Право быть желанным

На следующее утро Сугуру обнаружил на своём столе кофе. Высокий бумажный стакан с красивым дизайном и логотипом кофейни на первом этаже. Ещё горячий. Рядом был нежно-голубой стикер с нарисованной от руки смешной рожицей и подписью острым, летящим почерком: «Гето-сан, вы вчера много пили кофе, но офисный – полный отстой. Попробуйте этот. — Г.С.» Сугуру с минуту смотрел на стакан, затем на записку и снова на стакан. В офисе ещё никого не было – он специально пришёл раньше всех, чтобы как можно скорее включиться в рабочий процесс и не доставлять никому неудобств. Сугуру сделал крохотный глоток, на пробу. Американо. Без сахара. Зёрна определенно точно были лучше тех, что закупали к ним в офис. Сугуру, не придав значения такому жесту, думая, что это проявление дружелюбия и поддержки к старому члену команды, который спустя долгое время приступил к работе, пожал плечами и выкинул стикер. В среду кофе стоял на том же месте. В четверг – тоже. В пятницу к кофе вновь прилагалась короткая записка: «Вы выглядите очень уставшим. Не критика, просто замечание. Я тоже уставший, если что. Мы в одной лодке уставших людей». Сугуру, не понимающий почему всё это происходит, сдался и решил написать в корпоративном мессенджере: «Доброе утро. Годжо-сан, не стоит больше тратиться. Я могу сам себе покупать кофе. Спасибо». Ответ пришёл почти сразу же, буквально через несколько секунд. Затем ещё один. И ещё один. И ещё несколько подряд. «А я не трачусь». «У меня скидка в кофейне 😎». «Бариста думает, что я милый, поэтому он пробивает мне свою корпоративную скидку». «Я плачу всего за один, вместо двух. Круто, да?» «И я всё равно хожу за кофе, мне не сложно захватить и для вас». «Тем более, это моя попытка вас задобрить. Вы иногда так смотрите – аж жуть берет! 🥶🥶🥶». Сугуру уставился в монитор не веря своим глазам. Наследник огромного холдинга пользуется корпоративной скидкой какого-то несчастного бариста в мелкой сети кофеен. «Я обычно смотрю на вас, как на всех», – зачем-то написал в ответ Сугуру. «Не обманывайтесь. У вас очень выразительное лицо, когда вы осуждаете меня. Но мне нравится. Продолжайте в том же духе! Поднимает боевой настрой 👍🏻👍🏻👍🏻». Сугуру закрыл приложение корпоративного мессенджера и потёр лицо руками. Его начальник – зумер, человек совсем другого поколения, может поэтому он так странно себя ведёт? Шли недели. Кофе появлялся каждое утро. Иногда с записками, иногда без. Но… они стали более… Личными? Интимными? Сугуру не мог правильно подобрать слово, хотя всегда славился своей точностью и прямотой. «Завтра обещают дождь. Не забудьте зонт. Если у вас нет, одолжите у администраторов при входе». «Вчера у вас было очень сосредоточенное лицо. О чём вы думали? Я думал о том, почему зависимость формируется быстрее, чем полезная привычка. И о вас. В основном о вас». «Вы хорошо пахнете. Молоком и чем-то цветочным. Напоминает чай в летнем саду. Я не могу перестать думать об этом». От последней у Сугуру случился странный приступ: его сердце тревожно сжалось, пропуская удар, а затем понеслось с такой прытью, словно старалось нагнать упущенный ритм. В ушах непривычно зашумела кровь, а щеки запылали так сильно, что ему даже пришлось приложить к ним свои холодные от странных переживаний ладони. Сугуру честно хотел разорвать и выкинуть каждую из них, но почему-то не решался и прятал их в ящик стола, где уже лежали с десяток разноцветных стикеров. Конечно, не только записки и кофе вводили Сугуру в замешательство. Годжо Сатору был странным – мягко говоря. Например, совещания с ним были произведением искусства. Ну, или пыткой. Сугуру пока до конца не определился за все эти недели. Каждый раз Годжо-сан