Право быть желанным

Если бы Сугуру Гето знал, что проклятья передаются половым путём, никогда не стал бы спать со своим бывшим мужем – он бы припустил так, что пятки сверкали. Но он не знал, поэтому считал себя проклятым. И не просто так. До двадцати пяти он был успешным, счастливым омегой, которому всё по плечу. Закончить школу на одни пятёрки? Пожалуйста. Поступить в лучший университет? С лёгкостью. Устроиться на работу в крупнейшую компанию в стране, где тысяча выпускников на одно место? Без проблем. Стать самым молодым и перспективным менеджером среднего класса? Как два пальца… А потом всё полетело в тартарары. Но, конечно, не сразу. Его бывший муж, запудрил Сугуру мозг так, что тот отказывался думать ровно до того момента, пока его не бросили одного сразу же после родов. Буквально. Сугуру ещё лежал в больничной палате, прижимая к себе орущий свёрток, пытаясь научиться прикладывать к груди, когда получил грёбанную смску: «Прости, я не готов. Вещи собрал, документы на развод у адвоката». Сугуру Гето всегда со всем справлялся. Но его сын – доминантный альфа – был один в один отец. Те же глаза. Тот же взгляд. Словно Сугуру не вынашивал это неблагодарное дитя девять месяцев под сердцем, не рожал его в муках двенадцать часов подряд, не кормил его грудью каждые два часа, терпя невыносимую боль в сосках, которые нещадно трескались под натиском беззубого рта. Юджи сейчас два года. Он всё ещё на грудном вскармливании, потому что Сугуру – ответственный омега и читал все исследования о пользе материнского молока. А ещё потому, что смесь для альфа-детей стоит как крыло самолёта, а алименты от бывшего мужа приходят с такой регулярностью, с какой цветёт роза посреди пустыни. И сейчас, когда он по локоть в детской отрыжке и дерьме, он вынужденно покидает декретный отпуск. Раньше срока. С годовым недосыпом, растяжками на животе и вечно ноющей грудью, которая предательски подтекает в самые неподходящие моменты. Это унизительно. Единственной нитью, связывавшей его с внешним миром, оставалась Сёко Иэири. Только она не исчезла в тумане его вынужденного затворничества, продолжая транслировать новости из офисного «гадюшника», который Сугуру когда-то по инерции называл любимой работой. Она сказала, что прошлого руководителя Сугуру повысили, а на его место назначали молодого специалиста. Настолько молодого, что становилось плохо и гадко. Для человека с его амбициями и острым, как бритва, умом (по крайней мере, в том, что касалось графиков и стратегий, а не подгузников), оказаться в подчинении у вчерашнего студента было верхом абсурда. Но у судьбы, видимо, было своё, особо извращённое чувство юмора. Вечером накануне выхода на работу он сидел на кухне своей крошечной квартиры, укачивая Юджи на руках. Малыш наконец-то задремал, наевшись до отвала, и теперь мирно сопел, приоткрыв рот и пуская слюну на плечо Сугуру. В такие моменты он выглядел почти ангелом. Почти. Пока не просыпался. Телефон завибрировал на столе. Сугуру глянул на экран – Сёко. Он осторожно переложил Юджи в кроватку, прикрыл дверь в детскую и только потом ответил. — Живой? — раздался в трубке хрипловатый голос подруги. — Условно, — вздохнул Сугуру, опускаясь на продавленный диван. — Юджи из меня сегодня всю душу вытряс. Истерил весь день из-за того, что я не разрешаю ему пить воду из унитаза. Может стоило дать попробовать? Насколько это смертельно? Потому что ещё один такой день и смертельно это уже будет для меня. Ему всего два, а он уже тиран. — Весь в отца, — хохотнула Сёко. —Слушай, я хотела с тобой завтра лично это обсудить, но мне назначили встречу с руководителем третьего отдела на первую половину дня, поэтому звоню предупредить. Сугуру, чувствуя, что диалог уплывает в какое-то