Стеклорез

Утро началось с запаха кофе и морозной свежести из приоткрытого окна. Дженнифер стояла у подоконника в гостиничном номере, обхватив ладонями тёплую кружку, и смотрела, как над Москвой поднимается мутное февральское солнце. Город просыпался нехотя, лениво, словно старый кот, не желающий вылезать из-под одеяла. Машины гудели внизу, дворники счищали ночной снег, а в воздухе висела та особая предрассветная тишина, которая бывает только в больших городах — не настоящая, а сотканная из миллиона приглушённых звуков. Она сделала глоток. Кофе был горьким, чуть пережжённым — в гостинице экономили на зерне. Но даже такой помогал проснуться. Сегодня — первое выездное испытание в Нижегородскую область. Где-то там, всего в сотне километров, был Арзамас — город, где жили её бабушка и дедушка по материнской линии. Она не видела их много лет, ибо жизнь закрутила ее в бесконечные разъезды, съёмки и проекты. Но сейчас, думая о предстоящей поездке, Бьянки чувствовала странное тепло в груди — и одновременно укол вины. Русская земля. Её корни. Место, где её магия смешалась с итальянской страстью и стала чем-то большим. Она помнила, как маленькой приезжала туда летом — запах укропа, нагретой солнцем земли, бабушкины руки, перебирающие травы для отвара. Сейчас всё было засыпано снегом, но сила никуда не делась. Она чувствовала её — глубокую, древнюю, молчаливую. Силу, которая звала её обратно. Дженнифер допила кофе, накинула пальто, поправила перед зеркалом объёмную ушанку — мех был мягким, тёплым, приятно касался щёк — и вышла в коридор. У автобусов уже толпились участники. Кто-то зевал, кутаясь в шарфы, кто-то энергично обсуждал предстоящее испытание, кто-то стоял в стороне, погружённый в себя. Дженнифер заметила Артёма — он стоял у дальнего автобуса, засунув руки в карманы чёрного пальто, и смотрел куда-то поверх голов, в серое небо. В его позе было что-то неподвижное, почти неестественное — словно он не мёрз, не скучал, не ждал. Просто существовал в этой точке пространства, как существует старый дуб или камень на перекрёстке. Она скользнула по нему взглядом и отвернулась. Сейчас не до него. Дорога заняла несколько часов. Бьянки сидела у окна, прижавшись виском к холодному стеклу, и смотрела, как Москва сменяется областью, а область — глухими заснеженными полями. Голые деревья чернели вдоль трассы, как трещины на белом листе. Редкие деревни проплывали мимо — покосившиеся дома, сизый дым из труб, одинокие фигуры в ватниках у колодцев. Всё это было странно знакомым и одновременно чужим — словно она смотрела старый фильм, который видела в детстве, но забыла сюжет. Словно её душа помнила эту землю, а разум — нет. Февраль здесь был настоящим — суровым, серым, с низким небом, обещающим снег. Дженнифер куталась в пальто и чувствовала, как внутри нарастает смутное беспокойство. Не страх. Предчувствие. Словно сам воздух здесь был пропитан чем-то, что ещё не случилось, но уже приближалось. Когда автобус остановился у старого дома на окраине Лукоянова, солнце уже перевалило за полдень. Свет был ярким, холодным — он заливал двор, заставляя снег искриться тысячами мелких огней. Дженнифер вышла, поправила ушанку, надвинув её почти на брови, и застегнула пальто до самого горла. Морозный воздух обжигал лёгкие, но ей нравилось это ощущение — оно бодрило, прогоняло сонливость, заставляло кровь бежать быстрее. Под ногами хрустел слежавшийся снег. Где-то далеко лаяла собака — протяжно, тоскливо, словно оплакивая что-то, чего ещё не случилось. Участников развели по разным комнатам временного штаба. Ей повезло — она оказалась в первой половине очереди. Ждать пришлось недолго, но каждая минута в этой маленькой комнате с обшарпанными обоями тянулась бесконечно. Она пила горячий чай из термоса и смотрела, как за окном медленно движется низкое солнце. Телефон забрали ещё перед выездом — обычная практика «Битвы», но сейчас Дженнифер чувствовала себя