целое

дима лежит на полу своей огромной московской квартиры в сумраке вечера и цветах города, падающих на стены из большого панорамного окна, прикрыв глаза. перед веками пляшут яркие световые пятна, а мысли цепляются одна за другую, не позволяя остановиться на какой-то одной. слишком много всего. и слишком громко внутри, хотя вокруг почти что полная тишина, но из-за нее только сильнее слышно все, что происходит в голове. кай не двигается, хотя спина уже затекла от неудобной и жесткой поверхности пола, но он не жалуется, ведь эти ощущения позволяют хоть что-то чувствовать. они доказывают, что он все еще живой, и что тело у него есть, настоящее, ощутимое, хотя и тупо болящее. это, наверное, единственное, что у него еще не отняли, не растворили и не оставили где-то в канаве вместе с остальными частями жизни. боль проходит по телу медленно, глухо, как отдаленный шум, и в этом есть что-то успокаивающее, потому что она никогда не будет врать, исчезать или притворятся чем-то большим, чем она есть. боль просто существует. и отвлекает. дима иногда чуть хмурится, будто пытается поймать какую-то одну мысль и удержать ее, но она ускользает, как и все остальные, растворяясь где-то на границе сознания и оставляя после себя только ощущение пустоты и собственного веса. в голове все вперемешку: париж, москва, альбом, чужие голоса, сообщения, которые он не открывает. сережа. наконец-то он все-таки приоткрывает глаза, чуть щурясь от света, и медленно оглядывается по сторонам. голова кружится, и окружающий мир ощущается сюрреалистичным и нереальным. квартира выглядит так, будто в ней давно никто нормально не живет: бутылки валяются прямо на полу, рядом какие-то фантики, пепел и недокуренные сигареты, а в воздухе стоит тяжелый запах табака, алкоголя и чего-то затхло-вонючего. это уже скорее похоже на притон, чем на адекватную жилую площадь. кай втягивает в себя этот воздух и даже не морщится, будто давно привык, и теперь это и есть его нормальное состояние. он честно не может вспомнить, когда в последний раз нормально спал, ел, или писал что-то, что не хотелось сразу удалить. все в его жизни застряло в какой-то мертвой точке.  и тут в голове резко, как помутнение, все-таки всплывает париж. там было легче. там он хотя бы мог дышать полной грудью, а здесь все как будто наваливается, давит со всех сторон, не оставляя даже шанса попробовать выбраться из этого состояния. и, самое главное… сережа. он ведь где-то здесь, в москве, но при этом ощущается бесконечно далеко, и от этого становится хуже, потому что дима приехал сюда только ради него. он сам сделал этот первый шаг, который дался ему невероятно тяжело, физически оказался ближе, чем был за последние несколько месяцев, и все равно почему-то находится сейчас в квартире один, будто ничего из этого на самом деле не происходит на самом деле, так что теперь он лежит, охваченный последствиями своих же иллюзий. и самое смешное то, что он не может понять, где, когда и как именно что-то сломалось. в какой момент их «рядом» перестало быть таковым, потому что сережа вроде бы реальный, и более того, может даже прямо сейчас также лежит у себя дома или ходит по знакомым улицам, но внутри все болит так, будто между ними не просто километры, а что-то гораздо хуже. что-то, что вообще не измеряется расстоянием. телефон рядом, дима знает это даже не глядя, потому что уже слишком много раз тянулся к нему и так же быстро отдергивал руку, как будто там находится то, с чем он просто будет не в состоянии справиться. иногда кай все-таки нехотя обращает внимание на то, как экран вспыхивает, и каждый раз это ощущается как маленький удар. сообщения есть, они никуда не деваются, просто он их не открывает. либо же в редких случаях открывает, отвечая максимально сухо и чуждо. и это так глупо, как будто он пытается убедить самого себя, что если так делать, то его проблемы перестанут быть реальными и исчезнут.  но одновременно с этим ловит себя на мысли, что чего-то ждет. хотя это не выглядит как ожидание в привычном смысле. скорее фон, постоянное внутреннее напряжение, что в любой момент должно что-то случиться, и это что-то всегда связано с сережей, даже если он сам себе пытается объяснить, что нет, ничего не должно и никто никому ничем не обязан. ему стыдно, что он ничего не делает, просто лежит здесь и смотрит в это непроявленное потом, в котором майс почему-то должен появиться сам, без его участия, как будто это вообще возможно. но он просто по-человечески запутался и ему просто по-человечески плохо. «если бы он хотел, то был бы здесь». эта мысль появляется как защита и попытка упростить все до чего-то примитивного, но так же резко ломается, потому что слишком быстро следом приходит другая, от