неприятное русло, потёр лицо ладонью, пытаясь согнать усталость. — О чём? — Руководитель, тот сосунок, — в голосе Сёко послышалась странная интонация. Та самая, с которой она обычно сообщала плохие новости. — И что с ним? — Ну, он вообще… Это Сатору Годжо. Повисла тишина. — Годжо? — переспросил Сугуру, чувствуя, как внутри всё немеет. — В смысле... Годжо как... — Как владелец компании, — тут же подтвердила догадки Сёко. — Сынок. Единственный наследник. Папочка решил, что мальчику пора набираться опыта, и посадил его руководить твоим отделом. Сугуру со стоном откинулся на спинку дивана, предвкушая завтрашний рабочий день. Ему и без того было тошно, но сейчас стало совсем худо. Он любил свою работу, честно любил, но быть в подчинении у богатенького сосунка, которому двадцать три… что ж, это сильно било по самолюбию. — Он доминантный альфа, поэтому будь поосторожнее… — начала Сёко и шумно выдохнула. — Репутация у него так себе, хотя вроде специалист что надо. С губ Сугуру слетел сухой, горький смешок, лишенный всякого веселья. — Сёко, ты сейчас серьезно? Мне тридцать один. У меня ребёнок, бывший муж-козёл, растяжки на животе и жопа, которая не влезает ни в одни приличные брюки. Я не в его вкусе, поверь. Такие, как он, охотятся на молоденьких омег с гладкой кожей и без прицепа. — Ну-ну, — скептически протянула Сёко. — Ты, конечно, замученный и синяки под глазами просто ужасные, но мордашка очень смазливая. Про жопу вообще молчу, так и хочется пожамкать. — Сёко! — Что? — с явной улыбкой сказала она. — Дашь потрогать? Мне на работе очень не хватает антистресса. Сугуру тихо рассмеялся, прикрывая глаза. Наверно, завтрашний день будет не таким уж и плохим. По крайней мере в обед. Может, если настроение будет хорошим, он взаправду даст потрогать себя за задницу. — Антистресс завтра нужен будет мне, Сёко, — продолжая смеяться возмущенно сказал Сугуру. — Не твой начальник наследник компании, в самом деле… — Извини, твоя подруга плоская со всех сторон, — хихикнула она, а затем её голос вновь приобрёл серьезные нотки. — Просто будь осторожен, хорошо? Не нарвись на неприятности в первый же день. Сугуру хмыкнул и перевёл взгляд на приоткрытую дверь в детскую. Оттуда доносилось тихое, мирное сопение Юджи. Грудь неприятно заныла от переполняющего её молока. — Я справлюсь, — сказал он твёрдо. — Пережил одного альфу-мудака, переживу и второго. Мне просто нужно работать и получать зарплату. Всё остальное меня не касается. Сёко тяжело, громко вздохнула. Наверняка ей хотелось сказать что-то ещё – успокоить или пожалеть, но Сугуру был не из тех, кто пасует перед трудностями, поэтому она, подавив свой душевный порыв, сказала: — Ладно, мамочка. Завтра увидимся. — Спокойной ночи, Сёко. Сугуру сбросил вызов и долго смотрел в белый натяжной потолок, словно надеясь найти там ответы. Уставший взгляд скользнул по комнате и наткнулся на висящий на двери костюм, отпаренный с какой-то маниакальной тщательностью. Сейчас эта одежда казалась чужой. Костюм сидел совсем иначе, чем три года назад: грудь стала тяжелее из-за лактации, бедра – шире. Он больше не был тем идеальным омегой, который шел к вершине карьеры, не оглядываясь по сторонам. Любовь, в которую он когда-то поверил, оставила после себя лишь растяжки на коже и вечный запах молока. Теперь он – разведенный папа-одиночка, которого, как ему казалось, на старой работе никто не ждет. И он не винил коллег. Он сам когда-то считал, что омега в декрете – это «отработанный материал», бесконечные больничные и вечная рассеянность. Оказавшись по другую сторону баррикад, Сугуру задыхался от жгучего стыда. А новость о том, что теперь им будет помыкать какой-то мажор-молокосос, и вовсе превращала возвращение в изощренную