлая. Другая Дженнифер помогает, как может: «Вас с Настей мать быстрее рожала, чем ты это признание сопливое». — Да я хочу от любви к тебе задыхаться! От нежности. От желания рядом быть. А не от зависти ебучей, понимаешь? — вскрикивает почти, все голоса в голове непутёвой заткнуть хочет, даже завидует тому, что Анжи на одно ухо глухая. Гома улыбается. Истерически больше, нервно, ломано-переломано: — Я-то понимаю, кошка. Я всегда всё понимаю. И ты понимаешь тоже настолько, насколько способна понять. Это нормально, Дженни. Бьянки ближе тянется. Кончиком носа кошачьего о кончик волчьего трётся. — Я правда хочу хорошо к тебе относиться, — прямо в губы приоткрытые, сигаретами пахнущие. — Очень. — Ну ахуеть, — Гома ладонью сухой и тёплой за лицо чужое хватается, за подбородок к себе тянет властно, настойчиво, полукольца малюсенькие на щеках румяных оставляя. Своими губами горячими в чужие врезается, целует, языком губы сомкнутые и холодные раздвинуть пытается. «Рыба реально. Рот хоть открой». Бьянки приказ другой Дженнифер исполняет послушно. Никого, кроме другой Дженнифер и своей Анжелы, больше не слушает, к губам чужим льнёт, нежность пьёт глотками быстрыми, большими, жадными. Гома выдыхает шумно, пальцы в чужих кудрях длинных путает, кошкин шершавый язык своим языком облетает, вовнутрь толкается смело. Бьянки на себя её тянет, воедино слиться хочет, одним целым стать, в кошковолчицу превратиться. За губу верхнюю кусает больно, ранку красную оставляет. — Блять, — Анжела шипит, по бедру чужому ударяет не сильно. — Аккуратнее. И Бьянки, как по-настоящему взрослая и осознанная, ответственность за поступки свои берёт смело: — Это другая Дженнифер. «Ты ахуела?» Гома смеётся громко, отчаянно, безысходно, воет почти: — А ему что говоришь? Или раз со мной другая Дженнифер, ты не изменяешь? Бьянки замолкает вдруг. Сердце в рёбра тычется как собака недобитая. Как волчица полуглухая. — Ему ничего не говорю, — честно. Гома вновь к себе тянет, на этот раз нежно-нежно и медленно-медленно. Целует обе щёки сначала, потом носика розового и влажного кончик, веки зажмуренные, затем к губам приоткрытым наклоняется. — И не надо, — перед тем, как накрыть снова, шепчет. Гома под свитер рваный лезет, кончиками пальцев рёбра пересчитывает, мурашки за ней бегут быстро-быстро, не успевают. Бьянки дверь балконную открывает, чужие намёки считывать учится, на кровать укладывается наконец. — Поможешь? — свитер чужой выше тянет, Бьянки не соображает сначала, что от неё требуется вообще, потом доходит наконец, руки слабые лапки кошачьи вверх поднимает послушно. — Умничка, — губами одними роняет, потом губы эти же на ключицы тонкие, зубами бретели оттягивая. Другая Дженнифер зевает скучающе: «Тумбочка, кстати, недалеко совсем. Предложи, если что». Гома языком по молочно-медовой коже ведёт, губами припадает, затем языком снова. По слюне вязкой кончиком носа затем. И вновь целует нежно-нежно. Бьянки уже не знает, куда деть себя, куда спрятаться, чтобы от чувства нового на куски мелкие не разорваться. — Вкусная? — усмехается так тихо, будто с высоты огромной на спину упала, и весь воздух из лёгких вышибло, голос свой не узнаёт, пугается даже. — Ага, — хмыкает, к застёжке лифа белоснежного, тонкого и кружевного тянется, щёлкает. — Сахарная. — Сука. Пальцами большими по груди чувствительной, глазами чёрными почти в лицо чужое внимательно. Дженни в эйфории. Гома радуется, потому что если бы Бьянки увидела, какими глазами Анжела на неё смотрит, всё давным-давно поняла бы. Анжела поцелуями нежными ниже, по рёбрам, по коже живота бледного. Дженнифер втягивает тут же. Так, что Анжеле больно подбородком касаться, на кости лежит. Волчицы ведь любят косточки обгладывать. Бьянки спину выпрямляет, за каждым движением собственным следит. Гома бёдра дрожащие поглаживает, шепчет гнусаво чуть, мягко, нежно-нежно: — Хорошенькая