Право быть желанным

Сатору не торопился делать предложение. Сугуру понял это не сразу, да и как было понять, когда всё остальное в их жизни складывалось до того хорошо, до того правильно, что временами казалось сном — тем самым идеальным сном, после которого просыпаешься с улыбкой и весь день ходишь сам не свой от тихого, беспричинного счастья. Сатору был идеальным альфой — заботливым ровно настолько, чтобы не душить, внимательным ровно настолько, чтобы помнить всякую мелочь, и щедрым до такой степени, что Сугуру порой становилось неловко. Он возил Юджи в парк аттракционов и терпеливо ждал, пока мальчик накатается на всех каруселях; он покупал ему самые дорогие игрушки, которые Юджи, впрочем, упрямо игнорировал, предпочитая им пустые картонные коробки, — и Сатору только смеялся, ничуть не обижаясь. Он часами учил его цифрам, хотя Юджи с несокрушимым упрямством считал всё через «много» или «нисколько», не признавая никаких иных категорий. Сатору был идеальным партнёром: оставлял на холодильнике смешные, трогательные записки, приносил кофе в постель ровно той температуры, какую Сугуру любил, и всё ещё смотрел на него тем особенным, долгим взглядом, каким смотрят только на единственного омегу во всей вселенной, — и в этом взгляде не было ни привычки, ни усталости, ни скуки, одна только прежняя, никуда не ушедшая нежность. Но кольца на пальце Сугуру не было. Не было! Он говорил себе, что это глупости, — бессмысленная, постыдная, детская блажь униженного самолюбия. Разве им плохо? Разве не хорошо? Разве не счастливы они, как никто другой в этой Вселенной? Брак – это всего лишь формальность, пустая, мёртвая бумажка, которая ровным счётом ничего, ничегошеньки не меняет! После того кромешного ада, после того унизительного, грязного, вывернувшего всю душу наизнанку развода ему бы, кажется, плясать от радости, что никто не тащит его к алтарю, не заставляет давать эти лживые, напыщенные клятвы, в которые он сам давно, бесповоротно перестал верить. Он твердил себе это так часто, с таким исступлённым, почти лихорадочным упорством, так яростно убеждал себя, что брак – пыль, прах, ничто, мираж, – что в конце концов почти, о, почти поверил в это. Почти заглушил тот тихий, тоненький, ноющий голосок, что поднимался из самой тёмной, самой запрятанной глубины его существа в часы бессонницы. Почти – но ведь не совсем же, не совсем! Но проблема, настоящая проблема, та, что грызла его изнутри, не давая покоя ни днём ни ночью, была совсем, совсем в другом. Проблема была в том, что в последнее время Сугуру стал просыпаться по ночам — просыпаться без всякой видимой причины, просто открывал глаза и долго, неподвижно лежал в темноте, слушая ровное, спокойное дыхание спящего рядом Сатору. Он глядел на его спящее лицо – такое беззащитное в своей расслабленности, – на белые, точно лунный свет, волосы, размётанные по подушке мягкими волнами, на длинные, почти девичьи ресницы, что бросали нежные, трепещущие тени на скулы, – глядел и чувствовал, как внутри у него растёт, ширится, набухает что-то огромное, требующее выхода, что-то, чему решительно не хватало места в грудной клетке. Это что-то давило на рёбра изнутри, распирало их, мешало дышать ровно, заставляло сердце биться чаще и глуше, точно оно вдруг стало больше, чем ему полагалось быть. Он хотел ещё одного ребёнка. Нет, не просто хотел – это было не то тихое, рассудочное «хорошо бы», которое приходит и уходит. Он ощущал эту потребность всем телом, каждой клеткой, каждым нервом – ощущал физически. Словно его организм, наконец-то отошедший от тех бесконечных месяцев недосыпа, тревог и выматывающего стресса, вдруг решил напомнить ему о своём истинном, самом главном предназначении– и напоминал с такой силой, что игнорировать это было невозможно. Каждый раз, когда Сатору невзначай касался его живота самым будничным, скользящим движением, когда тянулся за телефоном на тумбочке или просто проходил мимо, едва задев ладонью, Сугуру весь внутренне сжимался, замирал в каком-то сладком, томительном предвкушении. Каждый раз, когда маленький Юджи засыпал у него на руках, смешно причмокивая губами, он представлял себе, как хорошо, как невозможно, до слёз хорошо было бы держать ещё одного — крошечного, тёплого, с белыми волосами и прозрачными голубыми глазами. А каждый раз, когда Сатору входил в него, глубоко, сильно, с собственническим напором, — Сугуру ловил себя на одной и той же, стыдной, неотвязной мысли: он хотел почувствовать его семя там, внутри, без всякой защиты, без этих дурацких презервативов, которые