которой уже не так легко отмахнуться: «а почему я сам не пошел?» и ответа на нее нет, хотя, правильнее сказать, есть, но он слишком неудобный и честный. дима все еще не до конца уверен в том, что его не ждали, хотя мозг и настойчиво подкидывает ему эти мысли, из-за чего от них сложно избавиться. просто сережа… несмотря на их во многом схожесть, он ведь всегда был немного другим. более открытым миру, более легким в общении. он мог просто войти в разговор, в компанию, в жизнь — и его сразу принимают. все вокруг всегда говорили, что именно он отвечает за медийную часть их дуэта, и это было правдой. но почему-то именно это и делало диму еще более одиноким. он видел, как сережа просто растворяется в обществе, как у него получается быть везде и сразу, а для димы при этом как будто не остается ни единого места, куда можно было бы примкнуть, при этом не чувствуя себя лишним. и он никогда не говорил сереже об этой проблеме напрямую, потому что это не было чем-то, что можно легко объяснить вслух, да и к тому же, казалось неловким. так что, это ощущение, что дима немного не из этого мира, чужд ему и всегда стоит чуть в стороне, даже если физически находится внутри происходящего, просто всегда было с ним.  и сейчас, понимая, что майс тусуется в другой компании и существует так, будто вселенная для него не кончается на одном человеке, как для него самого, дима окончательно закапывает себя в это чувство. ему даже не приходится придумывать причину. она сама складывается из всего, что он уже видел и не раз додумывал. когда в жизни димы появился сережа, сначала это ощущалось как что-то почти невозможное, как сбой в его привычной логике одиночества. рядом с ним все выглядело иначе, дима словно расцвел, и в какой‑то момент действительно позволил себе подумать, что возможно, это тот самый человек, с которым ему больше не придется постоянно чувствовать себя инопланетянином, что может быть, наконец‑то есть кто‑то, рядом с кем он не будет выпадать из пространства. но это чувство очень быстро стало сложнее, потому что привязанность, которая между ними складывалась по мере развития их дружбы и чего-то большего, оказалась чем‑то чересчур сильным, и даже созависимым. а подобные отношения назвать спокойными всегда довольно-таки сложно. и теперь, оглядываясь назад, дима уже не до конца уверен, были ли эти мысли когда‑то правдой, или он просто слишком сильно захотел в них поверить и придумал все сам себе, чтобы не быть одному в очередной раз. возможно, он не настолько нужен, как ему когда-то казалось. и от этого не появляется злость или обида, только тяжелое принятие, с которым он даже не спорит, потому что спорить попросту не с чем. но на самом деле это ничего не меняет. чувства к майсу не становятся слабее, наоборот, они только сильнее врастают в него, как что‑то неизбежное, то, от чего невозможно отказаться. кай иногда думает, что это похоже на болезненную и лихорадочную преданность, где он сам уже не понимает, любовь это или просто зависимость, что разрушает изнутри. дима готов отдать ему все, без остатка. всю свою суть, тело, душу, внутренности… просто взять, вывернуть наизнанку и вложить сереже прямо в руки, как есть, не пряча и не оставляя ничего про запас. потому что внутри и так не осталось ничего, что хотелось бы удержать при себе. потому что метафорически он и так уже целиком принадлежат сереже — бери, не жалко, бери, сколько нужно. хотя каждая его часть одновременно сопротивляется в попытке не потерять себя до самого конца, и одновременно тянется с той же силой, и это рвет изнутри. но в этом противоречии и была суть.  и, конечно, он скучает. скучает, скучает, скучает. скучает так, что это уже не мысль и не чувство, а постоянное состояние, вросшее в него, как фон, который невозможно заглушить ничем. хотя, наверное, вернее сказать, что он не просто скучает. дима медленно разлагается изнутри в его отсутствии. честно, он хотел бы знать, чувствует ли сережа хоть что‑то похожее. есть ли в нем хоть какая‑то трещина от его отсутствия, хоть какое‑то беспокойство, хоть что‑то, что доказывало бы, что ему тоже хотя бы чуточку не все равно. потому что дима не хочет быть единственным, кто так живет этим и потихоньку разваливается изнутри. любовь к сереже ощущается не как чувство, а как симптом, и если вскрыть его грудную клетку, там окажется не сердце, а чужое имя, выцарапанное изнутри. возможно, это не только про майса. это и про него самого, про то, что он всегда был таким, слишком восприимчивым и живым. и если однажды дима начнет полностью разрушаться от этого, он даже не сможет никого обвинить, потому что это всегда было его выбором — так чувствовать, так любить, так держаться за то, что его же и ломает. не выдержав и не до конца контролируя себя, кай с трудом поднимает спину с пола и находит телефон потной ладонью, на ощупь подтягивая к себе и беря в руки. экран загорается слишком ярко, что режет по глазам, и он хмурится от этого холодного света, пока пальцы сами находят нужную переписку. у него есть ощущение, что там может быть что‑то важное.  