сидел во главе длинного стола, но его поза менялась каждые пять минут: то он откидывался на спинку кресла, то наклонялся вперёд, упираясь локтями в стол, то вдруг вставал и начинал ходить по кабинету, продолжая слушать, то садился на подоконник, свесив одну ногу и болтая ей в воздухе, то ложился на диван вниз головой и в таком положении задавал вопросы, которые ставили докладчиков в тупик. Его ноутбук с коллекцией разных наклеек из аниме всегда был открыт и работал на полную мощность. Как-то раз Сугуру насчитал в его браузере сорок семь открытых вкладок. Сорок семь. Среди них были: таблица с бюджетом проекта, статья о миграции тихоокеанских лососей, пять вкладок с онлайн-магазинами обуви, тред в Х о том, почему аниме про волейбол – это глубокое философское высказывание, вики-страница о строении клитора (эта вкладка кочевала из недели в неделю, и Сугуру старался не думать, почему), сайт с прогнозом погоды и открытая вкладка с характеристиками какой-то новой модели игровой приставки. Телефон в руках Годжо-сана вообще жил на пределе своих возможностей, отрабатывая каждую оплаченную за него копейку. И если бы у него была какая-то простенькая, бюджетная модель, она бы не выдержала и недели. На совещаниях Годжо-сан играл. В какие-то бесконечные раннеры, головоломки, кликеры – всё то, что позволяло рукам двигаться, пока мозг успешно концентрировался на другом. Большой палец Годжо-сана порхал по экрану с невероятной скоростью, но каждые несколько минут движение прерывалось, когда он слышал что-то важное. Тогда палец замирал, голова чуть наклонялась вбок, глаза щурились в задумчивости, а уголки губ чуть дёргались вверх. Сугуру потребовалось около месяца, чтобы понять: это не невоспитанность. Это был его способ выживать в корпоративной среде. Годжо-сан буквально не мог заставить себя сидеть неподвижно и просто слушать. Его мозгу требовалась какая-то стимуляция, без неё его мысли уплывали куда-то совсем далеко, о чём свидетельствовал его внезапно стекленеющий взгляд, когда под рукой не оказывалось телефона. Когда в первый раз Сугуру увидел это, его жгла такая ярость, что он серьезно подумал уволиться. Тогда он думал: «Вот ведь урод! Мог же сделать вид, что слушает!». В тот день кто-то из отдела маркетинга нёс особенно заурядную, скучную чушь, с таким объемом воды, что можно было с легкостью утроить запасы пресной воды на Земле. Сугуру было невыносимо, но не только потому, что доклад был, мягко говоря, отвратительным, но ещё и потому, что Годжо-Сан, сидевший во главе, так интенсивно тряс ногой, что вибрировал весь ряд. Из его телефона, который он держал левой рукой, доносился ритмичный саундтрек, а на экране то и дело вспыхивали яркие цвета. Правой рукой он чиркал что-то в блокноте, который по всей видимости, служил только для рисования, потому что рабочих записей там не было – только какие-то абстрактные узоры и рожицы. Когда маркетолог закончил свой доклад, Годжо-сан помолчал несколько секунд, по всей видимости, заканчивая миссию в игре, а затем, отложив телефон, приступил к публичной порке. За две минуты он разобрал презентацию на составляющие, указав на три логические ошибки, две несостыковки в цифрах и одну возможность, которую никто из отдела маркетинга не заметил. — Это же очевидно, — сказал он, потирая переносицу и снова начиная дёргать ногой. — Вы говорите много, а толку с этого, как с козла молока. Скажите честно, вы так любите слушать свой голос, а, Кубо-сан? Идите в айдолы, не занимайте место, которое предназначено для профессионалов. Тогда Сугуру впечатлился настолько сильно, что потом ещё несколько дней ощущал вину за все проклятья, которые мысленно сыпал на Годжо-сана во время совещания.