Сатору с каким-то упрямым, почти оскорбительным постоянством продолжал использовать. Сугуру ведь уже полгода как перестал пить таблетки – перестал демонстративно, с явным, почти отчаянным намёком, – а Сатору то ли не замечал, то ли делал вид, что не замечает. Он не говорил ему об этом. И не потому, что боялся отказа — нет, отказа он не боялся вовсе, потому что Сатору вообще никогда и ни в чём ему не отказывал, за всё время ни разу, ни единого раза не сказал «нет» ни на одну, даже самую пустяковую просьбу. Страх был в другом: он просто не знал, какими словами это произнести. Ну как, как сказать вслух: «Я хочу родить тебе ребёнка», — когда вы даже не женаты, когда нет между вами даже этого простого, всем понятного договора? Как объяснить ему, а главное – себе самому, что ты, взрослый, разумный человек, уже прошедший через всё это однажды, готов снова –добровольно, осознанно, с открытыми глазами – пройти через всю эту длинную, трудную, изматывающую цепочку: беременность с её тошнотами и распухшими ногами, роды с их болью и страхом, бесконечные бессонные ночи, кормления по часам, трещины на сосках, растяжки на животе, эту вечно мокрую, пахнущую молоком грудь, – и всё только для того, чтобы увидеть результат их любви, воплощённый в живом, тёплом, кричащем комочке с его глазами и его волосами? Сугуру боялся. Боялся не за себя – за него, за них, за всё то хрупкое, едва установившееся счастье, которое они с таким трудом выстроили. Он боялся, что стоит ему только начать этот разговор, только заикнуться, только подвести к тому, что не давало ему спать по ночам, – и Сатору испугается. Просто возьмёт и испугается, как пугаются люди, внезапно осознавшие, что игра, которой они увлеклись, зашла слишком далеко и обернулась чем-то настоящим. Поймёт вдруг, что всё это – не просто удобная, приятная связь, не просто тихие вечера вдвоём и воскресные поездки в парк аттракционов, а всерьёз, навсегда, по-настоящему. Что он – двадцатишестилетний наследник огромной корпорации, мальчик, которому весь мир с самого рождения дует в попу, которому всё всегда доставалось легко и просто, – не готов, да и не может быть готов взвалить на себя эту ответственность: ещё один ребёнок, ещё одна жизнь, ещё одна неразрывная связь. И Сугуру, всё это понимая, всё это ежечасно, ежеминутно передумывая, – молчал. Молчал мучительно, молчал терпеливо, молчал так, как умеют молчать только те, кто слишком сильно любит и слишком мало верит в своё право на счастье. А ещё он зачем-то согласился пойти с Сёко в бар. — Тебе нужно развеяться, — заявила она в своей обычной манере, развалившись на их диване и бесцеремонно жуя печенье, которое Сатору привёз из Франции. — Ты в последнее время ходишь как варёный. Всё время вздыхаешь, смотришь в одну точку. Я начинаю беспокоиться. Сатору, ты как считаешь? Сатору, который сидел на полу и помогал Юджи собирать из конструктора «самый высокий в мире небоскрёб» (их совместный проект последних трёх дней), поднял голову и внимательно посмотрел на Сугуру. Голубые глаза, острые, всё видящие, скользнули по его лицу, задержались на уголках губ, на тени под глазами, которой, впрочем, уже давно не было. — Считаю, что Сугуру нужно отдохнуть, — Сатору улыбнулся своей привычной озорной улыбкой, но в глубине его зрачков на секунду промелькнуло странное, несвойственное ему напряжение. — Иэири-сан, верни мне моего омегу в целости и сохранности. Но если от него будет пахнуть табаком, я лишу тебя годового бонуса. — Скряга, — фыркнула Сёко, закидывая в рот последнее печенье. Сугуру только тихо вздохнул, поправляя воротник шёлковой блузки. Ему действительно нужно было выпить. И выговориться. В небольшом баре на окраине Синдзюку было людно, шумно и душно. Стены, обитые тёмным деревом, поглощали свет редких бра, создавая интимную, почти тайную атмосферу. Алкоголь лился рекой, делая воздух влажным, хмельным, наполняя его парами спирта. Сугуру медленно крутил в пальцах ножку бокала с густым красным вином, рассеянно глядя на блики, дрожащие на полированной столешнице. Сёко сидела напротив, подперев щеку кулаком и лениво пуская колечки дыма к потолку. — Выкладывай, Гето, — негромко, но непреклонно скомандовала она, стряхивая пепел в тяжелую стеклянную пепельницу. — Ты за весь вечер ни разу искренне не улыбнулся. Что происходит в вашем идеальном пентхаусе? Сатору снова забил весь холодильник пирожными и забыл купить нормальную еду? Скормил Юджи килограмм мороженного? — Нет, Сёко, всё гораздо хуже, — Сугуру сделал крупный глоток, чувствуя, как алкоголь приятной, деликатной