сережа  18:31 ты мне уже несколько дней не отвечаешь все ок?  сережа 20:50 дим ты в москве? че не сказал?  неприятный ком подступает к горлу, а руки потряхивает.  сережа знает. дима почти сразу отбрасывает телефон в сторону, будто тот обжигает, и зарывается лицом в ладони, сильно зажмуриваясь и до боли прикусывая губу. он уже не может понять, от чего именно ему сейчас хуже — от того, что сережа написал, или от осознания, что дима все это время в глубине души на самом деле ждал того, что тот узнает. дыхание сбивается, становясь неровным, и где‑то между этим он чувствует, как истерика заметно подступает, а потом резко накрывает с головой. слезы выступают сами, не спрашивая разрешения, горячие и злые, и он даже не пытается их остановить, просто сидит так, уткнувшись в ладони. чувствует, как они срываются и текут по лицу параллельно с этим дурацким ощущением беспомощности. кай не понимает, почему его так ломает, но контролировать это уже не в силах, так что просто позволяет себе упасть в эту бездну самокопания. он сгибается сильнее, и слезы идут уже не аккуратно, а смешиваются вместе с соплями и потом, особенно когда он трет лицо. издает хриплые вдохи, которые застревают где‑то в горле из‑за недостатка воздуха, и в итоге выглядит так, будто задыхается. дима даже не пытается это как‑то спрятать, потому что никто его все равно не видит. телефон снова вибрирует где‑то рядом. кай сначала не реагирует, но звук настойчиво повторяется, и тогда он все‑таки поднимает голову, взгляд мутный от слез и картинка плывет, так что ему нужно несколько секунд, чтобы вообще понять, на что он смотрит. звонок. сережа. дима просто смотрит, не двигаясь и позволяя этому моменту растянуться. но не предпринимает даже попытки ответить, а просто продолжает глазеть, пока экран наконец не гаснет. спустя несколько минут глупого залипания на него, кая все‑таки отпускает. настолько, что даже рыдания постепенно сходят на нет. он тяжело моргает, заново возвращаясь в ненавистную реальность, и какое‑то время просто тупо пялится перед собой в одну точку.  медленно в голову приходит достаточно ясная мысль — нужно встать и попробовать дойти до ванной, чтобы сделать хоть что‑то, что приведет его в чувство. дима упирается ладонью в край кровати, пальцы чуть скользят, и только со второй попытки ему удается нормально подняться, но даже тогда тело не до конца слушается, ноги подкашиваются, плохо держат равновесие, и ему приходится на секунду замереть, чтобы не грохнуться обратно. диму мутит, в голове все еще шумит, а в висках неприятно тянет, и каждый шаг отдается внутри тяжестью. но он все равно продолжает медленно, на автомате идти, одновременно цепляясь взглядом за предметы вокруг, будто они могут помочь удержаться в сознании. почему‑то сейчас коридор кажется длиннее, чем обычно. наконец он почти доходит до ванной и уже тянется рукой к выключателю, когда в квартире внезапно раздается громкий звонок в дверь. кай замирает. сначала он даже не уверен, что это было на самом деле, может, просто показалось, ведь у него вполне могла начать ехать крыша из‑за этого состояния. но спустя пару секунд звонок раздается снова, уже чуть громче, не оставляя ему возможности сделать вид, что ничего не происходит. дима не двигается, напряженно вслушиваясь. но игнор, кажется, больше не работает, и приходится признать, что за дверью действительно кто‑то стоит. может, это вообще не сережа. эта кажется почти что облегчением, за которое он тут же цепляется, потому что так проще сделать шаг вперед, не думая о последствиях. выдыхая в последний раз, он наконец неуверенно сдвигается с места, приближаясь к двери и не отрывая от нее взгляда, словно она в любой момент может снова издать этот страшный звук. оказавшись перед ней, дима замирает еще на секунду, давая себе последний шанс развернуться и уйти обратно, но вместо этого все‑таки неуверенно наклоняется и смотрит в глазок. конечно, это сережа. и все эти мысли о том, что там мог быть кто‑то другой, в этот момент кажутся такими смешными, что дима даже не понимает, зачем вообще за них хватался. он не успевает даже толком отстраниться, как в дверь начинают стучать с невероятной силой. звук раздается по всей квартире, и кай пугается до такой степени, что отшатывается назад, хватаясь рукой за грудь. — дима, я в курсе, что ты там, — голос глухо пробивается через нее, но все равно звучит слишком близко, и от этого внутри все сжимается в тугой узел тревоги, — так что впусти меня. кай молчит. — я слышу тебя, — говорит он уже жестче. дима сглатывает и проводит ладонью по лицу, пытаясь хоть немного привести себя в порядок. в конце концов откашливается, но голос все равно выходит севшим:  — уходи. на секунду за дверью становится тише, как будто сережа даже не думал, что этот трюк сработает и он услышит родной голос. — ты шутишь, блять? — в тембре проскальзывает раздражение, — ты уже на протяжении трех месяцев периодами пропадаешь на долгое время, а сейчас, когда я пришел к тебе сам, требуешь уйти?  