отрезанной от мира, запертой в этом странном месте, где даже время текло иначе. Когда за ней пришли, было ещё светло — но свет уже начал меняться, становясь золотистым, предзакатным. У крыльца её встретил Андрей Кислицин — ведущий с цепким взглядом и манерой говорить так, будто каждое слово имеет двойное дно. Рядом с ним стояли две женщины: пожилая и девочка-подросток, кутающаяся в слишком большую для неё куртку. Бабушка и внучка. Они смотрели на Дженнифер с надеждой и страхом одновременно — так смотрят на врачей, от которых ждут диагноза. Так смотрят на спасателей, которые могут вытащить из-под завала — а могут и не успеть. — Дженнифер, ваша задача — понять, кто изображён вот на этом надгробии. Бьянки подошла ближе. Снег вокруг плиты был расчищен, и тёмный камень резко выделялся на белом фоне — как чёрная дыра в реальности, как провал, в который можно упасть, если подойти слишком близко. На плите — фотография немолодого мужчины с седой бородой и внимательным взглядом. Фотография была странной, слегка неестественной — такие получаются, когда изображение обрабатывают через нейросеть. Слишком гладкое лицо, слишком правильные тени. Фальшивка. Она закрыла глаза. И почти сразу почувствовала: пустота. Энергия от плиты шла мёртвая, искусственная. Ни боли, ни памяти, ни следа жизни. Просто камень с картинкой. А лицо… Эрнест Хемингуэй. Она открыла глаза. Редакторы, видимо, решили проверить, узнают ли участники американского писателя в лицо. Что ж, разумно. Внутри дом встретил её темнотой и запахом. Пахло старым деревом, сушёными травами, чем-то кисловатым — не то квашеной капустой, не то старыми вещами, долго лежавшими без воздуха. Но под этим слоем бытовых запахов пряталось что-то ещё. Едва уловимое, на грани восприятия — как нота, которую слышишь не ушами, а кожей. Дженнифер медленно прошла по комнатам, прикасаясь кончиками пальцев к стенам, к косякам дверей, к выцветшим обоям. Она достала из сумки маленькую бутылочку с оливковым маслом — свой неизменный ритуал — и несколько капель упали в миску с водой, которую она попросила у бабушки. Масло растеклось по поверхности, образуя причудливые узоры. Она всматривалась в них, пытаясь увидеть то, что ускользало. Никаких призраков. Дом был чист. Но страх здесь был. Настоящий, осязаемый — он висел в воздухе, как плотная завеса, как дым от невидимого пожара. Липкий, холодный, с горьким привкусом бессилия. Он пропитал стены, мебель, даже воздух. Только источник его находился не в доме. — Тут нет ничего паранормального. Только страх и накручивание себя. В доме нет ничего. Я вам гарантирую. Дженнифер вышла на крыльцо, оставив их в тишине. Ветер ударил в лицо колючей снежной крупой. Она поёжилась, поправила ушанку, застегнула пальто потуже. И в этот момент её остановили — оператор подошёл ближе, камера наехала крупным планом. Синхрон. Она посмотрела прямо в объектив. Без привычной полуулыбки, серьёзно. Сейчас не было места игре. Сейчас была только правда — та, которую она видела. — Я никого в себя не вселяю. Во время испытаний выходит другая Дженнифер, — сказала она, и голос её звучал ниже, глубже, чем обычно. — Та, которая видит больше. Которая не боится сказать, что видит. Бьянки выдержала паузу. Ветер трепал мех на ушанке, снежинки таяли на ресницах. Оператор кивнул. Камера опустилась. Дженнифер уже собиралась идти к штабу, когда заметила её. На перилах, присыпанная снегом, лежала роза. Светло-жёлтая, почти кремовая, с плотным бутоном. Лепестки были холодными, но живыми — они не замёрзли, не поникли, словно цветок только что срезали и оставили здесь специально. Для неё. Дженнифер наклонилась и подняла её. Повертела в пальцах. Ровный срез на стебле — кто-то срезал её острым ножом, одним точным движением. Слабый фруктовый аромат — едва уловимый, но если принюхаться, можно было различить что-то похожее на спелый абрикос. Она сунула розу в карман пальто и быстро, не оглядываясь, пошла к штабу.

