Глава I. «Соединение армий»
18 апреля 2026 г., 10:00
Под смоленскими стенами,
Здесь, России у дверей,
Стать и биться нам с врагами!..
Не пропустим злых зверей!
Ф.Н. Глинка
Знойный июль подходил к концу. Вот уж больше месяца прошло с тех пор, как пятисоттысячная армия Наполеона вторглась в Россию. Остался позади пограничный Неман, Вильно, Витебск, Могилёв, Минск... Всё, вплоть до здешних мест, было под властью французов. Враг неумолимо двигался дальше, изматывался от жары, жажды, болезней и дезертирства, но по-прежнему оставался боеспособным и опасным. Не легче приходилось и русским солдатам. Две Западные армии, изначально разделённые, двигались на восток, намереваясь соединиться, но Наполеон неумолимо втискивался клином между ними, разделяя их ещё больше. Особенно тяжко пришлось 2-ой Западной армии под командой князя Багратиона. Если 1-ая армия под началом Барклая-де-Толли отступала, избегая генеральных сражений, хоть и была очень и очень этим недовольна, то у Багратиона дело чуть не дошло до окружения и уничтожения. За Багратионом велась самая настоящая охота. Спасли лихого и мужественного генерала его стойкость, находчивость и нерасторопность Даву и Жерома Бонапарта. Сражение под Салтановкой, которым командовал его доблестный генерал Раевский, помогло всей армии Багратиона ускользнуть от врага и открыть себе путь на Смоленск. Вырвавшись из хищного кольца французского окружения, Багратион писал генералу Ермолову, начальнику штаба Барклая-де-Толли: «Насилу вырвался из аду. Дураки, меня выпустили». И вот тихий июльский вечер опускался над Смоленском благословенною прохладою. Его тишину потревожил одинокий всадник, мчавшийся по просёлочной дороге прямо к крепостной стене. По форме его можно было догадаться, что это адъютант. Он проехал в город и остановил взмыленного коня у дома здешнего губернатора Аша. Здесь ныне располагался штаб Барклая-де-Толли. Адъютанта проводили к командующему. – Ваше высокопревосходительство, 2-ая Западная армия на марше и движется к Смоленску. Завтра его сиятельство князь Багратион со своим штабом прибудет в город, – отрапортовал он. – Чтож, встретим наконец доблестного князя, – ответил сдержанно Барклай. Не только армии сообщили о скором прибытии Багратиона, но и горожане и духовенство с восторгом восприняли эту весть. На следующий день, 22 июля, вся 1-ая армия и весь город собрались у крепостной стены. Вскоре показался бравый гусарский конвой. Гусары ехали гордо, торжественно, с бодрым барабанным боем и реюшими над головами знамёнами. Золотое шитьё на доломанах, мех на нарядно наброшенных на одно плечо ментиках и кивера с высокими султанами блестели на ярком солнце. Шерсть породистых, холёных лошадей здорово лоснилась. Нельзя было сказать, что эти солдаты проделали просто нечеловечески трудный марш от самой границы и с тяжёлыми боями. Следом за гусарами показалась группа из шести всадников. Тёмно-зелёные мундиры. Блеск лент и орденов. Чёрные двууголки с высокими белыми, чёрными и красными перьями. Сверкающие золотом эполеты на плечах. Прекрасная кавалеристкая осанка. То были генералы 2-ой армии во главе со своим командующим. Князь Багратион ехал первым, на белой лошади, с Андреевской лентой через правое плечо и с полудюжиной орденов на груди. Его все узнали сразу не только по большому орденскому банту, но ещё и по характерному орлиному профилю. За ним иноходью шли пять его генералов, тоже при полном параде. Солдаты и инвалиды, прошедшие с ними Дунай и Польшу, Пруссию и Швецию, Турцию и Молдавию, узнавали своих бывших командиров и высоко кидали шляпы в честь приветствия. – Раевский! Васильчиков! Воронцов! Паскевич! Бороздин! Услышав свою фамилию, каждый генерал, улыбаясь, кланялся толпе, а та отвечала