***

Два месяца пролетели незаметно. То утро понедельника выдалось по-особенному тяжёлым. Ливень стеной шёл уже третьи сутки, и казалось, что небо окончательно решило обрушиться на город. Раскаты грома были настолько яростными, что оконные стёкла в квартире жалобно подрагивали, а Юджи, окончательно выбитый из колеи этим грохотом, устроил настоящий бунт. Половину ночи он провёл в капризных истериках, а вторую – бдительно следил за тем, чтобы и Сугуру не вздумал провалиться в сон. Стоило тому на секунду прикрыть глаза, как цепкие детские пальцы тут же вцеплялись в тёмные волосы, бесцеремонно вырывая из объятий дремоты. Разбитый, с гудящей от недосыпа головой, Сугуру наконец добрался до офиса. На его рабочем столе уже ждала привычная чашка крепкого кофе, чей аромат был единственным светлым пятном в это серое утро. Однако рядом с ней обнаружился неожиданный предмет – аккуратный прозрачный контейнер из тяжёлого стекла. Сугуру с интересом открыл его. Внутри лежали онигири. Домашние — это было видно сразу из-за разного размера. Однако, несмотря на это, треугольники были свёрнуты ровно и красиво, – нори плотно облегал рис и нигде не топорщился. Сугуру, опытный папа и домохозяин, разглядывая онигири со всех сторон, засомневался, что сумел бы так же управиться с рисом без специальных форм. К контейнеру прилагалась короткая записка: «Я заметил, что в последнее время вы перестали уходить со всеми на обед. Пожалуйста, хорошо питайтесь. Я приготовил эти онигири сам. Надеюсь, вам понравится!» Сугуру решил не тянуть до обеда. Он вчера и крошки не съел из-за отчётов в смежных отделах, а вечером Юджи вис на нём, как обезьяна на лиане, поэтому даже поужинать не удалость. Сугуру откусил сначала маленький кусок, на пробу. Его лицо моментально приобрело удивленное выражение – он вовсе не ожидал каких-то кулинарных изысков, несмотря на вполне приличный вид. Однако его предвзятое мнение быстро переменилось. Рис идеальный, нори всё ещё хрустящее, хотя явно приготовлено не только что. Лосось был свежайшим, приправленным ровно настолько, чтобы подчеркнуть вкус, но не перебить его. Это было вкусно. Нет, не так. Это было пиздецки, до отвращения и зависти вкусно. Последний раз Сугуру ел что-то подобное в ресторане несколько лет назад, хотя, кажется, там качество рыбы сильно уступало. «Талантивый человек талантлив во всём», – нехотя признал он. Сугуру доел онигири, чувствуя, как внутри разливается тепло, совершенно не связанное с едой. В обед он написал в корпоративном чате: «Онигири были очень вкусными. Спасибо за заботу, Годжо-сан». Ответ пришёл моментально. «ПРАВДА?». «Я старался». «Завтра сделаю с тунцом. Вы любите тунец?». «Кажется, что с тунцом вам понравится больше. Если нет – обязательно напишите, я приготовлю что-то другое». «Меню ограниченное, но я научусь, если нужно». «В тиктоке много рецептов». «У вас есть тикток? Нет, наверное. У вас лицо человека, у которого нет тиктока». Сугуру улыбнулся, ощущая странный прилив сил, несмотря на ужасный недосып. Глядя в монитор, он и сам не понял, как уголки губ потянулись вверх, а лицо приобрело мягкость, пока не заметил удивлённый взгляд коллеги за соседним столом. Он тут же стёр улыбку с лица и сделал глоток чёрного, горького кофе. Но внутри всё равно было сладко и томительно. С этого момента онигири стали появляться на столе. Не каждый день – Годжо-сан будто предугадывал, когда нужно. В особенно тяжёлые дни. В дни после бессонных ночей. В дни, когда Сугуру приходил особенно измотанным. Онигири с каждым разом становились только вкуснее. Годжо-сан очевидно экспериментировал с начинками, соусами и формами. Сегодня был онигири с маринованной сливой, и Сугуру, который терпеть не мог умебоши, с удивлением обнаружил, что ест и почти наслаждается. Он не знал, было ли дело в фантастических навыках Годжо-сана или в том, что каждое свое блюдо он приправлял особой специей – вниманием, которую Сугуру не пробовал на вкус очень давно, но, кажется, он был готов съесть всё, что тот ему протянет. К концу третьего месяца Годжо-сан перешёл в открытое наступление. Сугуру заметил это не сразу, точнее, он старательно уговаривал себя не замечать или как-то оправдывать каждое недвусмысленное действие со стороны Годжо-сана. Но игнорировать или придумывать какие-то невероятные