***

Участников собирали уже в сумерках. Возвращаться в Москву в тот же день не планировалось — съёмочная группа забронировала небольшую гостиницу на окраине Лукоянова. Дженнифер села у окна, достала из кармана розу и покрутила в пальцах. В тусклом свете салона лепестки казались почти белыми, призрачными. Она не могла отвести от них взгляд. — Каталина. Голос раздался с соседнего ряда — тихий, спокойный, как у человека, который говорит о погоде. Она вздрогнула и повернула голову. Артём сидел через проход, откинувшись на спинку сиденья, и смотрел куда-то в темноту за окном. Его лицо не выражало ничего — ни любопытства, ни удивления. Пустота. — Что? — переспросила она, и голос прозвучал резче, чем хотелось. Он медленно, словно нехотя, перевёл взгляд на цветок в её руке. Пожал плечами — едва заметное движение, почти незаметное. — Роза. Сорт «Каталина». Чайно-гибридная. Долго стоит. Почти не пахнет. Дженнифер почувствовала, как внутри что-то сжалось. Она сама не знала названия — цветок как цветок, мало ли какие бывают розы. А он знал. Сразу. С первого взгляда. — Откуда ты знаешь? — спросила она, и на этот раз голос прозвучал почти требовательно. Он посмотрел на неё — прямо, спокойно, без тени эмоций. В тусклом свете салона его глаза казались почти чёрными. — Видел такие раньше. И отвернулся к окну. Разговор был окончен — он дал это понять без слов, одним движением плеча, одним поворотом головы. Дженнифер смотрела на его профиль — резкий, словно вырезанный из тёмного дерева, — и чувствовала, как внутри закипает раздражение пополам с чем-то ещё. С чем-то, чему она пока не могла подобрать названия. «Видел такие раньше». И всё. Ни объяснений, ни подробностей. Словно этого было достаточно. Словно она не заслуживала большего. Она убрала цветок в карман и отвернулась к окну. Автобус мягко покачивало на неровной дороге. За стеклом проплывала зимняя ночь — чёрные поля, редкие огни далёких деревень, низкое небо без звёзд. Бьянки думала о том, как странно он это сказал. Не просто назвал сорт — произнёс это слово так, словно оно имело значение. Словно за ним стояла какая-то история, в которую её не посвящали. И от этого было тревожно. Словно она стояла на пороге комнаты, в которую её не приглашали войти, но дверь была приоткрыта — ровно настолько, чтобы она могла заглянуть и почувствовать себя лишней.

***

Дженнифер достался номер на втором этаже, с видом на заснеженный пустырь и одинокий фонарь, раскачивающийся на ветру. Комната была маленькой, с потёртой мебелью и обоями в мелкий цветочек — такие номера бывают в провинциальных гостиницах, где останавливаются командировочные и редкие туристы. Чисто, но безлико. Она скинула пальто, повесила его на спинку стула. Роза выпала из кармана и упала на пол — глухой, почти беззвучный стук. Дженнифер подняла её, покрутила в пальцах. В тусклом свете гостиничной лампы лепестки казались почти белыми. Она положила его на тумбочку у кровати и пошла в душ. Горячая вода смыла усталость, но не смыла странное, липкое чувство, которое поселилось где-то под рёбрами ещё там, в доме. Она стояла под струями, закрыв глаза, и снова видела тёмные углы, выцветшие обои, испуганные глаза бабушки. И розу. Жёлтую розу на белом снегу. Никаких призраков. Дом был чист. Но что-то там было. Что-то, что она почувствовала, но не смогла объяснить. Что-то, что смотрело ей в спину и ждало. Бьянки выключила воду, завернулась в полотенце и вышла в комнату. Легла в постель, выключила свет и уставилась в потолок. Сон не шёл. Мысли крутились по кругу: бабушка, внучка, Хемингуэй, роза, Артём, его спокойный голос — «Каталина». Откуда он знал? Где видел такие раньше? Почему запомнил название? И почему, чёрт возьми, её это так волновало? Она уже почти задремала, когда услышала звук. Тихий, едва различимый — скрип. Словно кто-то провёл пальцем по стеклу. Не в её номере. Где-то рядом. Может, в коридоре. Может, за стеной. Дженнифер открыла глаза и прислушалась. Тишина. Только ветер за окном гудит, завывая в проводах, да фонарь поскрипывает на столбе — мерно, как маятник. Она уже решила, что показалось, когда звук повторился. На этот раз ближе. Отчётливее. Словно кто-то медленно, очень медленно водил ногтем по стеклу с другой стороны окна. Скрип. Пауза. Скрип. Она села на кровати. Сердце забилось быстро, гулко, отдаваясь в висках. Второй этаж. За окном — пустырь. Там не