волной убаюкивает его сердце. Он опустил взгляд, чувствуя, как щёки заливает жаром от собственной откровенности. — Я хочу второго ребёнка. Общего с Сатору. Иэири едва не поперхнулась дымом. Она резко выпрямилась, её проницательный взгляд хищно сузился. — О как. И в чём проблема? Твой доминантный альфа метр девяносто ростом внезапно разучился размножаться? — Я не говорил ему, — Сугуру горько усмехнулся, убирая выбившуюся чёрную прядь волос за ухо. — Сёко, мы вместе не один год. Он стал потрясающим отцом для Юджи, но… мы до сих пор не женаты. Он ни разу не заикнулся о браке. Ни одного намёка, ни единого разговора. А я… я слишком хорошо помню, как легко альфы умеют уходить, когда на горизонте появляются пелёнки. Вдруг Сатору, при всей его трогательной зрелости, внутренне просто не готов связывать себя настоящими, юридическими узами? Я боюсь показаться давящим. Как я могу сказать: «Я хочу родить тебе ребёнка», когда мы, по сути, просто сожители? Сёко глубоко затянулась, качая головой. — Сугуру, ты потрясающий аналитик на работе, но в личной жизни — пиздец какой тугодум. Твой Годжо, небось, ждёт от тебя какого-то особого омежьего знака, чтобы не нарушить личные границы после твоего кошмарного развода. Может, он тоже боится? Думает, что ты не захочешь? Уверена, он просто зассал. Он до сих пор дышать как-то не так рядом с тобой боится, а ты ду… Сёко не договорила, потому что в этот момент рядом с их столиком возникла тень. — Сугуру? — раздался голос, от которого у Сугуру внутри всё оборвалось. — Сугуру, это правда ты? Он поднял голову и увидел его. Сукуна Рёмен – так звали его бывшего мужа — стоял в метре, держа в руке бокал с виски. За несколько лет он почти не изменился: всё те же карие глаза, которые Сугуру когда-то считал тёплыми, всё те же пшеничные волосы с отливом в розовый, хаотично взлохмаченные, всё та же хищная, уверенная улыбка. Только лицо стало более осунувшимся, а под глазами залегли тени. — Рёмен-сан, — Сугуру равнодушно окинул его взглядом. — Неожиданно. Сукуна стоял, чуть покачиваясь на носках, засунув одну руку в карман брюк, и рассматривал его с ленивой, снисходительной миной, которую Сугуру за считанные секунды возненавидел всей душой. — Я… — Сукуна перевёл взгляд на Сёко, которая смотрела на него как на неприятное насекомое, и лишь шире улыбнулся. — Я не знал, что ты здесь. Прекрасно выглядишь. Даже невероятно. Сугуру почувствовал, как внутри поднимается морозная, жгучая волна гнева. Он прекрасно выглядит. Конечно. Потому что теперь его любят. Он больше не выглядел как замученный декретом папа-одиночка в заляпанной детской отрыжкой футболке. Перед ним сидел холёный, невероятно притягательный омега. — Ничего нового, — пробормотал Сугуру, лениво почесав бровь. — Я знаю, что хорошо выгляжу. Что-то ещё? — Развод пошёл тебе на пользу, — протянул Сукуна, бесцеремонно опуская ладонь на спину Сугуру. — Слышал, ты спутался с малолеткой. Понимаю – когда трахаешься с кем-то юным и сам ощущаешь себя на несколько лет моложе, — он наклонился почти к самому уху Сугуру и прошептал: — Но ребята помоложе не такие опытные, да? Ты, наверное, скучаешь по настоящему, зрелому альфе, а? Может, вспомним старое? Поехали ко мне. Сугуру даже не изменился в лице. Генетика, наградившая его бесстрастной маской, сработала идеально. Он медленно повернул голову и въелся в лицо напротив холодным, высокомерным взглядом. — У тебя есть ровно три секунды, чтобы убрать свою руку и исчезнуть, — ровным, пугающе тихим голосом произнёс Сугуру. — Иначе я оформлю на тебя такой судебный иск за преследование и сокрытие реальных доходов при выплате алиментов, что твои адвокаты пустят себе пулю в лоб. Сукуна тихо рассмеялся, отступая на несколько шагов назад. По его наглому лицу было видно, что он нисколько не раскаивается и не боится последствий своих действий, наоборот, он будто наслаждался этим холодным отпором. Сёко многозначительно качнула в пальцах тяжёлую пепельницу, намереваясь кинуть её прямо в лицо этому уродцу, и тот с многозначительным поклоном скрылся на другом конце бара. Однако этот визит из прошлого запустил лавину. В течение следующей недели телефон Сугуру превратился в самый настоящий филиал ада. Точнее, сам Сугуру ощущал себя секретарём президента или самого Сатаны. Бывший словно сорвался с цепи, заваливая его сообщениями с незнакомых номеров. Он писал беспрерывно: «Я всё осознал», «Я был дураком», «Дай мне шанс вернуть семью, я изменился». Иногда присылал их старые совместные фотографии с разными глупыми подписями вроде: «Мы были счастливы тогда. Давай попробуем снова?», «Помнишь? Ты тогда очаровательно морщил нос, когда смеялся».