причины становилось всё сложнее и сложнее. Записки по утрам стали откровеннее: «Вы вчера были в синем. Синий – мой любимый цвет. Особенно на вас. После работы я купил себе носки в тон. Мы теперь совпадаем. Наденете ту же блузку завтра?». «Я вчера лёг спать и думал о вас. Не в том смысле. Или в том. В общем, думал. Вы мешаете мне спать, Гето-сан. Это жалоба, если что. Возьмите ответственность». «Вы вчера выглядели особенно красиво. Я сидел на совещании и не мог сосредоточиться. Хотя я вообще редко могу сосредоточиться, но вчера была ваша вина. Определённо ваша». Когда Сугуру прочитал последнюю, воздух в офисе вдруг стал сладким и немного вязким, как варенье из одуванчиков. Ему было стыдно признаться самому себе, но он нисколько не удивился. Наоборот, неосознанно ждал очередную записку. Сугуру захотелось прикрыть лицо руками, но не от стыда или смущения – от внезапной, пронзительной неловкости счастья. Так обычно прячут улыбку, когда на человека смотрит тот, на кого смотреть в ответ он не имеет права. Сугуру перечитал записку ещё раз. Затем ещё. Буквы плыли, превращаясь в теплую рябь на воде. Чувство, что он ощущал внутри не было падением в пропасть с диким криком. Это было медленное скольжение по наклонной ледяной поверхности, где не за что было ухватиться, да и не хотелось. Эту записку он убрал в чехол под телефон, вместо того, чтобы убрать в ящик стола. Конечно, стоило выбросить в мусорку, но эта мысль даже не пришла ему в голову. Но не только записки стали более откровенными. Годжо-сан стал всё чаще появляться рядом. Проходил мимо его стола без видимой причины, задерживаясь на пару секунд дольше, чем нужно — якобы поправить что-то на его рабочем столе, якобы спросить что-то по проекту. Виртуозно симулировал деловой интерес, склоняясь над Сугуру, пока тот работал над очередным отчётом. Одна рука Годжо-сана упиралась в край стола, почти касаясь локтя Сугуру, а вторая ложилась на спинку кресла, фактически ограничивая пространство. Его горячее дыхание щекотало шею, а запах сладкой мяты окутывал, как облако. Как-то раз, Годжо-сан аккуратно, медленно погладил руку Сугуру, когда передавал очередную папку с документами. Это был явный намёк. Точнее, даже не намёк, а демонстрация своей симпатии. Желание быть ближе, прикоснуться. Тогда Сугуру словно током ударило, он отдёрнул руку с очевидной скоростью. Годжо-сан только мягко, понимающе улыбнулся и ничего не сказал. Что было хуже всего. Если бы он только отпустил пошлую шутку или наглую реплику, Сугуру смог бы разозлиться, смог бы построить стену и оградиться. Но Годжо-сан не давал повода. Он просто был рядом, окружал теплотой и вниманием, не свойственным его молодому возрасту. Но самое главное – ждал. И в его ожидании не было и грамма давления. Лишь спокойная, непоколебимая уверенность молодого, но при этом зрелого альфы, который знает, чего хочет, и не сомневается, что обязательно это получит, ведь это был вопрос времени и терпения. Которых, как оказалось, у него много. Всё случилось в четверг четвёртого месяца. Они работали над правками к проекту «Тенген» вдвоём, засиделись допоздна. Годжо-сан как обычно не мог усидеть на месте: он то ходил по кабинету из угла в угол, играя в очередную игрушку на телефоне, то на несколько минут останавливался прислоняясь лбом к окну, то вдруг ложился на диван вниз головой, продолжая обсуждать цифры, с феноменальной скоростью высчитывая сложные проценты. Сугуру подобный хаос нисколько не раздражал – он же папа, в самом деле. Его мозг давно научился абстрагироваться от внешних раздражителей, поэтому работать с Годжо-саном ему было совсем несложно, даже приятно. В пустых коридорах не осталось ни души, и только в их кабинете горело тусклое, золотистое пятно настольной лампы. И если бы не саундтрек, который беспрерывно доносился из динамиков телефона, можно было бы подумать, что на этаже уже давно никого нет. Сугуру подался вперёд, почти невесомо нависая над плечом Годжо-сана, чтобы кончиком пальца коснуться ускользающей цифры в бесконечной колонке таблицы. И в тот самый миг, когда пространство между ними ещё хранило иллюзию деловой дистанции, Годжо-сан обернулся. Расстояние, сокращенное до неприличия, вдруг скукожилось и изогнулось. Мятное, ледянисто-чистое, как порыв ветра из распахнутой