ликующими криками «Ура!» и «Виват!». Барклай встретил Багратиона у дома генерал-губернатора, тоже при полном параде и с непокрытою головою. Двое командующих пожали друг другу руки и дружески обнялись. На глазах многотысячной толпы они обменялись радостными улыбками. – Теперь-то побъём французов! – сказал бравый Багратион. Сдержанный Барклай-де-Толли мягко улыбнулся, ничего не ответив, и пропустил всех генералов в дом впереди себя. Вскоре в город вошла и вся 2-ая армия. Гордо, торжественно, под звуки оркестров, звон колоколов, с развёрнутыми знамёнами. Приунывшая от нескончаемого отступления 1-ая армия вдохновлялась лихим и боевым духом своих товарищей из армии Багратиона, и это вселяло в бойцов веру в победу.***
День начался с глухого напряжения. Вчерашнее всеобщее ликование, вызванное соединением армий, уже к вечеру дало трещину, а к утру превратилось в едва сдерживаемую неприязнь между двумя командующими. Барклай-де-Толли, замкнутый, уравновешенный, с утра ушёл в изучение карт, избегая лишних разговоров. Багратион же, напротив, кипел. Он объезжал позиции, здоровался с солдатами, но всякий раз, когда его взгляд падал на штаб Барклая, лицо князя каменело. После полудня в доме смоленского губернатора собрались оба командующих со своими начальниками штабов и несколькими адъютантами для обсуждения дальнейших действий. Барклай сидел во главе стола, сухой, подтянутый, с непроницаемым лицом. Багратион расхаживал по комнате, нервно теребя эфес сабли. Ермолов, по обыкновению, занял место в тени, исподволь наблюдая за обоими. Граф Сен-При — начальник штаба 2-й армии — стоял у окна с видом надменным и вызывающим. — Ваше высокопревосходительство, — начал Сен-При, обращаясь к Барклаю с нарочитой холодностью, — армия князя Багратиона совершила невозможное. Люди измотаны, но дух их высок. Мы ждали только одного: приказа к наступлению. Однако, вместо этого мы видим лишь карты отступления. Граф Эммануил Францевич Сен-При. Сын французского посла в Турции времён Людовика XVI, родившийся в Константинополе. После революции его семья эмигрировала из Франции и нашла пристанище в Российской Империи под крылом матушки-императрицы Екатерины Великой. Окончивший Гейдельбергский университет и с отличием сдавший экзамен по механике, дифференциальному и интегральному исчислению, он какое-то время состоял на службе у принца Конде. Будучи убеждённым монархистом, Сен-При решил любой ценой бороться с якобинцами, поэтому поступил на русскую службу, и его карьера складывалась весьма удачно. По-русски он говорил свободно, но с заметным французским акцентом. Обладающий утончённой внешностью истинного французского аристократа, Эммануил Францевич не отличался лёгким и покладистым характером. Помимо безусловной храбрости и благородства, надменность и доля аристократического высокомерия были присущи ему. Это-то, возможно, и сыграет с ним злую шутку через два года, когда уже будучи во Франции он самовольно изменит предначертанный ему диспозицией маршрут и предпримет самостоятельный штурм города Реймса, после которого будет смертельно ранен в бою с войском Наполеона, шедшим по Суассонской дороге... Барклай медленно поднял глаза. — Граф, я уже упоминал, что полагаю, что армия Наполеона превосходит нас численно. Дать сражение сейчас — значит погубить и Первую, и Вторую армии. – То есть, вы в численном превосходстве противника даже не уверены? – начал закипать Сен-При. – Говорите так, словно боитесь этого! Барклай побледнел. Губы его сжались в тонкую нить. – Я ждал, пока армии соединятся, – холодно ответил он. – Я ждал вас в Витебске, чтобы вместе дать сражение Наполеону, но вы в Витебск не пришли. Силы были неравными, и я отступил. Багратион резко обернулся на эти