же. Расслабься. Другая Дженнифер очаровывается, кажется, абсолютно: «Слышала? Мы хорошенькие». Гому чудачество чужое и зажатость лёгкая умиляют искренне. К пуговке джинсов тянется, медлит немного. — Ну ты мяукни хоть, — низ живота целует, кожу прикусывает чуть. «Видишь, за бочок цапнула всё-таки». — Мне хорошо, Анжи, — всхлипывая. — Пиздец как хорошо делаешь. Анжела улыбается довольно. Расстёгивает наконец. Бельё стягивает тут же. Колени острые целует, перед тем, как развести осторожно. Бьянки за колено разбитое вдруг стыдно слегка становится. — В купе ударилась, — поясняет тут же, похуй, что момент портит. — Умываться выходила, споткнулась. «И как ты, блять, дожила до своих лет?» Анжела не комментирует никак. Анжела ранки небольшой с кровью запёкшейся кончиком горячего языка касается. Раны зализывает. Ближе двигается, языком обводит осторожно. Бьянки стонет громко, другая Дженнифер шугается тут же, ведь с Костей такого не слышала никогда. Пальцы холодные в основании кудрей густых путаются, ногти короткие в кожу головы уставшей впиваются, потом на скулы наконец спускаются, расслабляются, отпускают. Гома за бедра к себе ближе тянет и языком волчьим вовнутрь толкается наконец. «Видишь, раны зализывает». Бьянки в кудрях чужих сухих, из-за осветления неграмотного чуть обломанных, путается, понимает, что больно делает, так что хватку ослабляет быстро. — Прости, — шёпотом предоргазменным. Глазами кошачьими голубыми с волчьими карими сталкивается. Губы кусает, щёки кусает, кончики пальцев в рот тянет уже, не выдерживает. Движения медленные, не хаотичные совсем, Гома, сука волчица такая, знает, что делает ведь. Ближе тянет, хотя ближе, кажется, некуда. В последний раз языком вовнутрь, вверх призывно. Другая Дженни возвращается. «Она хочет сказать «кончай», но рот занят. Так что я за неё говорю». И Бьянки другую Дженни и свою Анжелу слушается, конечно же. Кончает. Писк в подушке прячет, дрожью мелкой-мелкой и быстрой быстрой покрывается. Волчицу уставшую на себя за плечи тянет, целует долго, вкусно, вязко, остатки себя с губ чужих слизывая. — Майку сними, — шепотом уставшим, ладошками потными к себе ближе тянет. — И штаны. И всё, блять, сними, пожалуйста. Гома смеётся заливисто. Гома кошку свою домашнюю слушается, конечно. Дженни поцелуями ниже, быстрее, крышесноснее. Шрам на шее целует. Кожу огрубевшую языком горячим обводит. Гома ладони на плечи бледные кладёт и губами сухими бросает: — Не надо. — Всё в порядке, — по-детски совсем. — Ты красивая. — Я знаю. Не надо. — Мне не противно, — Бьянки не унимается, своё представление о любви аксиомой считает. — Я в курсе. Ты целуешь меня в самую уродливую часть моего тела, чтобы показать, что я действительно достойна нежности и любви. Я поняла, Дженнифер. Очень приятно и благородно. Спасибо большое, — настороженно уже, напасть готовится. — Ты заебала язвить, — зло, обиженно, но продолжает затем осторожно: — Больше не буду. Можешь взамен тоже поцеловать ту часть моего тела, которую считаешь самой уродливой. — Я и так язык твой постоянно целую, — с усмешкой короткой. Бьянки целовать не прекращает. Бьянки по коже грубой языком нежным ведёт, улыбается, полувсхлипывая, шепчет: — Он тебя самой сильной сделал, но самой красивой оставил. Веришь мне? Гома слезинки в уголках глаз карих смаргивает, молчит. — Ну я бы тоже себе не верила, — замечает резонно. — Но это правда. Бьянки ниже целует, губами дрожащими опускается, сердце, в ушах громко бьющееся, заткнуть навсегда хочет. Искренне хочет, чтобы в груди впервые зацвело что-то, а не сгнило. Гома больше всего на свете хочет, чтобы под рёбрами впервые не сжалось, а расслабилось. — Что ты делаешь? — Мурашки твои собираю. — Иди сюда, — Анжела всё ещё волчица загнанная — боится, скалится. — Целовать тебя хочу. Бьянки понимает всё. Но не спорит. Идёт. В ладони чужие падает. В её руках совсем