пытку. Ночь прошла в тяжелом полузабытьи, прерываемом плачем ребенка и короткими вспышками тревожных снов. Утро встретило его резким звонком будильника и привычной суетой: кормление, сборы, тихий щелчок замка за няней. Процесс превращения из «папы» обратно в «сотрудника» был почти болезненным. Втискиваясь в тесный пиджак и маскируя синяки под глазами, Сугуру чувствовал себя актером, который забыл роль, но обязан выйти на сцену. Дорога до офиса пролетела как в тумане. Знакомый вестибюль, запах молотого кофе в длинном коридоре, шелест документов – мир, который когда-то был его стихией, теперь казался слишком громким и агрессивным. Он ожидал косых взглядов, едких замечаний или, что еще хуже, жалости. Однако первая половина рабочего дня прошла на удивление спокойно. Сугуру даже расслабился, насколько позволяло его положение. Он успел разобрать письма на своей корпоративной почте, накопившиеся за время его декретного отпуска, выпить три чашки отвратительно-вкусного кофе, который был гораздо, гораздо лучше той бурды, которую он заваривал себе дома, и даже составить чёткое расписание себе на неделю. Никто его не дергал, не смотрел косо и, на удивление, не шептался у него за спиной. Коллеги здоровались сдержанно, но вежливо – и на том спасибо. Нового начальника видно не было. Сугуру даже успел порадоваться этому обстоятельству. Может, мажор Годжо вообще не появляется в офисе? Сидит где-нибудь в пентхаусе, потягивает коктейли и подписывает бумаги не глядя, пока реальную работу делают такие, как Сугуру. Прекрасный расклад. Идеальный. А потом всё полетело к чертям собачьим. Сугуру заработался настолько, что не заметил, как его грудь начала ныть. Организм плевать хотел на то, что его хозяин сидит в опенспейсе, а не дома с Юджи на руках. Сугуру заметил неладное, когда было уже поздно – на рубашке образовались два круглых пятна от проступившего молока. — Проклятье, — с шипением произнёс Сугуру, хватая со спинки стула пиджак и прикрывая им грудь, он повертелся в поисках своей сумки. В туалет. Срочно. Молоко подтекало и рубашка неприятно липла к телу. Сугуру, судорожно хватая свою сумку, направился быстрым шагом к выходу из опенспейса. Оставалось всего пара метров, когда ему преградила дорогу массивная фигура мужчины. Белизна его облика поначалу сбила с толку – такую обычно не встретить в Японии. Белые ресницы бросали мягкие тени на высокие скулы, делая взгляд голубых глаз более утомленным и оттого манящим. Это была внешность человека, который редко бывает на солнце, но много работает руками. Его плечи были широки ровно настолько, чтобы заполнить собой дверной проем, но не задеть косяк — в них не было бодибилдерской дубоватости, скорее мощь пловца или фехтовальщика, обернутая в дорогую ткань. Белая рубашка с расстегнутым воротом аккуратно, без вульгарности, подчёркивала мощный торс, а завернутые до локтей рукава обнажали кисти рук, способные и на крепкое рукопожатие, и на аккуратный, каллиграфический почерк. Черные брюки лишь подчеркивали стабильность его позы: он стоял как человек, который устал держать спину прямо, но по привычке продолжает это делать настолько идеально, что по неволе начинает болеть собственная поясница. — Гето-сан! — радостно пропел незнакомец. — А я вас, как раз, и ищу! Я Годжо Сатору – ваш руководитель, — он протянул свою огромную руку для рукопожатия. Сугуру мысленно простонал и, пытаясь удержать сумку и пиджак, прикрывающий его намокшую грудь, кое-как пожал протянутую ладонь. — Чудно! Пойдёмте со мной, хочу обсудить планы на неделю. — Годжо-сан, я подойду немного позже, мне нужно отлучиться… — Сугуру был почти в отчаянии, чувствуя как с каждой секундой пятна на рубашке становятся всё больше. Взгляд Годжо-сана аккуратно