могло быть никого. Просто не могло. Дженнифер встала. Босые ноги бесшумно ступали по холодному полу. Подошла к окну. Задержала дыхание. Резко отдёрнула занавеску. За стеклом — темнота. Фонарь качается на ветру, отбрасывая на снег дрожащий жёлтый круг. Пустырь пуст. Ни следов, ни фигур, ни теней. Выдох. Показалось. Усталость, нервы, чужая обстановка — обычное дело после таких съёмок. Она уже собиралась отойти от окна, задёрнуть занавеску и забыть об этом, когда опустила взгляд на подоконник. Там, с внешней стороны стекла, прижатая ветром к раме, лежала роза. Светло-жёлтая. Почти кремовая. С плотным бутоном. Вторая. Дженнифер замерла. Рука, держащая занавеску, побелела от напряжения. В ушах зашумело — кровь прилила к голове, мир на секунду покачнулся. Она медленно, очень медленно, словно во сне, открыла окно. Морозный воздух ворвался в номер, обжигая лицо, но она почти не почувствовала холода. Протянула руку и взяла цветок. Лепестки были ледяными, но живыми — они не замёрзли, не поникли, словно их только что срезали. Ровный срез на стебле. Слабый фруктовый аромат. И бирка. Крошечная белая бирка, прикреплённая к стеблю тонкой резинкой. Дженнифер сняла её, поднесла к глазам. На плотной влагостойкой бумаге аккуратным типографским шрифтом: «Rosa Catalina. Чайно-гибридная. Нидерланды». Каталина. Слово, которое два часа назад произнёс Артём в автобусе. Слово, которое она тогда услышала впервые. И вот оно — напечатанное на бирке, чёрным по белому. Подтверждение. Доказательство. Дженнифер закрыла глаза и попыталась почувствовать. Пальцы сжали стебель. Дыхание замедлилось. Она потянулась своим даром к цветку — так, как делала это сотни раз, считывая энергию предметов, мест, людей. И наткнулась на пустоту. Ничего. Ни лица, ни эмоции, ни даже смутного силуэта. Только холод. Только слабый запах полыни — и всё. Словно тот, кто оставил эту розу, знал, что она попытается его найти. И закрылся. Или словно сам цветок был пустым. Бьянки открыла глаза. Сердце билось быстрее. Она не могла его почувствовать. И это пугало больше, чем сама роза. Дженнифер захлопнула окно, задёрнула занвеску и отступила на шаг. В руке дрожала вторая роза. На тумбочке лежала первая — без бирки. Два цветка. Кто-то не просто оставил цветок. Кто-то хотел, чтобы она знала его название. Кто-то шёл за ней по пятам — от дома в Лукоянове до гостиничного номера. Кто-то знал, в каком она номере. Кто-то поднялся на второй этаж, обошёл здание, нашёл её окно и оставил розу, пока она была в душе. Пока она лежала и пыталась уснуть. Пока она была здесь, совсем рядом, за тонкой стеной. Кто-то был здесь. Сейчас. Может быть, всё ещё здесь. Она поднесла вторую розу к лицу. Слабый фруктовый аромат — абрикос. И что-то ещё. Едва уловимое, на грани восприятия — древесное, горьковатое. Полынь. Точно такой же запах она почувствовала там, в коридоре зала, когда тёмный силуэт сказал ей: «Здесь скользкий пол» — и ушёл в тупик, где не было выхода. В дверь постучали. Тихий, почти робкий стук — три коротких удара, пауза, ещё два. Дженнифер замерла. Розы в руках дрожали. Она медленно, стараясь не издавать ни звука, подошла к двери и прильнула к глазку. Коридор был пуст. Только длинный гостиничный коридор, тусклый свет ламп на стенах, ковровая дорожка с потёртым узором. И тишина — глубокая, вязкая, как снег за окном. Она резко распахнула дверь. Никого. Бьянки выглянула в коридор, посмотрела влево, вправо. Пусто. Только в дальнем конце, у лестницы, колыхнулась тень — словно кто-то только что свернул за угол и исчез в темноте. Дженнифер закрыла дверь, заперла на замок, привалилась к ней спиной. Сердце колотилось где-то у горла, гулко и часто. В руках — две розы. За спиной — запертая дверь. За окном — пустырь и фонарь. И где-то там, в темноте, — человек, который оставляет ей цветы. Она сползла по двери на пол и сидела так несколько минут, прижимая розы к груди и слушая, как колотится сердце. Потом встала, завернула обе розы в носовой платок, убрала в сумку. Легла в постель, но свет выключать не стала. За окном гудел ветер, фонарь скрипел на столбе, а где-то внизу, в ночной тишине, раздавались чьи-то тихие, осторожные шаги. Или ей это только казалось. Она слушала их до самого рассвета. И думала о слове, которое теперь не могла забыть. Каталина. Имя цветка. Имя преследователя. Имя, которое Артём Бесов произнёс так, словно знал его всегда.