маленькой себя ощущает, игрушечной, временной, неважной, незначимой, несерьёзной. Больше прилагательных не знает. Знает только, как в огромные карие глаза смотреть влюблённо. «Не хочет она тебя целовать. Контроль потерять боится просто». Пальцы переплетают, Гома, слова другой Дженнифер подтверждая, сама ладонь чужую бледную держит, ведёт, между ног к себе кладёт. Бьянки касается осторожно. Горячая. «Ну а какая должна быть? Холодная? Ты её пока настолько не довела, чтоб она сдохла». Дженнифер целует скулы острые, зубы сомкнутые, нос рельефный. Кончики пальцев на клитор кладёт. Шепчет вкрадчиво: — Так? — Угу, — навстречу подаётся, жмутрится, лишнего звука издать боится. Кончая, Гома понимает с ужасом, что раньше итальянку наглую просто хотела отучить кусаться. Сейчас — готова полюбить клыки. *** Дженнифер вновь пасть волчья снится, зубы прямо над трахеей смыкаются. Во сне убежать пытается, но кошки домашние от волчиц диких бегать не умеют, так что проснуться приходится. Хмурится. Своей Анжелы рядом не находит. Хмурится сильнее. К другой Дженнифер с вопросом обращается: «Где?» «В ванной». «Норм всё?» «Не совсем». Бьянки вскакивает испуганно, даже пледа на себя не накидывает — голая бежит. Ванная закрытая. В дверь стучится лапками маленькими, коготки выпускает острые. И слышит всхлип тихий, тяжелый, хриплый и сиплый. «Рот себе закрывает, чтобы сон твой драгоценный не потревожить». — Анжи! Дверь открой, блять! — итальянский темперамент провинциальная хабалистость наружу лезет. Открывает. Слушается. — Разбудила? — робко, сипло совсем, если бы губы дрожащие и мокрые не шевелились, подумала бы, что показалось. Дженнифер ком из горла ниже проталкивает: — Нет. После секса со мной женщины не плачут обычно, — взгляд растерянный на неё опускает, теперь не волчица дикая, а собака побитая. — Я как всегда не оправдала ожиданий, — трясётся вся, дрожит, шутить пытается, будто в последний момент маску надменности привычной на лицо от слёз мокрое натянуть спешит. — Что-то не так? — Бьянки тупее, чем сейчас, даже в начальной школе себя не чувствовала. — Нет, блять, у меня хобби после оргазма скулить и выть. Волчицей была в прошлой жизни. — Окей. Подожди. Давай по-другому. Что мне сделать, чтобы ты почувствовала себя лучше? — Ударь меня, опозорь, пришли видео, где тебя твой мужик трахает, а ты говоришь, что его любишь, когда кончаешь. Я не знаю, Дженни. Что-нибудь сделай, чтобы я тебя нахуй послала уже, — лбом, испариной покрытым, коленей острых касается, будто даже голову держать уже сил нет. — Чтобы я не смогла в очередной раз простить. Кошка домашняя в ноги к ней падает, чашки коленные целует, дышит громко-громко, хотя как можно тише быть хочет. Из грудины вырывает будто: — А я с самой собой тридцать пять лет живу, мне тяжелее. — Ты даже сейчас «а я», «а мне», — смеётся истерически. — Извини, Дженни, что я иногда хочу с тобой о себе поговорить. Бьянки обнимает её. На кафель рядом садится. И даже сейчас Гома полотенце махровое ей подаёт: — Подложи. Ты голая же. Дженнифер от нежности чужой ломается. Слёзы с щёк горячих пальцами большими вытирает, некоторые слезинки сцеловывет, аккуратно, слизывает. — Помурчать тебе могу в то ухо, которое слышит, — от безысходности уже предлагает. Гома улыбается грустно: — А потом что? В лоток научишься ходить и горшки цветочные не переворачивать? — Не знаю, Анжи, — сама всхлипывает, но слезам выход не даёт, впервые, кажется, хочет чужую драму прожить, а не свою собственную начинать. — Во мне самой, наверное, смысла особого и нет, и пользы никакой тоже нет, понимаешь? Анжела улыбается, запах молока и мёда от волос чужих чувствует, даже не морщится уже: — Я люблю, выходит, бессмысленных и бесполезных. Волчица дикая, уставшая, на плечо к кошке домашней укладывается осторожно. И клятву самой себе на крови даёт, что никогда не зарычит на неё больше. ***