очертил скомканную, напряжённую позу Сугуру, задержался на пиджаке, который тот с остервенением прижимал к груди. Он пару раз дёрнул носом, словно что-то учуял. Уголки губ Годжо-сана дрогнули, а затем широкая, веселая улыбка трансформировалась в нечто неловкое и неудобное. Догадался. Два года декрета и специфический запах, который не спутает ни один альфа с мало-мальски развитыми инстинктами. — О, — только и вырвалось у Годжо-сана. Он резко выпрямился и, на удивление всего отдела, который уже начал во все глаза пялиться на назревающую сцену, вдруг схватил Сугуру за локоть. — Пойдёмте, пойдёмте. Вы на обед? Пить кофе? Я вас провожу, мне как раз в ту же сторону. Годжо-сан буквально потащил его за собой, прикрывая его спиной от любопытных взглядов коллег. Сугуру едва успевал переставлять ноги, сгорая от стыда и ярости. Как только дверь просторного кабинета за ними захлопнулась. Годжо-сан отпустил локоть и отошёл к панорамному окну, засунув руки в карманы брюк. — Справа уборная, там в шкафу висят запасные рубашки, — он лёгким кивком обозначил направление. — Возьмите одну. Сугуру, чувствуя, как жар стыда и унижения расползался по шее и щекам, прикрыл глаза. Он был лучшим выпускником Тодая, а теперь стоит в кабинете своего руководителя истекая молоком. Если бы он знал, что его жизнь сложится именно так, он бы никогда не стал спать со своим бывшим мужем. — Я не понимаю, о чем вы... — начал он, пытаясь сохранить остатки достоинства. Годжо-сан обернулся. Его голубые глаза блеснули в свете яркого, весеннего солнца. — Я молод, но не глуп. Пожалуйста, воспользуйтесь уборной. Не ставьте нас в более неудобное положение, чем сейчас. И... — он на секунду замялся, — купите вкладыши поплотнее. Мой нос – это проклятье, поверьте. Сугуру, сцепив зубы покрепче, быстрыми шагами направился в уборную. Это было жестокое, болезненное падение с Олимпа. Быть отцом – неплохо, правда неплохо, но опозорится перед начальством в первый же день, когда никакие контакты ещё не были налажены – отвратительно и мерзко. Сугуру заперся в уборной, которая по размеру, казалось, превосходила всю его квартиру. Мрамор, хромированные детали, дорогая сантехника. Прямо у входа действительно стоял широкий шкаф, где в ряд висели одинаковые, идеально выглаженные рубашки. Сугуру бросил сумку на столешницу, расстегнул испорченную блузку и стянул её с плеч. Отражение в зеркале явило жалкое зрелище – там был не «перспективный менеджер», а уставший омега с тёмными кругами под глазами и телом, которое теперь принадлежало не только ему, но и маленькому тирану Юджи. Сугуру быстро обтёр кожу бумажными полотенцами и достал из сумки маленький молокоотсос. «Это полный пиздец, Гето. Просто признай и смирись», — думал он, усаживаясь на закрытую крышку унитаза. Приложив жужжащий аппарат к груди, Сугуру с болезненным шиком чуть подался вперёд. Молоко тонкой струёй ударило в бутылочку, разнося сливочный запах по всей уборной. Он смешивался с тонким, едва заметным мятным ароматом феромонов Годжо-сана. Механический звук молокоотсоса, который в его собственной квартире был совсем не слышен из-за шума, тут, в гробовой тишине казался громче иерихонских труб. Сугуру сидел, уставившись в пол, и чувствовал, как остатки его профессиональной гордости стекают в пластиковый контейнер вместе с молоком. Процедура заняла максимум десять минут. Когда грудь опустела и перестала болезненно ныть, Сугуру почувствовал себя почти человеком. Он быстро убрал свою блузку, молокоотсос и контейнер в сумку, ополоснул лицо холодной водой, пытаясь придать себе свежий вид, а затем схватив одну из одинаковых рубашек из шкафа, натянул на себя. Она была велика. Катастрофически велика. Рукава свисали почти до кончиков пальцев, воротник