— Ну да, — сквозь зубки оскаленные, по-девчачьи совсем, голоском инфантильно-высоким. — Ты у нас вообще во всём везучая. Гому вдруг до ужаса раздражать начинают и голосок высокий, и парфюм лактонно-медовый, и кудряшки мягкие, и ямочки глубокие, и коготки звериные, под нюдовым покрытием ногтей спрятанные, и зубки острые, блестящими губками бантиком прикрытые. — В любви невезучая, — признаётся без уколов всяких честно совершенно. — Ты же знаешь. Дженнифер знает.

Кошка одомашненная волчицу не боится совсем, с руки кормит, обнимает, перстень с пальца стягивает привычно. Гома не рычит больше, не кидается, не огрызается. Гома, кажется, себя совсем не узнаёт. Бьянки сигарету чужую с балкона выкидывает, вдаль глядит тоскливо, на самый край забраться хочет, ведь у неё ещё целых восемь жизней остаётся. Одну из девяти волчице дикой подарила.

Демоны над Лизой смеются звонко, голову запрокинув и кончик языка длинного прикусив. Демоны Лизу не слушаются и не слышат. Демоны под звуки бубна шаманского давным-давно отплясывают весело.

— Позволь мне боль твою прожить, — поцелуями быстрыми рот чужой очерчивает. — Попытаться хотя бы. Оля чувствует, как под искренностью и силой внутренней позвоночник пополам ломается, слезинки в уголках глаз скапливаются, кончики пальцев леденеют. У Оли не просто ранение пустяковое. У Оли сердца закрытый скольчатый перелом. Молчит, сглатывает шумно, руками скул чужих выступающих касается. Когда Николь рядом, ничего плохого случиться не должно. Так что боль её прожить, конечно же, позволяет.

— Не можешь по-другому, — большим пальцем по скуле ведёт. — Хорошенькая вся такая, слащавая, тошно аж. Холод чужой ладони перетекает и во взгляд пасмурный, и в слова громкие, но Якубович не ведётся. Якубович губу нижнюю прикусывает, глазами быстро-быстро хлопает и мягко-мягко просит: — Так научи меня плохому.