«У меня в яндексе твой адрес остался».

«Мне удалять или нет?»

«Как хочешь».

«А ты хочешь?»

«Горе ты моё».

«То есть еду?»

«Едь». Бьянки на коленях чужих засыпает почти, устроилась удобно, голову кудрявую под поглаживания мягкие подставляя. Чувствует, что ладони чужие горячее, чем обычно. — Заболеваешь, — констатирует. — Похуй, — коротко. — Поздравляю с белым конвертом, кстати, — к бедру горячему жмётся ближе. — Ты ведь за меня не рада. — Нет, — признаётся честно. — Не поздравляй тогда, — ногти в кожу головы недумающей сильнее чуть. — Нет смысла. — Пытаюсь быть образцовой любовницей. — Я не просила тебя об этом. Тишина в ответ. Долгая, мучительная, вязкая. Сахарная. Дженнифер не хаотичная вовсе. Дженнифер просто изнутри раздробленная. — Если вдруг что, ты за двоих будешь? — с улыбкой честной, потому что другая Дженнифер сегодня отдыхает где-то. — Уходить собралась? — Не дождешься. Рано пока. Но предчувствие плохое. — Буду за двоих. И за троих буду. — Ну ты тоже много на себя не бери, — скалится, усмехается. — На дуэль-то, если что, тебя вызову. — Договорились, кошка. Гома методично молочно-медовые пряди распутывает. С участью своей горькой и трагичной мирится. Понимает, что так, как она хочет, её не полюбят никогда. А то, как хочет Дженнифер, и любовью назвать язык не повернётся. — Чего притихла? — Да размышляю просто. Тревожусь немного. — О нас? — В том числе, — Анжела смысла врать не видит, понимает, что у них в отношениях больных уже есть та, которая за двоих пиздит. — Я, кстати, вообще не переживаю. Всё же хорошо. Гома цокает. Снова «я». — У тебя вообще в голове дай бог полторы мысли, — не выдерживает. — Может быть. Зато все о тебе, — язык показывает. Гома смеётся звонко. Тянется. В уголок губ целует. За дисками ватными руку протягивает, в мицелярке смачивает, чтобы кошке её любимой до ванной не идти. Бьянки мурчит: — Влюблённая волчица уже не охотница? — Типа того. Не щурься. Влюблённая волчица кошку свою целует, за ушком гладит, спинку чешет. Шершавый кошкин язык в пасть волчью вновь проникает медленно. Звук стекла разбитого. Другая Дженнифер не выдерживает, зеркало в ванной разбивает, насовсем удаляется, перед этим ладошкой потной лапкам звериным помахав. Новая хозяйка когда-нибудь всё осознает и поймёт обязательно. Может, ещё сильнее способности экстрасенсорные расширит, как после сотрясения от мужа бывшего. «Аккуратней будь», — впервые не к кошке домашней, а к волчице раненой обращается напоследок. Гома не слышит. Гома уже имя чужое громко выстанывет.