сползал, открывая шею и острые ключицы. Сугуру пришлось закатать рукава и заправить полы в брюки, которые и без лишней ткани кое-как сходились на животе, поэтому сейчас причиняли дискомфорт, острой резью впиваясь в мягкие бока. Сугуру вновь посмотрел на себя в зеркало. Он выглядел вполне сносно, далеко не идеально, но гораздо лучше, чем пятнадцать минут назад. По крайней мере, от него больше не пахло настолько сильно молоком. Напоследок поправив тугой пучок на голове, Сугуру вышел из уборной, делая вид, что его совсем не смутило произошедшее. Точнее, ему и прикладывать особых усилий было не нужно, потому что генетика его наградила бесстрастным лицом, по которому никогда непонятно о чём думает или как себя чувствует его хозяин. Годжо-сан сидел на диване, вытянув длиннющие ноги вперёд, упираясь в другой диван, что стоял напротив. Он с высунутым языком, судя по саундтреку, играл в какую-то игрушку на телефоне. — О! Гето-сан, вы быстро, — пробормотал он, не отрываясь от экрана. Его лицо в напряжении хмурилось, словно в игре было какое-то непреодолимое препятствие. — Присядьте пока. Сугуру открыл было рот, чтобы напомнить, что сейчас разгар рабочего дня и тратить время на игры – как минимум непрофессионально, но вовремя закрыл его назад, вспоминая о том, что именно этот человек ему помог не опозориться перед всем отделом. — Вам идёт, — как бы невзначай пробормотал Годжо-сан. Сугуру даже не понял, что обращаются к нему, поэтому оставил фразу без ответа. — Рубашка. Стиль «я одолжил это у своего парня» сейчас в тренде. — Что? — глуповато переспросил Сугуру. Его сознание отказывалось воспринимать услышанное. — Моя рубашка вам идет, Гето-сан, — спокойно повторил Годжо-сан, словно они обсуждали погоду за окном, а затем, отложив телефон в сторону, указал на диван напротив. — Присаживайтесь, пожалуйста. — Я верну вам её после химчистки, — сухо ответил Сугуру, садясь в кресло. Он старался не смотреть Годжо-сану в глаза, не зная как реагировать на такой необычный комплимент, тем более от начальства. — И приношу свои извинения за этот инцидент. Это больше не повторится. — Перестаньте, — Годжо-сан легко отмахнулся, закидывая ногу на ногу. — Мы же уже выяснили: я молод, но не глуп. Физиология от наших желаний не зависит. Меня подобное нисколько не смутило. Рубашку оставьте себе, не утруждайтесь химчисткой. Сугуру поджал губы и кивнул, неохотно соглашаясь со сказанным. Ему до смерти хотелось побыстрее закончить этот странный разговор и покинуть кабинет, но, кажется, Годжо-сан никуда не спешил. Он встал с мягкого дивана, подошёл к своему столу, взял толстую папку с документами и ноутбук. — Сейчас наш отдел работает над проектом «Тенген». Релиз назначен на второе полугодие следующего года, — он протянул увесистую папку Сугуру и сел рядом, открывая ноутбук. Их разделяло расстояние вытянутой руки. Сугуру вдохнул – и сразу же пожалел об этом. Морозный, сладкий запах мяты доминантного альфы ударил в нос, посылая непонятные искры вдоль позвоночника. Где-то глубоко внутри, на самом дне его замученного бытом сознания, шевельнулось что-то давно забытое. Интерес. Чисто физиологический, животный интерес к сильному, молодому альфе. Сугуру стиснул зубы, пытаясь вернуть себе контроль над собственным телом и разумом. Однако, несмотря на усердные попытки, его взгляд соскользнул вбок — туда, где длинные пальцы Годжо-сана скользили по тачпаду. У него были красивые руки. Нет, не так. У него были до неприличия красивые руки. Широкие ладони, длинные, изящные пальцы с аккуратными ногтями. Кожа белоснежная, почти прозрачная, с проступающей голубизной вен. Фаланга за фалангой двигались плавно, размеренно, с какой-то гипнотической грацией. Сугуру тихо сглотнул