Сугуру молча отправлял контакты в чёрный список, стараясь не поддаваться глупой тревоге, но Сукуна пошёл дальше. В среду Сугуру закончил работу чуть раньше Сатору – проектный отдел наконец-то сдал все правки вовремя. Решив не сидеть в опенспейсе, Сугуру спустился на первый этаж высотки и зашёл в кофейню, намереваясь спокойно выпить американо, пока Сатору заканчивает созвон с директорами филиалов. Он как раз забирал стакан у Накамуры, когда дорогу ему преградила массивная фигура. Сукуна караулил его прямо у выхода. — Сугуру, — протянул он. Его лицо украшала наглая, уверенная улыбка и горящие нетерпением глаза. — Я ждал тебя. Освободился пораньше? — Рёмен-сан, — Сугуру внешней даже бровью не повёл, хотя внутри всё клокотало от злости. — Ты что следишь за мной? — Хватит строить из себя недотрогу, — Сукуна бесцеремонно шагнул ближе, пытаясь перехватить его локоть. — Поиграл с малолеткой в любовь и хватит. Он молодой, неопытный, он не знает, что тебе нужно. А я знаю. Я помню каждую твою родинку, каждый стон, каждое… — Заткнись, — нетерпеливо перебил Сугуру, не желая слушать весь этот бред. В его голосе впервые за долгое время прорезалась сталь. — Ты не имеешь права говорить о таких вещах. — Я был дураком, — Сукуна не сдавался. — Но я изменился. Посмотри на меня, малыш. Я пришёл не ссориться. Я хочу быть рядом. Хочу узнать Юджи. Хочу, чтобы у нас всё получилось. — Я знал, что ты придурок, но не подозревал, что ещё и тупой, — Сугуру резко, с леденящим презрением отдёрнул руку. — Что ты, идиот, собираешься возвращать? У Юджи уже есть отец, который ему показывает каким должен быть альфа. Ты мне не интересен. Ни как партнёр, ни как мужчина, ни как человек. Забудь сюда дорогу, ты понял? После той встречи в кофейне Сукуна будто сорвался с катушек. Если прежде его сообщения приходили с какой-то ещё сносной, терпимой регулярностью – ну пять, ну шесть раз в день, – то теперь они посыпались сотнями, одно за другим, без передышки, без всякого стыда. Он слал их с разных номеров, словно боялся, что его заблокируют, и блокировали – а он всё слал и слал, в любое время суток: утром, едва Сугуру открывал глаза, днём, когда он пытался работать, ночью, когда он уже лежал в постели, прижавшись к тёплому боку Сатору. И странное дело: чем холоднее, чем резче, чем бесповоротнее Сугуру ему отказывал, тем сильнее, тем азартнее, тем неотвязнее становился Сукуна. Точно каждая новая отповедь не охлаждала его пыл, а напротив – распаляла, подбрасывала дров в этот костёр. «Ты же тоже скучаешь по мне» «Я не отстану. Ты мой. Всегда был моим» «Ты запутался. Я подожду, когда ты одумаешься» «Ты слишком старый для него. Через пару лет он тебя бросит. Что будешь делать тогда?» Сугуру блокировал, пытался не читать и не реагировать. Но внутри разрасталась тревога. Он стал проверять телефон чаще, вздрагивать от каждого уведомления. Спал хуже, чем когда Юджи был маленьким. А потом случилось нечто. В понедельник утром Сугуру пришёл на работу и увидел на своём столе огромный букет белых лилий. Таких же, какие стояли на каждом столе на их свадьбе с Сукуной много лет назад. От одного только запаха у Сугуру закружилась голова. К букету прилагалась карточка. На ней было написано аккуратным, каллиграфическим почерком: «Ты всё ещё мой. Сколько бы лет ни прошло. — Р.С.» Сугуру схватил букет, вынес его в мусорный контейнер на улице и вернулся обратно, чувствуя, как дрожат руки. Соседка по столу, Харуки-сан, бросила на него любопытный взгляд, но ничего не спросила. В среду повторилось то же самое. На столе стояли алые розы. Карточка гласила: «Мы могли бы быть счастливы. Ты, я, Юджи. Если бы ты дал мне ещё один шанс». В четверг утром Сугуру нашёл на своём столе маленькую коробочку. Внутри лежало кольцо, которое Сукуна дарил ему при помолвке. Сугуру вернул его вместе с документами на развод, которые передал через своего юриста. Теперь оно лежало на чёрном бархате и издевательски блестело в свете офисных ламп. Сугуру почувствовал, как к горлу подступает тошнота. Он с силой захлопнул коробочку, швырнул её в самый дальний угол ящика стола и до конца рабочего дня не мог сосредоточиться ни на одной строчке проектной документации. В груди клокотала ярость, перемешанная со страхом. Сатору всю неделю провёл на выездных совещаниях с инвесторами в другом конце Токио, и Сугуру ежеминутно молился, чтобы Харуки-сан или кто-то ещё из коллег не вздумал в шутку упомянуть при Годжо о «таинственном