форточки в конце декабря, дыхание Годжо-сана коснулось губ Сугуру. Сквозь эту колючую свежесть пробивалась мягкая сладость, словно первый подснежник, пробудившийся после долгой зимы. — Здесь опечатка, — Сугуру бросил эту фразу небрежно, словно ненужную сдачу, пытаясь скрыть дрожь предвкушения. — Где? — спросил Годжо-сан, не отодвигаясь. Сугуру мог бы поклясться, что ощущал физическое прикосновение, когда зрачки Годжо-сана медленно, словно кисть художника, прошлись по излому его бровей. Скользнули ниже, по переносице, задержавшись на мгновение в уголках глаз — будто мягко собирали морщинки от смеха, существование которых Сугуру презирал. А потом его взгляд упал на губы. Это было неприлично, интимно и абсолютно точно нарушало деловую этику. Годжо-сан смотрел задумчиво, с непонятной и незнакомой томительной нежностью, с какой перебирают лепестки только распустившегося цветка. Он изучал плавный изгиб верхней губы и едва заметную трещинку в уголке рта. Сугуру рефлекторно облизал губы. И тут же пожалел. Потому что белоснежные, пушистые ресницы Годжо-сана дрогнули, а взгляд стал глубже, темнее, словно он только что увидел что-то сокровенное и остался этим невероятно доволен. Сугуру должен был отодвинуться. Должен был выпрямиться, сделать шаг назад, сказать что-то про работу, про профессионализм, про то, что уже слишком поздно, что ему пора забирать Юджи от родителей. Вместо этого он замер, ощущая, как его грешное тело плавится под взглядом юнца. Рука Годжо-сана медленно, давая время отстраниться, поднялась и легла на талию Сугуру. Сугуру же и видел, и понимал намерение, но почему-то так и не смог сделать шаг назад. За мгновение до прикосновения ему показалось, что от чужой ладони исходил жар. И ему немыслимо захотелось проверить. Проверить температуру тела человека, который выглядит, как зима. Когда пальцы легли на ткань блузки, он понял: нет, не показалось. Сквозь тонкий хлопок пробивалось живое, почти обжигающее тепло. Сугуру почувствовал, как большой палец Годжо-сана медленно описал неосознанную дугу у его ребра. Как остальные пальцы слегка перебирали ткань, словно желали дотронуться до кожи, что пряталась под ней. Сугуру видел, что Годжо-сан сдерживал себя, что ему хотелось сжать сильнее, притянуть к себе, но он этого не сделал. Не мог себе позволить. — Гето-сан, — его голос понизился до едва различимого шепота, заставляя Сугуру невольно наклониться ниже. — Вы очень красивый. Вы знаете это? В этот момент, Сугуру, словно очнувшись ото сна, резко выпрямился. Сердце, что всего секунду назад трепетало в чувстве, которое он всячески себе запрещал, теперь испуганно, тревожно сжалось и заколотилось с такой скоростью, что могло бы посоревноваться с лучшими барабанщиками мира. — Уже поздно, — сказал он, собирая вещи дрожащими руками. — Мне нужно домой. Юджи плохо без меня спит. — Конечно, — Годжо-сан откинулся в кресле, и его лицо снова стало беззаботным, почти ленивым. Только глаза оставались острыми и внимательными. — До завтра, Гето-сан. Сугуру почти бежал к лифту.

***

К середине пятого месяца, Годжо-сан продвинулся в своих намёках и ухаживаниях ещё дальше, проверяя рамки дозволенного. Он больше не притворялся, что его внимание – забота руководителя о подчинённом. Рука на талии теперь появлялась при каждом удобном случае: когда они проходили в дверях одновременно, когда он наклонялся к монитору Сугуру, когда они стояли рядом в лифте. Пальцы Годжо-сана касались его ладони при передаче документов неизменно на секунду дольше, чем диктовали приличия. Взгляды Годжо-сана через стеклянные стены опенспейса, долгие и тягучие, находили его среди рабочего шума и больше не оставляли сомнений в том, что происходит между ними на самом деле. А записки... записки со временем и вовсе потеряли стыд. «Я сегодня проснулся в четыре и не мог уснуть. Думал о вас. О том, как вы пахнете. О том, как вы смотрите на меня, когда думаете, что я не вижу. Как ваше строгое лицо становится задумчивым и мягким». «Вы вчера смеялись с Сёко. У вас очень красивый смех. Я хочу, чтобы вы смеялись чаще. Я хочу быть причиной, по которой вы смеётесь. Это эгоистично? Наверное. Но я ничего не могу с собой поделать». «Я хочу, чтобы вы полюбили меня настолько же, насколько вы полюбились мне. Чтобы вы забывали о самоконтроле и