Глава II. «Манёвр на Рудню»
25 апреля 2026 г., 10:00
Слезами измеренный чаще, чем вёрстами,
Шёл тракт, на пригорках скрываясь из глаз:
Деревни, деревни, деревни с погостами,
Как будто на них вся Россия сошлась...
К.М. Симонов
Барклай действительно пришёл к Багратиону на следующее утро. Князь встретил его уже бордствующим, при полной форме, полностью готовым хоть сию же минуту выступить или ринуться в бой. – Итак, манёвр, – сходу начал Багратион. Он подошёл к своему столу, на котором была развёрнута карта. Пётр Иванович стал разглядывать на карте окрестности Смоленска, медленно водя по ним пальцем. Князь практически не глядел на Барклая, густые брови его были сосредоточенно сдвинуты. «Ну конечно, он уже в курсе,» – подумал без удивления Барклай. – Так точно, ваше сиятельство, – ровно проговорил он, встав рядом с Багратионом. – Цель сего манёвра – ударить в центр французской группировки и попытаться разбить её на части... – И, по возможности, разбить их поодиночке, – закончил за него Багратион. – Звучит неплохо. – Основная армия выдвигается завтра, – сказал Барклай, удовлетворённый согласием князя. Багратион кивнул, и вдруг его взгляд зацепился за одно место на карте. – Мы не знаем ни положения неприятеля, ни численности, ни его планов относительно наступления на Смоленск, – произнёс он задумчиво. – Чтобы наш тыл и фланги не остались без прикрытия, надо выставить войска... – князь вдруг ткнул пальцем в то место, которое так долго рассматривал, и серьёзно посмотрел на Барклая, – у Красного! Чтобы смотрели за Оршанской дорогой. Барклай проследил за его жестом и ответил согласием. Багратион взял перо и, сев за стол, прямо при Барклае вывел приказ: «В три часа пополудни выступает отряд генерал-майора Неверовского, состоящий из полков: Виленского, Симбирского, Полтавского пехотных, 41-го, 49-го и 50-го егерских и батарейной роты № 31, имея в авангарде Харьковский драгунский полк с двумя орудиями конной артиллерийской роты войскового старшины Тацына, который уже находится в селе Корытно, где ему расположиться, имея впереди генерал-майора Карпова с двумя казацкими полками, с которыми вступить в сношение». Барклай молчаливо наблюдал за князем, пока тот писал. Окончив приказ, Багратион встал и показал его Барклаю. – Я думаю послать туда дивизию Неверовского, – коротко сказал он. Барклай принял из его рук приказ и пробежался по нему глазами. – Чтож, как вам будет угодно, – одобрительно кивнул он, вернув князю депешу. Тогда Багратион кликнул своего адъютанта: – Денис, поди сюда! В кабинет генерала тотчас вошёл невысокий, щупленький, но бойкий молодой человек. Отдав честь командующим, он сверкнул маленькими, но цепкими, живыми, тёмными глазками. Это был Денис Давыдов, в будущем известный писатель, поэт и партизан. – Вот, Дениска, доставь этот приказ Неверовскому, – проговорил Багратион, приблизившись к адъютанту и передав ему конверт. – Слушаюсь, – отчеканил Давыдов и, чинно кивнув кудрявой головой, вышел из кабинета выполнять поручение. Багратион какое-то время смотрел на закрывшуюся за ним дверь. – Совсем новая дивизия, – сказал он Барклаю. – Горстка необстрелянных новобранцев. Но подготовка и дух их высоки, Дмитрий Петрович постарался. Я лично в этом убеждён. – И всё же, вы укрепили их полками опытных солдат, – заметил Барклай. – На всякий случай, – коротко ответил Багратион. Никто из них, в том числе генерал Неверовский, пока не знал, что именно этой дивизии совсем скоро предстоит столкнуться с серьёзным испытанием.***
С восторгом выступили войска из Смоленска 26 июля. На следующий день 1-ая армия должна была продолжать движение на Инково, 2-ая — на Надву. Солдаты шли бодро, офицеры с надеждой поглядывали вперёд: наконец-то, казалось, пришло время действовать, а не отступать. Но в ночь на 27 июля последовал приказ главнокомандующего, повернувший войска назад, направляя их к дороге от Смоленска к Поречью. Что же побудило Барклая-де-Толли неожиданно изменить образ действий? Ответ пришёл ещё затемно, когда в лагере 1-ой армии появились казаки. Ночь выдалась тёмная, безлунная — самая подходящая для дела. Два десятка казаков из полка