дима же сам этого хотел. чтобы тот пришел. чтобы не оставил. и теперь, когда сережа действительно стоит так близко, когда он здесь, такой живой, громкий, требующий, дима вдруг чувствует, как его накрывает липкий страх, потому что это все уже происходит не в его собственных фантазиях в голове, а в реальности, с которой придется что‑то делать. — я не просил тебя приходить, — тихо говорит кай. — пиздец, — коротко выдыхает майс. — зато ты приехал в москву и решил, что я сам догадаюсь, где ты и что с тобой. дима зажмуривается и сильнее сжимает пальцы, пытаясь удержать себя от того, чтобы сорваться. — я умоляю тебя, дим. просто сделай это, — в его требовании слышится надлом, и ногти тихо скребут по дереву. сережа сам не замечает, как хватается за дверь, как за спасательный круг. — и мы спокойно поговорим.  и в этом «умоляю» столько невысказанных чувств, что дима уже просто не выдерживает. пальцы дрожат, когда он наконец делает последний шаг вперед, почти не чувствуя пола под ногами. и, потянувшись к замку, замирает на долю секунды. а потом все‑таки поворачивает его. перед ним оказывается сережа. весь промокший до нитки, словно вообще не пытался спрятаться от дождя, который, оказывается, шел уже какое‑то время, а дима даже не заметил. вода стекает с темных волос, висков, подбородка и капает куда‑то вниз, впитываясь в одежду, которая прилипла к телу. он дышит чуть тяжелее обычного, как будто все это время бежал и остановился только здесь. с минуту дима просто разглядывает его, не в силах оторваться, потому что тот сейчас кажется слишком настоящим. сережа прямо перед ним, живой и осязаемый. у него напряженно дергается челюсть, и он так же внимательно смотрит в ответ, впиваясь взглядом, как будто пытается сразу понять через него все, что происходило за время их разлуки. но единственное, что бросается ему в глаза — то, как именно сейчас выглядит дима. бледный, с покрасневшими глазами, в мятой домашней футболке и штанах и с такой болью в лице, что это просто невозможно не заметить. от этого эмоции во взгляде майса резко меняются, и дима это улавливает. нет, напряжение никуда не исчезает, однако под ним проступает волнение. дима кажется сейчас напуганным котенком, которого вытащили из подвала и поставили под яркий свет. глазки бегают туда‑сюда, не в состоянии сфокусироваться на чем‑то одном. в нем есть что‑то детское, и если честно, после того как сережа его увидел, все остальное для него просто перестало иметь значение. ни злость, ни раздражение, ни все то, что он собирался сказать по дороге сюда. остается только одно ясное желание — накормить, уложить, укутать во что‑нибудь мягкое и просто держать рядом, пока он не перестанет выглядеть так. они стоят слишком близко, и сережа на секунду колеблется, не уверенный, можно ли, не оттолкнет ли дима его сейчас. он медленно поднимает руку, осторожно, сначала едва ощутимо касаясь диминой талии, а потом резко притягивая к себе и заставляя сократить расстояние окончательно. дима взрывается.  — не надо… не трогай меня… — он резко дергается в чужих руках, пытаясь вырваться, упирается ладонями в сережину грудь и толкает, но даже на это простое, казалось бы, действие, в нем сейчас недостаточно сил. — ты же сам меня бросил. и я вижу, как тебе хорошо без меня. так нахуй я тебе тогда вообще нужен? — димины слова льются из него потоком срывающимся голосом, и он жмурится от этого факта, будто его раздражает собственная слабость. сережа резко выдыхает, и в нем в очередной раз вспыхивает злость. и не от димы даже, а от того, что у него внутри что‑то переворачивается, когда он слышит чужое признание. ведь сейчас он отчасти понимает, как это все могло выглядеть для димы. для его чувствительного димы. — ты щас вообще слышишь себя? — его голос кажется ниже, чем обычно. майс чуть сильнее сжимает руки на чужой талии, не больно, но так, чтобы удержать, потому что кай снова дергается, падая в свой внутренний хаос, и он просто не может дать ему разорваться на части окончательно. — я тебя бросил? — он невесело усмехается, — я несколько месяцев пытаюсь до тебя достучаться. кай хочет что‑то сказать, но изо рта выходит только сбитый вдох, и сережа тут же продолжает: — ты сам пропал. сам. не я. и я приехал сюда явно не потому что мне хорошо без тебя. между ними висит тяжелая пауза, прерываемая лишь всхлипами димы. — сука, правда думаешь, что я бы сейчас стоял здесь, если бы мне было похуй?  — а что я должен был думать? ты же первый отдалился от меня… и начал появляться где угодно и с кем угодно, только не рядом со мной, — диму накрывает, и все, что он так долго держал внутри, просто больше там не помещается. он сглатывает, но это не помогает, слова сами рвутся наружу намного быстрее, чем он успевает их контролировать. — я видел, как ты смеешься, когда ты с другими, и ты выглядел так, будто… будто меня никогда и не было в твоей жизни. будто ты вообще меня не вспоминаешь, — он зажмуривается, — и я должен был, блять, верить, что ты скучаешь? в его голосе столько отчаяния, что у сережи колит сердце. но он внимательно слушает, не перебивая. — я просто не выдержал всего этого и закрылся, — в итоге заканчивает он.  сережа замирает, на секунду отведя взгляд, будто прокручивает что-то у себя в голове, прежде чем с трудом, так как не привык брать на себя вину, но все-таки сказать: — ты прав. я должен был заметить это раньше… и сделать хоть что-то. майс не ослабляет цепкую хватку. а наоборот, держит даже крепче, чем раньше, как будто все происходящее не позволяет ему даже допустить мысли о том, чтобы отпустить родное тело. одной рукой он все также сжимает его бок, а второй уводит голову с мягкими волосами к себе, прижимая диму лицом к своей шее. дима рыдает рвано и некрасиво, буквально цепляясь за руки, обтянутые кожаной курткой.  сережа стоит весь напряженный и собранный, с этим сжатым лицом, пока в его голове появляется одна идея. он хватает диму под ноги так легко, будто тот вообще ничего не весит, и поднимает на руки, прижимая ближе и не давая возможности снова начать вырываться. дима на это только удивительно покорно кивает, вновь утыкаясь лицом ему в шею и обнимая его за нее. — не надо… я сам дойду, — шепчет он для вида, без реальной попытки сопротивления. — я вижу, как ты сам дойдешь, — с усмешкой отвечает сережа и несет его дальше. он спотыкается о разбросанные вещи и мусор, но не останавливается, просто переступает, удерживая диму крепче. и в спальне наконец осторожно опускает на кровать, присаживаясь рядом. — я могу предложить тебе кое‑что, — напряженно начинает сережа, прикусив губу, и на секунду отводит взгляд, будто сам не до конца уверен, что это стоит произносить вслух. дима моргает, все еще сбитый после своей второй за час истерики, с мокрым лицом и дрожащими пальцами, и просто смотрит на него, не понимая, в какую сторону это вообще может повернуть. — что? сережа делает резкий вдох и опускает взгляд. затем наклоняется к каю чуть ближе, но пока не трогает. — ты хочешь знать, насколько ты мне важен? — голос звучит низко. — я могу тебе показать. так, что это будет выглядеть как доказательство нашей близости. — сереж… ты о чем вообще? — кай чуть растерянно хмурится, все еще находясь не до конца в себе. а слова майса путают его еще больше. — мы можем поклясться на крови, — наконец предлагает он, решаясь взглянуть в чужие глаза. — сначала я уколю чем‑нибудь твой палец, затем ты мой, мы смешаем нашу кровь и поцелуемся, чувствуя на языке вкус друг друга. дима ошарашено смотрит на него, не до конца веря в услышанное. теперь он уж точно приходит в себя.  — это звучит ебануто, — выдыхает честно. — знаю, — сразу кивает сережа и дергает уголком рта от напряжения. — но в этом и смысл. я никогда бы никому этого не предложил. никому, кроме тебя. дима раздумывает какое‑то время, слыша, как тяжело дышит сережа. — ладно, — в конце концов выдает он. да, это кажется странным, в какой‑то степени даже пугающим, потому что клятва — это то, от чего уже не отступить, если произнести хоть раз вслух. но одновременно есть в этом и что‑то притягательное, поэтому отказаться от сережиного предложения почти невозможно. дима ловит себя на мысли, что такой акт сам по себе первобытно‑красивый, потому что такие вещи не предлагаются просто так. они как будто идут откуда‑то издавна, где все еще существуют ритуалы, а слова имеют вес. и привязанность в этом случае не олицетворяет что-то легкое, от чего можно в любой момент просто отказаться. это, в первую очередь, одержимость, животность и инстинкты. происходящее между ними уже давно выходит за пределы обычных отношений. и случилось это давным‑давно без диминого разрешения и теперь требует, чтобы он это признал. что он и собирается сделать.  