слова. – Меня зажимали с двух сторон, – выпалил он, сверкнув глазами. – С одной стороны – Даву, с другой – Жером Бонапарт. Я едва избежал окружения. – Мне сие известно, ваше сиятельство, – ответил Барклай, ничуть не изменив тона. – Но теперь я сужу лишь факты. А факты таковы: у нас один враг, но две армии и два мнения. Если мы продолжим действовать врозь, Наполеон раздавит нас поодиночке. — Так дайте сражение! — взорвался Сен-При, ударив ладонью по подоконнику. — Солдаты хотят драться, офицеры горят желанием, а вы... вы тянете время, как перед капитуляцией. Барклай медленно встал. Тишина в комнате стала вязкой, почти осязаемой. — Генерал Сен-При, — произнёс он, чеканя каждое слово, — вы забываетесь. Вы не имеете права говорить со мной в таком тоне. И я не намерен слушать оскорбления от человека, чьи военные дарования я имел счастье наблюдать лишь на парадах в Петербурге. Барклай вообще не имел доверия к Сен-При и чуть ли не считал его одним из главных своих врагов. Помимо этого, он действительно не слишком уважал этого француза, как радикально настроенного монархиста. Военный министр в принципе не любил крайностей в убеждениях. Несмотря на это, он мог пойти на компромисс, если бы это принесло пользу России. Так, два года назад Барклай готов был примириться с присутствием в армии убеждённого якобинца Моро, если бы тот согласился приехать из Америки в Россию. Но сейчас он просто терпел роялиста Сен-При в армии, как и любого нелюбимого иностранца на русской службе. Сен-При вспыхнул. Багратион шагнул вперёд, вставая между ними. — Довольно! — рявкнул князь, сверкнув глазами. — Сен-При, выйди вон. Сейчас же. Граф, побледнев, поклонился и вышел, громко хлопнув дверью. Багратион повернулся к Барклаю. В его взгляде смешались гнев и горечь. — Вы оскорбили моего начальника штаба, Михаил Богданович. При мне. При всех. — Я защищался, ваше сиятельство. Вы слышали его слова. Он назвал меня трусом. — Он был не прав в тоне, но прав в сути, — отрезал Багратион. — Вы отступаете. Вы всегда отступали. И теперь, когда мои солдаты пролили кровь под Салтановкой, когда они шли с боями, теряя товарищей, вы говорите им: «Отходите дальше»? Нет, Барклай. Я так не могу. Я не буду отступать. — Тогда вы погубите армию, — тихо сказал Барклай. — Лучше погибнуть с честью, чем спасаться позором! — бросил Багратион и, не прощаясь, вышел из комнаты.***
Таким образом, отношения Барклая-де-Толли и Багратиона наколились до предела. Объезжая вместе боевые порядки, оба командующих на людях обменивались рукопожатиями и дружескими улыбками, показывая, что они действуют сообща. Но стоило им остаться наедине или с другими генералами – разгорались неумолимые споры, в которых ни один из них не желал уступить другому. Днём 24 июля после очередного совместного объезда боевых порядков, Ермолов ехал следом за Барклаем и Багратионом. Рядом с ним на красивой гнедой кобыле ехал граф Сен-При. – А я думал, что господа командующие пришли к взаимопониманию, – сказал негромко Сен-При Ермолову, покосившись на ехавших впереди генералов. Алексей Петрович задумчиво нахмурился. – Они ещё работают над этим, – честно ответил он. – Хорошо бы побыстрее это произошло, ибо нельзя так, когда два командующих при всех уже ссорятся. – Тогда нам надо что-то сделать, – проговорил Сен-При, дёрнув поводья лошади. – Алексей Петрович, Барклай-де-Толли вас уважает. Почему бы вам не поговорить с ним? Ведь очевидно, что в этот раз правда за Багратионом. Если Барклай ему уступит, всем будет лучше. Ермолов неопределённо хмыкнул. Сен-При хоть и талантливый военный, но он совершенно недальновиден. Он не знал, что Барклай едва ли станет прислушиваться к Ермолову. Да и вообще, такие люди, как Барклай и Багратион – полные