поклоннике». Конечно. Конечно, он должен был сам сказать Сатору. Знал, что должен. Но каждый раз, когда он открывал рот, почему-то оттуда не вылетало ни звука. «Я сам разберусь», — убеждал он себя. — «Сукуна всегда был таким. Перебесится и успокоится». Кульминация наступила в пятницу ближе к полуночи. Они с Сатору сидели за кухонным островом пентхауса, заваленным распечатками финальных правок к проекту «Тенген». Юджи уже давно сладко спал в своей детской, обнимая плюшевого медведя. В квартире стояла идеальная, убаюкивающая тишина, нарушаемая лишь тихим шуршанием бумаги и мерным скрипом стилуса Сатору. Сугуру потянулся за стаканом с водой, когда экран его телефона, лежащего на мраморной столешнице, вспыхнул очередным коротким уведомлением от неизвестного абонента. Сугуру скользнул взглядом по экрану и замер. Дыхание перехватило, а стакан едва не выскользнул из пальцев. «Я узнал, в какой садик ходит Юджи. В понедельник я приеду и заберу его после обеда на пол дня. Если хочешь – присоединяйся ;)» У Сугуру внутри всё заледенело. Дикий, первобытный страх за сына острой резью кромсал диафрагму, перерубая внутренности. От хлынувшего адреналина его феромоны с мягким, ненавязчивым запахом жасмина мгновенно трансформировались, становясь горьковатыми, как сухая, выжженная солнцем трава. Сатору, который до этого момента лениво висел в кресле чуть ли не вниз головой, задумчиво листая что-то в планшете, резко замер. Его левая лодыжка, интенсивно и ритмично подёргивавшаяся до этого, остановилась. Огромная фигура в безразмерном чёрном худи двинулась вперёд абсолютно бесшумно. В следующую секунду Сатору уже стоял со спины, ограничивая пространство руками, намертво упираясь ладонями в край стола и фактически зажимая Сугуру в ловушку между своим телом и мрамором. Он мягко, но совершенно непреклонно забрал телефон из дрожащих пальцев омеги. Голубые глаза Сатору за стеклами домашних очков стремительно пробежали по строчкам. В ту же секунду температура в пентхаусе, казалось, упала до минусовой отметки. Морозный запах перечной мяты стал настолько плотным, агрессивным и тяжёлым, что у Сугуру незамедлительно закололо в носу. Животный, территориальный инстинкт доминантного альфы проснулся в Сатору за долю секунды, сминая всю его привычную цивилизованность. Глаза за пушистыми белыми ресницами потемнели до грозового, почти чёрного синего оттенка. Желваки на челюсти бешено заиграли, выдавая запредельное напряжение. — Сатору, тише, пожалуйста, — Сугуру развернулся в его руках, пытаясь перехватить запястья альфы. — Я всё тебе объясню. Палец Сатору скользил вверх по экрану, тыкал на бесконечные диалоги с заблокированными номерами. Голубые глаза резво скакали со строчки на строчку, от сообщения к сообщению. С каждым прочитанным словом морозный запах перечной мяты вокруг него становился всё более удушающим, тяжёлым, лишая возможности сделать нормальный вдох. — Сатору, пожалуйста. Сатору, словно превратившись в статую, даже не шелохнулся, намертво зажав его между своим телом и мрамором кухонного острова. — Как давно это продолжается, Сугуру? — его голос прозвучал пугающе тихо, без знакомых весёлых мальчишеских нот. Он поднял глаза от экрана. Сугуру внутренне сжался: зрачки альфы были расширены настолько сильно, что едва ли можно было разглядеть голубую радужку. — Эта мразь пишет тебе две недели. И ты молчал? — Я постоянно кидал его в чёрный список, Сатору! — Сугуру наконец перехватил его запястья. — Я не хотел тащить всё это в наш дом. Сукуна он… он провокатор, понимаешь? Просто бесится, что у меня кто-то появился. Я собирался решить всё через юристов... — Через юристов? — Сатору горько, страшно усмехнулся, и его ладони резко переместились на лицо Сугуру, заставляя задрать голову и посмотреть ему прямо в глаза. Большие пальцы альфы с силой прошлись по скулам, почти до боли впиваясь в кожу. — Сугуру, от тебя во вторник пахло белыми лилиями. Я думал, ты заходил в цветочный на первом этаже холдинга. Но… скажи мне, лапуля, он прислал их в офис? Сугуру шумно выдохнул через сжатые зубы, пытаясь отвести взгляд, но Сатору не позволил. — Отвечай мне, — глухо, с едва сдерживаемым рычанием потребовал альфа, наклоняясь так близко, что их губы почти соприкасались. — Он прислал тебе цветы? — Да, — сдался Сугуру, чувствуя, как его хвалёная бесстрастная маска окончательно даёт трещину. — Да. В понедельник были лилии. В среду — розы. Я сразу же выкинул их в мусорку на улице. — А в четверг? Что было в четверг, лапуля? Почему ты весь день не мог сосредоточиться и дрожал, как зайка, стоило