накопившуюся слюну во рту. В этот момент он почувствовал себя голодной собакой, перед которой поставили стейк из мраморной говядины. Рукава белоснежной рубашки закатанные до локтей, открывали мощные предплечья с крупной паутиной голубых вен. Мышцы перекатывались под кожей с естественной, хищной силой, которая бывает только у молодых доминантных альф в самом расцвете. Ткань рубашки натягивалась на бицепсе, обрисовывая рельеф, и Сугуру вдруг поймал себя на совершенно неподобающей мысли. Он представил, как эта рука сжимается на кое-чём другом. Как эти пальцы скользят по коже — его коже, — оставляя за собой дорожку мурашек. Как этот бицепс напрягается, когда Годжо-сан притягивает ближе, вжимает в матрас, нависает сверху, заслоняя собой весь мир... Сугуру резко отвёл взгляд, чувствуя, как жар приливает к щекам и шее. Сердце колотилось где-то в горле. А промежность нестерпимо затянуло. Два с половиной года. Два с половиной года без секса, прикосновений, чужого тепла – и вот результат. Он сидит и пялится на руки мальчишки, который младше его на восемь лет, как озабоченный подросток. «Какой, блять, позор, — мысленно сокрушался он, впиваясь короткими ногтями в ладонь под столом. — Ещё не хватало течь от неопытного малолетки». — Гето-сан? — голос Годжо-сана вырвал его из фантазий. — Вы слушаете? Сугуру медленно моргнул, возвращая себе контроль над разумом. Он перевёл свой взгляд на Годжо-сана, который смотрел на него с мягкой, выжидающей улыбкой. «Красивый», — внезапно пронеслось в голове. Наверняка, омеги смотря на это лицо, ощущали слабость в ногах. Сугуру тоже ощутил. Не в переносном смысле, а в самом прямом, физическом: мышцы ниже пояса ослабли, а низ живота свело сладкой судорогой. — Да, — возмущенно ответил Сугуру, даже слегка высокомерно окидывая взглядом Годжо-сана, словно тот обесценил его профессиональные навыки. — Проект «Тенген». Релиз во втором полугодии. Я слушаю. Лицо Годжо-сана, преображенное легкой улыбкой, которая соответствовала профессиональной атмосфере, стоявшей в офисе, выражало лишь невинное озорное любопытство. С едва уловимым кивком и медленным, тягучим взглядом, словно он не поверил ни слову Сугуру, он повернулся обратно к экрану. Его пальцы вновь заскользили по тачпаду – нежно, аккуратно, описывая бережные круги и линии, – и Сугуру пришлось приложить титанические усилия, чтобы не попасться в ту же ловушку снова. Чтобы не думать о том, как эти же пальцы могли бы рисовать круги вокруг его клитора, иногда соскальзывая в увлажнившуюся дырочку. «Это полный пиздец, Гето», — подумал он, чувствуя, как между ног становится влажно. Сугуру не был ханжой. До рождения Юджи он любил трахаться и мог это делать сутки напролёт. Ему нравились большие, толстые члены. Нравилось сосать и скакать на них, но… он же теперь папа, в самом деле. Два года его тело принадлежало только Юджи – кормление, укачивание, бесконечные бессонные ночи. Он почти забыл, каково это – хотеть. По-настоящему хотеть, до дрожи в коленях, до зудящего желания в кончиках пальцев. В какой-то момент он подумал, что после родов и предательства козла-мужа, в его теле что-то поменялось. Секс, желание, похоть отошли не то, что на второй план, а на двадцатый. Но теперь… Теперь, сидя тут, в огромном, роскошном кабинете, рядом с сосунком, который едва ли научился обращаться с собственным членом, Сугуру вспомнил. Вспомнил, что такое хотеть потрахаться до ужасного, нестерпимого зуда между ног. И это бесило невероятно, потому что даже ради одноразового секса он ни за что не будет рассматривать кого-то настолько молодого и неопытного. Ещё одного ненадежного альфу он в свою жизнь не пустит. Сугуру открыл папку, пытаясь сконцентрироваться на том, что умел лучше всего – на работе.