антиподы друг другу. Когда они сходятся в схватке, уж лучше им не мешать – попавшего под горячую руку зашибут и не заметят. И ему, Алексею Петровичу, иногда, что говорится, «прилетало» от них обоих, если он делал попытки хоть как-то вмешаться в их спор. Поработав вместе с генералом Сен-При, Ермолов даже подумывал, что именно Эммануил Францевич и является причиною вражды Барклая и Багратиона. Конечно же, он ошибался на этот счёт, что поймёт позже. – Эх, Сен-При, Сен-При, – вздохнул с лёгкой усмешкой Ермолов, выразительно посмотрев на своего коллегу. – Тут только одно правило – свои собаки грызутся, чужая – не мешай. Сен-При закатил глаза, поняв намёк на своё нерусское происхождение, но больше ничего не ответил и просто продолжил ехать рядом, уставившись на гриву лошади.***
Вечером 24 июля в просторной зале губернаторского дома собрались все главные лица. Барклай-де-Толли — бледный, сосредоточенный, в строгом мундире без единого пятнышка. Багратион — с пылающим взором, при полном параде, словно уже шёл в атаку. Ермолов — спокойный, собранный, с неизменной трубкой в руке (курить он, впрочем, не стал из уважения к месту). Сен-При — поджав губы, с холодной усмешкой на лице. Кроме них, в зале присутствовали великий князь Константин Павлович, вернувшийся в армию по собственному желанию, а также генералы-квартирмейстеры Толь и Вистицкий – от первой и второй армий соответственно. Все они — молчаливые, хмурые, ожидающие решения, кроме разве что великого князя, который с вызывающим видом расхаживал вдоль стола, то и дело бросая насмешливые взгляды на Барклая. Он даже не удосужился снять шляпу при входе в помещение. Барклай открыл совет без лишних слов. — Господа генералы. Противник находится менее чем в двух переходах от Смоленска. Наполеон имеет до ста восьмидесяти тысяч солдат. У нас — едва сто двадцать. Давать генеральное сражение здесь рискованно. Я предлагаю продолжить отступление к Москве, изматывая француза арьергардными боями, растягивая его коммуникации и дожидаясь подхода резервов. — И когда же они подойдут? — резко спросил Сен-При. — Когда Наполеон будет в Москве? Или, может, в Петербурге? — Граф, — осадил его Барклай, — я не закончил. — А я не желаю слушать про отступление! — выкрикнул Сен-При, вскакивая. — Солдаты рвутся в бой! Князь Багратион! Скажите вы! Багратион медленно поднялся. Все взоры обратились к нему. — Я, — начал князь глухо, — не привык бежать. Я привык побеждать или умирать. Моя армия отступала от самой границы. Мы потеряли товарищей. Мы не видели победы. И теперь, когда мы вместе, когда у нас есть шанс ударить — вы снова зовёте нас назад? Нет, господа. Я говорю: сражаться. Здесь. Завтра. Или послезавтра. Но не отступать больше ни шагу. — Князь, — тихо, но твёрдо сказал Барклай, — поймите: если мы проиграем здесь — падёт Смоленск, откроется дорога на Москву, и у нас не останется армии, чтобы защитить её. Учитывая, что вам предстоит прикрывать дорогу на Дорогобуж, мы можем выставить не более семидесяти восьми тысяч. — А что скажут люди? — вскипел Багратион. — Что скажут солдаты, когда узнают, что их снова ведут назад? Что скажет государь? — Оставляя армию в Полоцке, государь сказал мне, что вверяет мне её, и что другой у него нет, — холодно ответил Барклай. — Но он также доверил её и мне! — ударил кулаком по столу Багратион. — Государь доверил и мне, Барклай! Я не ниже вас чином! Не ниже славой! И я говорю: бой! Сен-При подхватил: — Бой! Бой! Генералы, кто с нами? Толь и Вистицкий переглянулись, но промолчали. Великий же князь Константин, до того хранивший вызывающее молчание, вдруг громко хлопнул ладонью по столу. — А я скажу, господа! — воскликнул он, вставая. — Довольно препирательств! Князь Багратион