мне выйти из кабинета? Что эта сука прислала тебе в четверг? Сугуру замер, чувствуя, как к горлу подступает знакомая тошнота от воспоминаний. Под тяжёлым взглядом доминантного альфы скрывать что-то дальше было бесполезно – Сатору видел его насквозь, читал по запаху, по участившемуся пульсу, по дрожащим ресницам. — Кольцо, — едва слышно вытолкнул из себя Сугуру, и эти слова дались ему с физической болью. — Он прислал коробку с моим старым помолвочным кольцом. Сатору на секунду зажмурился. Сугуру почувствовал, как крупно, интенсивно задрожали его плечи. Альфа сделал глубокий вдох, словно пытался переварить услышанное, а когда снова открыл глаза, в них полыхнуло нечто первобытное, дикое и абсолютно беспощадное. — Он прислал тебе кольцо, — сломленно повторил Сатору, едва шевеля губами. Звуки, издаваемые его ртом, почти невозможно было расслышать – настолько подавленным стал его голос. — Твоё помолвочное кольцо. — Сатору, это всё в прошлом. Оно ничего не значит. — А я своё ношу с собой уже два года, — тихо сказал Сатору с какой-то обречённой, мальчишеской беспомощностью и обвинительной горечью. — Но так и не решился. Сугуру не понял. Он открыл рот, чтобы переспросить, но Сатору уже отпустил его лицо, отступил на шаг и запустил руку во внутренний карман своего худи. Старого, домашнего худи, в котором ходил по выходным. Сатору вытащил маленькую, потертую коробочку из синего велюра. Когда-то она была красивой – наверное. Сейчас ткань на углах почти полностью протёрлась до белого картона, по краям виднелись тёмные пятна от пальцев. Было видно невооруженным взглядом, что коробочку открывали и закрывали сотни, если не тысячи раз – крышка держалась на честном слове, уже даже не щёлкала, а просто устало прилегала. Сугуру внимательно смотрел на эту потасканную коробочку и чувствовал непривычное, глухое биение сердца. В глубине души он уже ощущал это щекочущее чувство счастья, напоминающее взрыв пузырьков шампанского во рту, однако его травмированная часть тормозила, говорила не надеяться раньше времени. — Я купил его через три недели после того, как ты вышел из декрета, — голос Сатору предательски дрожал. В этот момент он не выглядел уверенным альфой, наследником огромной корпорации, тем, кто одним взглядом превращал подчинённых в трясущееся желе. Он выглядел на свои двадцать шесть – напуганным, растерянным мальчишкой. — Помнишь, мы тогда первый раз пили кофе вместе. Ты сказал, что тебе американо без сахара нравится больше, чем фильтр или эспрессо. А я сидел и думал: «Боже, какой же он красивый. Я хочу просыпаться рядом с ним всю жизнь». И на следующий же день поехал выбирать. Сатору говорил, не глядя на Сугуру. Он смотрел в пол, в стену, в потолок, куда угодно, только не в глаза напротив. Его большие пальцы машинально, нервно гладили потёртую поверхность коробочки. — Я сто раз собирался. Точнее… семьдесят шесть. Я считал, — он горького усмехнулся. Его привычный мальчишеский задор растворился в воздухе,— В парке, когда Юджи впервые назвал меня «дядя Сатору». В офисе, когда ты улыбнулся моей шутке – по-настоящему, а не из вежливости. В день рождения, когда ты уснул у меня на плече. Я постоянно доставал её, открывал, смотрел на кольцо… и закрывал обратно. Сатору замолчал. Его левая нога мелко, бешено затряслась. — А сейчас эта гнида… — он тяжело выдохнул, борясь с самим собой. — Я ведь и правда не сделал ничего, чтобы чётко обозначить для других альф, что ты несвободен. Я не дал тебе ничего. Ни кольца. Ни имени. Ни защиты. Ты рискнул ради меня, сделал этот храбрый шаг навстречу в самом начале. А я… Он запнулся. Громко сглотнул. А затем наконец поднял свои очаровательные, красные, влажные, с абсолютно детским, потерянным выражением, глаза. — А я боялся, что ты откажешь. Что скажешь: «Ты молодой, Сатору. Ты не знаешь, чего хочешь. Ты ещё не нагулялся». Я каждый день ждал, что ты опомнишься и уйдёшь. Что поймёшь – я просто мальчишка, который лишь притворяется взрослым. Сугуру замер, не в состоянии пошевелиться. То, что он слышал сейчас от Сатору, было до такой степени неожиданно, так переворачивало всё, что он думал прежде, что первые мгновения он только стоял и чувствовал, как в груди у него что-то натягивается, растет, ширится — и вдруг с тягучим, почти слышным треском рвётся и наполняется необъятным, мягким, точно вибрирующим светом и звоном. Сердце его, только что сжатое привычной, давно знакомой тоской, теперь расправлялось и, наконец, задышало. Он смотрел на эту потертую коробочку – немую свидетельницу стольких тайных сомнений, страхов, надежд