За завтраком она сидела одна, ковыряя омлет и безвкусную кашу. Есть не хотелось. Хотелось спать. Хотелось понять. Участники постепенно подтягивались — сонные, помятые, кто-то с похмельем, кто-то просто невыспавшийся. Артём появился одним из последних. Взял только кофе, сел за дальний столик у окна, достал потрёпанную книгу в мягкой обложке и, казалось, полностью погрузился в чтение. Дженнифер смотрела на него поверх чашки с чаем. Чёрное пальто он сменил на тёмный свитер — простой, без намёка на стиль или желание понравиться. Волосы были чуть влажными после душа, прилипли ко лбу. Лицо — спокойное, безмятежное, как у человека, который спит по ночам и не слышит шагов за дверью. Или слышит, но ему всё равно. Или это он был там. В коридоре. За дверью. Он поднял глаза от книги — словно почувствовал её взгляд. Их глаза встретились. Всего на секунду. Две секунды. Три. Он не кивнул, не улыбнулся, просто посмотрел — спокойно, без тени интереса, — и снова уткнулся в книгу. Дженнифер отвела взгляд. В сумке у её ног лежали две розы. И один вопрос, который она пока не решалась задать.

***

Готический зал. Три дня спустя. Дженнифер стояла в полукруге участников и чувствовала, как холод старых стен пробирается даже сквозь одежду. Готический зал вечером был другим — тени на сводах шевелились в свете софитов, словно дышали. Где-то в вышине темнели старинные люстры, которые сейчас не горели. Только центр зала был залит резким светом. Она переступила с ноги на ногу. Рядом перешёптывались другие участники. Напряжение висело в воздухе — все ждали, чьи имена назовут. Марат Башаров вышел в центр. В руках — белый и чёрный конверты. — Первое испытание позади. Белый конверт — лучшему. Чёрный — тому, кто справился хуже всех. На экране включилась запись. Прозвучала оценка от бабушки с внучкой и Кислицина. Экран погас. — Белый конверт получает Артём Бесов. Дженнифер перевела взгляд на него. Когда прозвучало его имя, она заметила: уголки его губ дрогнули. Не улыбка — скорее, тень улыбки, едва уловимая. Но она была.  — Эта проверка была негуманна, — сказал он, и в голосе прозвучало что-то новое. Не равнодушие. Тепло. — Но мне приятно. Я благодарен. Она смотрела на него и думала лишь о розе. О том, как он назвал сорт в автобусе — «Каталина», — и отвернулся к окну. О том, что он единственный, кто знал название. О том, что цветы появлялись везде, где была она. И везде, где был он. Совпадение? Она сунула руку в карман. Там, завёрнутая в носовой платок, лежала одна из роз — та, что с подоконника в гостинице, с биркой. Она нащупала сухие лепестки и сжала их. Бесов был рад конверту. Он был рад победе. И он знал, что она нашла цветы. Знал — и молчал. Что, если это он? Что, если эти розы — его способ выбить её из игры? Заставить сомневаться, бояться, ошибаться? Умно. Холодно. И очень в его стиле — делать всё чужими руками, оставаясь в тени. Марат продолжил — чёрный конверт, испытание с ящиком. Но Дженнифер уже не слушала. Она смотрела на Артёма, который стоял в стороне, и думала о том, что у неё теперь есть не просто подозрение. У неё есть цель. Узнать, зачем он это делает. И остановить его.