прав: отступать дальше — стыд и позор. Государь прислал меня сюда не для того, чтобы я слушал о новых отступлениях, а чтобы видел победы! Барклай побледнел ещё больше, но сдержался. — Ваше императорское высочество, — произнёс он ледяным тоном, — присутствие ваше в армии — честь для нас. Но решение принимаю я. Государь вверил мне командование. — Вверил, но не навечно! — бросил Константин, сверкнув глазами. — Вы отступаете с самого Немана, Барклай! Вы сдали пол-России! И теперь, когда армии соединились, вы снова хотите бежать? Это не стратегия – это трусость! В зале воцарилась мёртвая тишина. Багратион, привыкший к резким словам, и тот опешил. Сен-При замер с открытым ртом. Ермолов, стоявший у окна, медленно повернулся и впился взглядом в великого князя. Барклай медленно поднял голову. Глаза его потемнели. — Ваше высочество, — сказал он очень тихо, и в этой тишине было больше угрозы, чем в любом крике, — я тридцать лет служу России. Я проливал кровь за неё, – на этих словах он невольно подхватил под предплечье правую руку левой – это стало его обычным жестом. Именно правая его рука была тяжко ранена под Прейсиш-Эйлау и, чудом спасённая, с тех пор плохо двигалась. – Я не позволю называть себя трусом никому — даже брату государя императора. Если вы считаете, что способны командовать лучше — примите армию. Я подам в отставку хоть завтра. Но пока я здесь — приказы отдаю я. Константин вспыхнул, шагнул вперёд, но наткнулся на тяжёлый взгляд Ермолова, стоявшего теперь у самого стола. Алексей Петрович не сказал ни слова, но во взгляде его читалось нечто, заставившее великого князя сдержаться. — Вы... вы ещё ответите за такие слова, Барклай, — процедил Константин, но сел на место, демонстративно отвернувшись к окну. — Непременно, — холодно ответил Барклай. Тут снова заговорил Багратион, всё ещё стоящий напротив него по другую сторону стола. На этот раз он не стал переходить на личности, но продолжил стоять на своём. – Мы должны драться с противником, а не бегать от него! – проговорил он настойчиво, неотрывно глядя в глаза Барклаю. Наверное, только он, помимо Ермолова, мог себе это позволить. Недавняя ссора с Сен-При и Константином изрядно вывела Барклая из себя, и упрямство князя Багратиона только сильнее утомляло его. – А я не могу драться, не зная о численности неприятеля! – впервые за всё собрание повысил голос Барклай. Багратион, чуть помедлив, всё же сдался и просто вышел, не говоря больше ни слова, под холодным взглядом Барклая. Дверь за ним закрылась с глухим стуком. В зале воцарилась тяжёлая, гнетущая тишина. Генералы переглядывались, никто не решался заговорить первым. Сен-При, побледнев от неожиданной развязки, открыл было рот, но под взглядом Ермолова осёкся и лишь нервно теребил эполет. Великий князь Константин, надувшись, сидел у окна, отрешённо рассматривая свои перчатки. Барклай стоял неподвижно, опустив глаза на карту. Только лёгкое подрагивание пальцев выдавало его состояние. — Чтож, — произнёс он наконец глухо, — совет продолжается. Мы, оставшиеся, должны принять решение. — Решение уже принято, ваше высокопревосходительство, — неожиданно подал голос полковник Толь. — Солдаты не поймут нового отступления. Князь Багратион сказал правду. Люди измучены, но духом не пали. А если мы снова поведём их назад — падут и духом. Барклай медленно поднял голову, встретившись взглядом с Толем. — Вы предлагаете, Карл Фёдорович, идти на верную гибель? Учитывая, что у нас семьдесят восемь тысяч — и то с натяжкой — против почти ста восьмидесяти у Наполеона? — Я предлагаю не отдавать Смоленск без боя, — твёрдо ответил Толь. — Это не одно и то же. — Поддерживаю, — подал голос Вистицкий. — Смоленск — не просто город. Это врата к Москве. И сердце