приличиях, стоит только мне показаться на горизонте. Чтобы испытывали сумасшедшую жажду ко мне». В конце месяца Сугуру не выдержал. Он зашёл в кабинет к Годжо-сану без стука, закрыл за собой дверь и встал напротив стола, скрестив руки на груди. Тот лежал в своём кресле вниз головой, свесив ноги через подлокотник, и играл в телефоне в какую-то игру, где нужно было резать фрукты. На полу рядом валялись три скомканных стикера нежно-голубого цвета. По всей видимости, это были неудачные попытки написать очередную утреннюю записку. Увидев Сугуру, Годжо-сан широко улыбнулся, блокируя экран. В его белых волосах, свисающих вниз, запутался солнечный свет из окна. — О, Гето-сан! У вас лицо, как будто вы сейчас будете меня ругать. Мне уже страшно. Ну, не очень страшно, но я постараюсь изобразить испуг. Смотрите, — он сделал большие глаза и прижал свободную руку к груди. — Вот. Я напуган. Убедительно? — Годжо-сан, — начал Сугуру, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Я должен прояснить ситуацию. Я не заинтересован в личных отношениях. Ни с кем. Тем более с коллегой. Тем более с руководителем. Тем более с тем, кто младше меня на восемь лет. Годжо-сан внимательно дослушал до конца. А потом одним плавным движением, которое казалось невозможным для человека, только что висевшего вниз головой, перевернулся, сел нормально и отложил телефон. Широкая, немного дурацкая, но все ещё очень очаровательная улыбка не сползла с его лица, наоборот, будто стала лишь искреннее. Годжо-сан поднялся и в два шага преодолел расстояние между ними, небрежно нарушая все приличия. Сугуру пришлось задрать голову, чтобы посмотреть ему в глаза. «Господи, какой же он высокий. И большой. И горячий…», – лихорадочно проносилось в голове. Сталкиваясь пошлые и интенсивные мысли взрывались, вновь превращая его в пубертатного подростка. — Гето-сан, — сказал Годжо-сан тихо. Его голос был серьёзным, без тени обычной дурашливости. Даже его вечно двигающиеся руки замерли – одна в кармане, другая безвольно висела вдоль тела. — Я услышал вас. Правда услышал. Но я хочу, чтобы вы знали одну вещь. Он наклонился к самому уху Сугуру. Горячее дыхание обожгло кожу. — Я никогда не останавливаюсь, когда чего-то хочу. А вас, Гето-сан... — повисла коротка пауза, — ...я хочу очень сильно. Сугуру замер. Внутри, где-то на уровне диафрагмы всё сжалось и с кувырком перекатилось ниже – к промежности, где предательски разливалось тепло возбуждения. Бёдра, обтянутые плотной тканью брюк, несмотря на слабость в ногах, рефлекторно напряглись. Впервые в жизни Сугуру почувствовал себя настолько немощным перед чужим очарованием. И дело было не только в красивом теле или молодом лице, а в удивительной способности брать в руки инициативу и не требовать ничего взамен. Терпеливо, упорно добиваться чужого внимания. В момент, когда Сугуру, наконец, созрел хоть как-то ответить, Годжо-сан сделал шаг назад. Вернулся за свой рабочий стол, взял телефон, закинул ногу на ногу и вновь открыл ту же игрушку, начиная уровень заново. — Это всё, что я хотел сказать, — он улыбнулся, и улыбка была лёгкой, почти детской. — Спасибо, что зашли, Гето-сан. Полностью капитулировавший Сугуру вышел из кабинета, не чувствуя под собой ног. В опенспейсе кипела жизнь: звонили телефоны, шуршала бумага, кто-то смеялся у кулера. Он опустился в свое кресло и коснулся пальцами чехла телефона, под которым пряталась записка. В голове набатом стучало: «А вас, Гето-сан, я хочу очень сильно». Фраза была сказана с такой интонацией, что от неё, как ни странно, не чувствовалась угроза или требование, наоборот… словно он просто подтвердил все мысли Сугуру. И против этой откровенной честности у него не было никаких аргументов или сил для препирательств. Он посмотрел на свое отражение в выключенном мониторе: синяя, аккуратная блузка, строгий пучок, ответственное, серьезное выражение лица. И внезапно, впервые в жизни, ему стало невыносимо тесно в этом образе. Сугуру почувствовал, как по позвоночнику пробежал знакомый, почти забытый холод предвкушения, и понял: проклятья, может, и передаются половым путем, но то, что происходило с ним сейчас, было гораздо опаснее. Это была любовь. Самое коварное из всех существующих проклятий, от которого он, вопреки здравому смыслу, больше не хотел бежать.