Сатору, – и не мог вымолвить ни единого слова, да и слов-то таких не было, чтобы выразить всё это разом. — Ты говорил, что я не останавливаюсь, когда чего-то хочу, — голос Сатору был очень тихим, но Сугуру, конечно, всё услышал. — А я остановился. На тебе. С первого дня. И больше никогда не сдвинусь с места, Сугуру. Просто скажи, что я могу, наконец, открыть эту коробку при тебе. Сатору стоял прямо перед ним – и Сугуру, сам того не желая, отмечал все вокруг: и мятое, заношенное худи, которое в иные минуты показалось бы просто неряшливым, и эти слипшиеся, мокрые ресницы, и как руки, державшие истертый бархатный футляр, дрожат мелкой дрожью. И первое, что почувствовал Сугуру, было странное, почти нездоровое недоумение: как же так, человек плачет, человек разбит и жалок, а красота его от этого не только не умаляется, а делается какой-то невыносимой и пронзительной? Сатору ещё никогда не казался ему таким прекрасным, как в эту минуту глубочайшего отчаяния. Сугуру тут же устыдился своих мыслей — и вслед за стыдом, откуда-то из глубин, поднялось что-то мучительно-сладкое, почти музыкальное, точно в душе его вдруг зазвучали те потаенные струны, о существовании которых он и не подозревал прежде. Словно целая жизнь, еще не изведанная, темная и нежная, поднялась из самой глубины его существа и тихо затопила сердце. Сугуру шагнул вперёд. Осторожно, будто боясь спугнуть, накрыл своими повлажневшими от переживаний ладонями его руки, сжимающие коробочку. Посмотрел в голубые, заплаканные глаза цвета неба в первый день весны, цвета надежды, цвета дома, и сказал: — Открывай, дурак. Я ждал два года. Пальцы Сатору дрожали так сильно, что крышка не поддавалась и постоянно выскальзывала, падая обратно – вниз. Несчастная, измученная тревогой коробочка выскользнула. Сугуру едва ли успел подхватить её, чувствуя, как его собственные руки по-дурацки трясутся. — Сатору, ёлки-палки, — тихо произнёс Сугуру. — Дай сюда. Он сам, волнуясь как мальчишка, щёлкнул застёжкой. И то, что было внутри футляра, оказалось спокойным, уверенным счастьем, когда человек дарит не то, что хотел бы получить сам, а то, что нужно другому. На выцветшем бархате лежало кольцо – простое, изящное, из белого золота, с тонкой, почти незаметной россыпью мелких бриллиантов по ободку, напоминающих брызги утренней росы на паутине. Сам Сатору никогда не надел бы такого – он любил, чтобы богатство было громким, чтобы оно било в глаза, кричало о себе. Но этот подарок был не для него. Он был для Сугуру — и в этом была вся любовь Сатору: не требовать, чтобы другой стал таким же, как он, а увидеть его вкус, его тихую душу. Сугуру никогда не носил бы тяжелых перстней. Ему нужно было то, что не привлекает взглядов, что ложится на палец привычно и легко, с чем можно жить каждый день, не переживая. И Сатору, щедрый и шумный, для него выбрал именно это – тихую, даже скромную, драгоценность, которую никто, кроме них двоих, и не оценит по-настоящему. Сугуру смотрел на кольцо и понимал: этот крикливый, на первый взгляд, человек видел его глубже, чем кто-либо. Видел и уважал его тишину. От этого на душе становилось странно: больно, сладко и стыдно, потому что такое внимание — страшная вещь, которая была куда весомее любых слов. — Красивое, — выдохнул Сугуру. И только сейчас понял, что плачет. Слёзы молчаливым, крупным градом капали с глаз, не желая останавливаться. Сатору стоял напротив, шмыгая носом, по-детски размазывая слёзы по лицу тыльной стороной ладони. Его губы дрожали, а щенячья улыбка, от которой у Сугуру всегда перехватывало дыхание, наконец-то пробилась сквозь страх и неуверенность. — Можно? — спросил он, протягивая руку к кольцу. — Ты ещё спрашиваешь? — Сугуру протянул ему коробочку. Сатору взял кольцо. Пальцы всё ещё подрагивали, когда он надевал его на безымянный палец Сугуру. Кольцо село идеально. — Оно тебе идёт, — прошептал Сатору, повторяя те самые первые слова, сказанные в кабинете много месяцев назад. — Стиль «я обручён с самым крутым альфой на свете» сейчас в тренде. Сугуру перестал думать. Его тело сработало гораздо быстрее разума. Он шагнул, сокращая расстояние до критического минимума, и поймал лицо Сатору в дрожащие ладони. Поцелуй начался неловко, словно это был их первый, – со столкновения носов, со сбитого, неуклюжего дыхания и поиска лучшей позы. Но спустя одно лишь мгновение, губы, что ни раз сливались в поцелуе, нашли друг друга, сливаясь в единое целое. Мокрые, солёные, они задвигались в рваном ритме. Это был соблазнительный, чувственный танец без музыки: язык скользил по языку, губы терлись о губы, а слёзы смешивались со слюной, делая каждое касание скользким и громким. Сугуру целовал сбивчиво, судорожно, глотая собственные полувсхлипы-полустоны, и в этом неприличном, влажном хаосе было так много любви, что он таял. — Я столько раз пытался, — выдохнул Сатору в его губы, не разрывая поцелуя. — Ты даже не представляешь. — Представляю, — ответил Сугуру, улыбаясь сквозь слёзы. — Ты мне сам сказал: семьдесят шесть. — Семьдесят семь, — поправил Сатору, утыкаясь носом в его шею, туда, где пахло жасмином. — Этот – семьдесят седьмой. Самый удачный. Они стояли так еще очень долго, пока дыхание Сатору наконец не выровнялось, сменившись тяжелым, собственническим сопением в шею Сугуру. Морозная мята его феромонов медленно оседала, теряя свою колючую, агрессивную остроту и превращаясь во что-то невероятно уютное, домашнее и густое.  Сугуру осторожно гладил его по белым, мягким волосам, чувствуя, как под пальцами расслабляются вечно напряженные плечи альфы. Тяжелый платиновый ободок на безымянном пальце приятно холодил кожу, ставя жирную, окончательную точку на всех призраках его прошлого. Сугуру точно знал, что в понедельник адвокаты Сатору устроят бывшему мужу такой персональный ад, от которого тот не отмоется до конца дней, но сейчас это не имело никакого значения. Значение имел только Сатору. Его Сатору, который все еще крепко сжимал его в объятиях, не желая отпускать ни на миллиметр. — Сатору, — негромко позвал Сугуру, чуть отстраняясь, чтобы заглянуть в любимые голубые глаза. Слезы на его ресницах уже высохли, оставив лишь влажный, хмельной блеск безграничного счастья. — У меня есть одно условие.  Сатору моргнул, его брови забавно поползли вверх, возвращая лицу привычное озорное выражение. — Какое? — он шмыгнул носом, посильнее прижимая Сугуру к мрамору кухонного острова. — Переписать на тебя свои акции? Купить Юджи настоящий танк вместо картонного? Говори, лапуля, я сейчас готов подписать дарственную даже на всю Землю. Сугуру не улыбнулся. Он медленно опустил ладони на широкую грудь Сатору, скользнул ниже, очерчивая рельефные кубики пресса под тканью худи, а затем дотронулся до низа своего живота. До того сокровенного, уязвимого места, где под тонким шелком домашнего халата прятались старые, едва заметные золотистые растяжки. — Перестань использовать презервативы, Сатору, — тихо, но поразительно четко произнес Сугуру. В пустой, залитой полумраком кухне эти слова прозвучали невероятно громко, словно он не прошептал их, а прокричал во всеуслышание. Запах жасмина, до этого испуганный и горьковатый, в секунду расцвел с такой концентрированной, густой сладостью, что воздух между ними резко стал вязким. Сатору замер. Вся его напускная веселость испарилась, словно ее и не было. — Что?.. — прохрипел он. Его пальцы, лежащие на бедрах Сугуру, судорожно сжались, сминая тонкую ткань халата. — Я уже давно не пью таблетки, а ты упрямо продолжаешь использовать презервативы, — Сугуру подался вперед, утыкаясь лбом в его переносицу, делясь своим горячим, рваным дыханием. — Я понимаю почему ты это делал, но… но я хочу этого, Сатору. Я хочу ребенка от тебя. Нашего общего. Невыносимого, кричащего альфу или омегу с твоими дурацкими белыми волосами и голубыми глазами. Мутная растерянность Сатору сменилась диким, первобытным, ошеломляющим экстазом доминантного самца. Его глаза – обычно ясные, с отчётливым блеском здравости разума, – будто заволокло пеленой низменный, животных инстинктов. — Сугуру… — из горла Сатору вырвался низкий, вибрирующий утробный звук, больше похожий на рычание хищника, обнаружившего добычу. Он не стал больше говорить. В его голове, где секунду назад крутились сложные схемы мести Сукуне, осталась только одна, базовая, животная потребность — осеменить. Обозначить. Быть внутри этого омеги так глубоко, чтобы зачать получилось с первого раза. Сатору резко подхватил его под ягодицы, сгребая в охапку. Чертежи «Тенген», графики, распечатки финальных правок с шорохом полетели на пол, веером рассыпаясь по кухонному паркету, но ни один из них даже не повернул головы.  Сугуру крепко обхватил ногами его узкую талию, пряча лицо в изгибе шеи альфы, пока Сатору широкими, нетерпеливыми шагами нес его в спальню. Позади была тяжелая, изматывающая неделя, впереди был понедельник и долгие разговоры с юристами, но прямо сейчас, в кромешной тишине шестьдесят четвертого этажа, весь мир сузился до размеров одной кровати, пахнущей морозной мятой, сладким жасмином и началом новой, по-настоящему чистой жизни.