русской земли. Оставить его без сопротивления — значит отдать врагу не стены, а веру народа в нас. Барклай долго молчал. Он смотрел на карту, на Смоленск, на Днепр, на дороги, уходящие к Москве. Потом медленно поднял глаза. – Хорошо, – наконец ответил он. – Будь по-вашему. Смоленск сдавать не будем. Но и бросать все силы в генеральную баталию на подступах — безумие. Надо оборонять город ограниченными силами, заставляя француза тратить время и людей на осаду. А тем временем — манёвр. — Какой манёвр? — настороженно спросил Константин. — Рудня, — коротко бросил Барклай. — Наполеон, насколько нам известно, растянул свои корпуса. Мюрат — впереди, Даву — на флангах. Если мы ударим на Рудню, на фланг французской группировки, мы можем заставить их перегруппироваться. Дать бой — не генеральный, а тактический. Выиграть время. И, возможно, нащупать слабое место. — Я согласен с Михаилом Богдановичем, — сказал уверенно Ермолов. — Нельзя просто стоять. Князь Багратион не простит нам, если мы уйдём без боя. И армия — тоже. Но бросаться, очертя голову, тоже нельзя. Манёвр на Рудню — разумный компромисс. Великий князь Константин призадумался, но всё же высказался согласием. — Тогда я тоже за манёвр! — бросил он, хотя в голосе его ещё слышалась обида. Он ещё не забыл, как он всем жаловался на то, что Барклай выставил его из армии в Витебске, послав его с письмом государю в Москву, как какого-нибудь фельдъегеря. Услышав согласие цесаревича, Барклай перевёл дух и добавил: — Кто-нибудь возражает? Тишина была ему ответом. Даже великий князь промолчал, лишь скрестив руки на груди. — Тогда, господа, к исполнению, — Барклай выпрямился, вновь становясь тем холодным, собранным командующим, которого все знали. — Через день на рассвете — выступление. — А князь? — осторожно спросил Сен-При. — Багратион должен знать. — Я сам сообщу ему, — сказал Барклай после паузы. Генералы начали расходиться, перешёптываясь. Великий князь Константин вышел первым, даже не взглянув на Барклая, громко хлопнув дверью. Толь и Вистицкий удалились следом, обсуждая предстоящий манёвр. Сен-При задержался на мгновение, хотел что-то сказать, но лишь поклонился и вышел. Ермолов задержался у двери. — Михаил Богданович, — тихо сказал он, — вы делаете правильное дело. Князь поймёт. Со временем. А цесаревич... он отойдёт. У него характер скверный, но отходчивый. — Не уверен, Алексей Петрович, – ответил Барклай, не глядя на него. — Но я делаю то, что должен. Идите. Завтра трудный день. Ермолов вышел. Барклай остался один в опустевшей зале. Он долго смотрел на карту, на Смоленск, на Рудню, на линии, расчерченные карандашом. Потом медленно свернул её и вышел в ночь.***
Князь Багратион, вернувшись к себе, метался по комнате, сжимая и разжимая кулаки. Сен-При, вошедший следом, попытался было что-то сказать, но князь отмахнулся. — Оставьте меня, граф. Я не в духе. — Князь, — Сен-При всё же решился, — совет окончен. Барклай согласился на манёвр. Багратион замер. — Что? — Манёвр на Рудню. Смоленск не сдавать, оборонять ограниченными силами. Основная армия выдвигается. Багратион медленно повернулся к окну. За стеклом сгущались сумерки, и где-то далеко, за крепостными стенами, слышались шаги ночного дозора. — Не сдавать... — повторил он тихо. — Хоть на этом спасибо. — Вам сообщат завтра утром, — добавил Сен-При. — Барклай сам хотел прийти. — Пусть приходит, — усмехнулся Багратион, и в этой усмешке не было злости, только горькая усталость. — Посмотрим, что за птица этот Барклай. Может, и не чужой совсем. Он замолчал, глядя в темнеющее небо, где уже загорались первые звёзды. А где-то за Днепром, в лагере французов, догорали костры, и великая армия Наполеона готовилась к новому броску на восток.