сережа улыбается и расслабляется, услышав чужое согласие. затем поднимается, чтобы найти что‑то, чем можно порезать кожу, как бы странно это ни звучало. — можешь взять иголку в первой полке комода в гардеробной, — подсказывает дима чуть смущенно. — у тебя дома есть набор иголок? — удивляется майс. — а у тебя нет? — парирует дима. не задавая больше вопросов, он уходит в указанном направлении и через пару минут возвращается с тонкой и острой, но небольшой иглой. дима сглатывает, следя за ней взглядом. и сережа, уловив напряжение в чужом теле, которое кай даже не особо пытается скрыть, медленно проводит по его костяшкам, пытаясь хоть немного заземлить своими прикосновениями. — ты готов? дима кивает. — делай, — он доверительно вкладывает свою ладонь в чужую и наблюдает, как к подушечке указательного пальца подносят и прижимают иглу. боль кажется отрезвляющей, и дима шикает сквозь зубы, тут же замечая проступающую на светлой коже алую жидкость. — прости, ангел, — искренне звучит от сережи. дима отмахивается и быстро проделывает с ним то же самое, и сережа, в свою очередь, держится лучше — лишь вздрагивает, когда его кожу вспарывает острый наконечник. затем прижимаются пальцами, смешивая жидкость. плоть к плоти, кровь к крови, чувство к чувству. для них в этом действии нет ни капли отвращения и ни секунды неловкости. это сильнее, чем обычное прикосновение, и чувствуется прямо под кожей, как что‑то, что не объяснить словами и не повторить с кем‑то другим, потому что оно может существовать только между ними, в этой странной и болезненной близости. и именно поэтому кажется правильным. они красят сухие губы друг другу смешавшейся жидкостью, позволив ей впитаться в каждую складочку. кровь на языке имеет вкус ржавчины и соли, как морская вода, и дима в этот момент понимает, что подписывает себе смертный приговор. потому что теперь, если сережа исчезнет, он не сможет пить ничего, кроме этой железистой и горячей влаги, которая станет ему нужнее воды. сережа, готовясь к своей речи, не спешит, потому что не имеет права на ошибку. — я, игоревич сергей дмитриев, клянусь, что твое появление в моей жизни не было случайностью и не было временным. я принимаю тебя целиком — со всем, что в тебе есть, было и будет дальше, — он делает короткую паузу, не отводя взгляда от димы. — ты становишься частью меня, я становлюсь частью тебя, и нас будет невозможно разделить, даже если мы когда-то попытаемся. пауза. — я выбираю тебя в спокойствии и в хаосе, в близости и в расстоянии. всегда. сережа сглатывает, но не сбивается со своего ровного ритма. — у меня нет никого ближе тебя. и не будет. я принадлежу тебе так же, как ты принадлежишь мне, — несколько секунд они молчат, позволяя сказанным словам осесть в атмосфере. — теперь повтори за мной. дима сначала не отвечает, пытаясь пересказать в голове каждое сказанное ранее сережей слово, чтобы при клятве ничего не потерять и не исказить, и потом все‑таки начинает. да, тихо, да, сбиваясь, но не останавливается. и когда последние звуки наконец стихают, то воздух становится плотнее, словно в комнате что‑то окончательно закрепилось. на долю секунды они просто смотрят друг на друга, не отрываясь.  а потом это происходит.  майс грубо тянется к нему первым, но дима не сопротивляется, наоборот, он будто ждал этого, так что двигается навстречу, и они жадно и неровно сталкиваются губами, смешивая общую кровь и слюну. это так болезненно, как будто они пытаются нагнать все то, что упустили за эти несколько месяцев, а в движениях так много всего сразу: и напряжение, и злость, и облегчение, и любовь. дима цепляется за него руками, вжимаясь ближе, потому что боится, что если ослабит хватку, тот снова исчезнет, а сережа держит его в ответ так же крепко, не давая отстраниться ни на сантиметр. дыхание сбивается и смешивается, становясь общим, и они даже не пытаются это контролировать, только углубляясь в это сумасшествие. димины пальцы цепляются за влажную кожаную куртку, которая до сих пор хранит в себе холод улицы и дождя, прилипший к ткани. он стягивает ее медленно, снимая с сережи весь этот внешний слой города и шум, и куртка тяжело соскальзывает с плеч, падая куда‑то вниз. сережа в ответ любуется им, как будто хочет навсегда запечатлеть этот день в своей голове, и начинает вести большим пальцем по нижней пухлой губе, чуть оттягивая ее вниз, на что дима завороженно хлопает глазами, подчиняясь. все, что только сережа захочет. в итоге майс спускается ниже, нетерпеливо дергая диму за край домашней футболки, чтобы поднять ее выше. и кай отзывается, поддаваясь чужим умелым рукам. сережа замирает на секунду, когда видит его полуобнаженным.  — ты похудел, — говорит он тихо, и в голосе звучит упрек. дима сразу отворачивает взгляд. ему слишком стыдно, и он не знает, куда деть руки, потому что тело вдруг становится слишком заметным. — не смотри так, — шепчет он, звуча неуверенно. кай сам не понимает, что именно его задело сильнее — то, что сережа сказал об этом, или его лицо в этот момент. сережа не отвечает. он просто поднимает руку и касается чужой кожи так, будто изучает ее впервые, и дима, как это обычно и происходит, когда майс его трогает, сразу покрывается мурашками. длинные пальцы медленно ведут по выступающим ребрам, вверх и вниз, а затем скользят ниже, мимо пупка, задерживаясь там, чтобы чуть сжать торс. поднимаются обратно, к набухшим соскам, требующим внимания, ведь он знает, что у димы они чувствительные. и майс им его дает, перекатывая розовые горошины между пальцев и услышав нежный стон где‑то сверху, довольно улыбается, лишь усиливая приятное давление.  — сережа… я давно не мылся, — выдыхает кай, зажмурившись и только вспомнив о том, как он выглядит со стороны. ему важно предупредить, на всякий случай, потому что мало ли, сереже это покажется мерзким. майс замирает на долю секунды, смотрит на него внимательно и потом просто качает головой. — мне все равно, — отвечает он спокойно, и в голосе нет ни капли сомнения. с этими словами майс быстрым движением сбрасывает с себя остатки одежды, и возвращается к диме сразу же, чтобы сделать то же самое с его штанами и бельем. теперь они сидят на кровати абсолютно голые и смотрят друг на друга так, будто между ними наконец-то больше нет ничего лишнего. только напряжение, которое можно было резать ножницами. как же дима хочет его. хочет его голодно, исступленно и страстно. желает не только тела, но и всего остального: того, как сережа думает, как он молчит, как смотрит, как реагирует на мир. он может поклясться, что тот — его родственная душа, потому что когда сережи нет рядом, он как будто существует лишь наполовину. это самое настоящее признание того, что он уже слишком глубоко внутри этой привязанности, чтобы когда‑либо иметь шанс выбраться. и, кажется, он чувствует то же самое. кай медленно двигается первым, элегантно, как умеет только он, и, потянувшись к сереже, залезает на его ноги так, что задница оказывается прижата к чужому возбуждению. усевшись, чуть двигается, чтобы создать трение, из‑за чего оба издают гортанный звук. сережа сразу притягивает его еще ближе к себе простым и уверенным жестом, как будто иначе и быть не могло, опирается своим лбом об его, и обоим становится так спокойно внутри, словно они в месте и моменте, где можно перестать держать себя самому, потому что тебя будет держать кто‑то другой. сережины руки обхватывают тонкую талию димы и сжимают ее чуть ли не до хруста костей, что отдается в пальцах теплом, потому что только так, вдавленная сильнее, чужая плоть может наконец слиться с собственной, перетечь внутрь как расплавленный воск и заполнить все пустоты. губы скользят от покрасневшей ушной раковины вниз к горячей шее, задерживаясь на пульсирующей вене чуть дольше положенного. сережа пробует его на вкус, а потом не выдерживает и жестко впивается зубами, разрывая поверхность, и дима вскрикивает, дергаясь в объятиях, но все равно не вырывается. майс надеется, что если укусить чуть сильнее, вырвать след от зубов ярче и кровавее, то он наконец доберется до сути, до того, что прячется под тонкой кожей, до самого внутреннего и запретного, куда никак не пролезть, как бы ни рвал когтями эту хрупкую оболочку. потому что ему этого хотелось. хотелось не просто касаться, а вгрызться внутрь, стать ближе, чем это физически возможно. чтобы дима был не снаружи, а внутри, в венах, в легких, в каждом ударе сердца, въевшись как пятно, которое ничем не оттереть. ловкие руки спускаются ниже, бесстыдно щиплют мягкие бедра до синяков, перетекают на пухлые ягодицы, пока губы продолжают покрывать шею и ключицы засосами один за другим. блестящие капельки пота выступают на коже, но сережу это не смущает. напротив, чужой запах вкусный и животный, он пропитан возбуждением, которое бьет в ноздри как удар и заводит сильнее любой наркоты, а дима, выгибаясь, тихонько хихикает. он прижимается щекой к сережиным волосам, пока пряди щекочут нос и липнут к лицу, и тянется ближе, цепляясь пальцами за спину, чтобы также пометить чужое тело, потому что иначе никак. быть вместе это и ад и блаженство, а порознь пустота жрет заживо. возбуждение уже невозможно игнорировать, оно висит в пространстве густым туманом, и прямо сейчас сережино упирается в диму твердым напором, вынуждая того прикусить губу и опустить взгляд вниз. он нуждается в этом вторжении сильнее, чем в воздухе. сережа ловит намек в чужом взгляде и хищно усмехается, медленно взяв свой член в руку и сжимая его у основания. майс чувствует, как он наливается еще сильнее от предвкушения, от вида такого податливого и разгоряченного димы, и направляет головку к уже пульсирующей дырочке, обводя ее кругами и размазывая естественную влагу. — хочу тебя без подготовки, — слышится от кая дрожащим шепотом. сережа на секунду замирает, глядя диме прямо в зеленые глаза, и ловит в них безумие желания, смешанное со страхом. — ты уверен? — спрашивает он обеспокоенно, потому что меньшее, чего бы он хотел — это причинить диме боль. тот судорожно кивает, больше не в состоянии терпеть эту пустоту внутри. сережа слушается. плюет себе на пальцы, размазывая слюну по всей длине и между половинками. и, наконец, заставляя диму чуть приподнять ноги, входит в него так, что их тела вспыхивают общим огнем. изначально майс заполняет его медленно, растягивая момент, чтобы хорошенько послушать чужие стоны и почувствовать, как чужие мышцы сжимаются вокруг него, втягивая глубже и глубже. а у димы тем временем текут слезы по лицу, он цепляется пальцами за худые плечи сережи, оставляя красные борозды от ногтей, потому что жуткая боль этого входа, несмотря ни на что, сладкая и полная, как обещание вечного единства. чувство заполненности заставляет крышу знатно подтекать, и разум плывет, растворяясь в этом чувстве. — любимый мой, ты помещаешься в моих руках так, как будто создан для них, — шепчет майс ему прямо в лицо, когда спустя время начинает двигаться внутри, ощущая, как димины стенки обволакивают его. кай улыбается на это сквозь пелену влаги на глазах и тянется к чужим губам, прижимаясь к ним с благодарностью. сережа отвечает ему не менее пылко, продолжая вдалбливаться в разнеженное тело. дима сейчас как игрушка и позволяет сереже делать с собой все, что тому угодно, не думая ни о чем.  — давай, куколка, попрыгай на мне сам, — хрипло просит майс, хлопая его по сочному бедру и довольно ухмыляясь. дима заливается румянцем, но слушается, как он может не, и пытается, правда изо всех сил пытается двигаться в заданном темпе, поднимаясь и опускаясь на чужие бедра со смачными шлепками от соприкосновения сережиных яиц и его ягодиц. ладони он сжимает в кулаки на татуированной груди и двигается грациозно, хоть его самого уже заметно трясет от затекших ног и переизбытка ощущений. а майс, чувствуя, как оба уже подходят к пределу, только сильнее прижимает его к себе, не давая диме и шанса на то, чтобы придти в себя. глаза сами опускаются ниже, падают на чужую грудь, замечая, как она соблазнительно покачивается от этих движений, и примыкает к одной из них, перекатывая сосок во влажном рту. кай хнычет, прикрыв глаза. сережа своими ласками не оставляет ему и шанса выстоять перед ним. — умница, — сережа ударяет его по ягодицам, наслаждаясь мягкостью чужого тела и в душе радуясь тому, что оставляет на бледной коже красный след.  удовольствие наваливается волнами, и в этом невыносимом жаре оба постепенно подходят к грани. сережа, уже не в состоянии терпеть и сжалившись над димой, сам входит последние разы под особенным углом, вырывая из кая последние остатки здравомыслия. и наконец заканчивает прямо глубоко в него, ощущая, как внизу живота все сжимается и волна оргазменных судорог выбивает из него последний воздух, а дима, тем временем, кайфует от ощущения горячести и липкости семени внутри себя, чувствуя, как оно наполняет его, медленно стекая вниз.  движимый желанием также довести диму до края, майс берет чужой твердый и сочащийся смазкой член в кулак и мягко надрачивает бархатную кожу, то оттягивая ее, то как будто невзначай дотрагиваясь до яичек. чужое тело сразу отзывается, и хватает нескольких движений, чтобы он кончил вслед за сережей, закатывая глаза. дима буквально обмякает в чужих руках, тело становится тяжелым, и сережа аккуратно его ловит, медленно укладывая на кровать и придерживая за плечи и затылок, чтобы тот не дай бог не ударился. на секунду он задерживает ладонь у него на щеке, нежно поглаживая ее, пока кай все еще находится не с ним. сережа тихо выдыхает и тянет одеяло, осторожно обтирая им диму, в том числе и кожу где-то между ягодиц, на что тот чуть сопротивляется из-за стыда. сережа посмеивается, и в конце концов притягивает его к себе, позволяя уткнуться в грудь, туда, где сердце качает кровь, а легкие дышат только для димы. кай слушает это биение и дыхание, довольно льня к нему еще сильнее.  — не кидай меня больше, — неразборчиво шепчет он, но сережа все равно слышит. конечно слышит. — и не собираюсь, — отвечает тот тихо, но без колебаний. как будто это решено уже давно, просто сейчас наконец сказано вслух. сережа размеренно проводит ладонью по диминым растрепанным волосам, пока тот окончательно не затихает у него под рукой, проваливаясь в сон. а сам незаметно расслабляется следом, позволяя себе прикрыть глаза и удерживая диму все так же близко.