Денисова, ведомые урядником Ефремовым, бесшумно снялись с бивуачных костров и ушли в поле. Их задание было простым и смертельно опасным: подобраться к французским аванпостам, просочиться сквозь дозоры и, если получится, добыть языка или хотя бы на глаз прикинуть численность неприятельских сил, скопившихся у Рудни. — Помните, хлопцы, — шепнул Ефремов перед выездом, — нам не бой нужон. Нам глаз да ухо. Увидели — и назад. Живыми. Они ползли больше двух часов. Французские пикеты стояли часто, но казаки знали своё дело: где просочиться по низине, где дождаться смены караула, где переждать, пока патруль пройдёт мимо. К полуночи они уже были в глубине неприятельского расположения. — Гляди, — прошептал один из казаков, указывая вниз с невысокого холма. Перед ними расстилалось море огней. Костры горели так далеко, насколько хватало глаз. Французская армия не просто стояла лагерем — она занимала пространство на многие вёрсты. Слышны были голоса, ржание лошадей, звон котлов. Тысячи. Десятки тысяч. — Много, — выдохнул молодой казак. — Молчи, — оборвал Ефремов. Он считал про себя, шевеля губами. Потом достал из-за пазухи огрызок карандаша и клочок бумаги, нацарапал несколько слов, свернул и спрятал в шапку. — Всё. Хватит. Уходим. Обратный путь занял меньше времени. Уже перед рассветом Ефремов докладывал дежурному офицеру: — Так и так, ваше благородие. Стоят плотно. Кострам счёту нет. Почитай, тысяч сто восемьдесят, а то и все двести. Уж никак не меньше. Депеша полетела в штаб Барклая. А Барклай не спал. Он сидел над картой при свете оплывшей свечи, когда адъютант бесшумно вошёл в палатку. — Ваше высокопревосходительство, донесение от казаков. Барклай взял бумагу, пробежал глазами. Лицо его, и без того бледное, стало ещё белее. Он перечитал дважды. Потом медленно поднялся. — Так, — сказал он мрачно. — Значит, не слухи. Сто восемьдесят тысяч. А у нас — едва сто двадцать, да и те разбросаны. Он подошёл к выходу из палатки, глянул на звёздное небо. Ночь стояла тихая, спокойная, словно не было ни войны, ни сотен тысяч людей, готовых истребить друг друга. — Приказываю, — произнёс он, повернувшись к адъютанту. — Приказ о наступлении отменить. Срочно. Мы возвращаемся к Смоленску. Немедля составьте депеши для всех командиров корпусов. Войскам — повернуть назад на рассвете. Адъютант вытянулся, козырнул и вышел. Барклай остался один, глядя на карту, на которой ещё несколько часов назад чертил стрелы, обозначающие наступление. Теперь стрелы эти гасли. Но не только казачья разведка тревожила командующего. В те же самые часы с разных сторон стекались сведения, которые заставляли его сомневаться в правильности избранного пути. Опасения, что неприятель может обойти правое крыло, основывались на слухах, что французские отряды показались у Поречья. Извещая князя Багратиона о движении на дорогу к Поречью, Барклай-де-Толли писал ему: «Первый предмет наших действий должен быть тот, дабы обеспечить непременно наши фланги, а более всего правый, чтобы открыть себе коммуникацию с генерал-лейтенантом графом Витгенштейном». Такое решение командующего 1-ой армией, конечно, озадачило и возмутило князя Багратиона. Не соглашаясь с этими предположениями, что он и выразил в своём ответе Барклаю, он негодовал особенно на изменение только что предпринятых с общего согласия действий. «Отношение обширное министра я получил, — писал он Ермолову, — оно не заслуживает никакого внимания, ибо невозможно делать лучше и полезнее для неприятеля, как он. Я пишу ему единственно для очистки себя и чтобы отвязаться от него. Истинно я сам не знаю, что мне с ним делать и о чём он думает?» Так внезапно и быстро состоялось передвижение на дорогу к Поречью 1-ой армии, что забыли дать вовремя весть о нём атаману Платову, находившемуся при Молевом Болоте у Инкова. Не зная о передвижении армии, он завязал дело с французскими передовыми войсками Себастьяни и одержал блестящий успех, последствием которого было то, что император Наполеон разгадал намерения русских полководцев и немедленно начал стягивать войска, разбросанные до того на значительном пространстве. Не удаляясь от Смоленска далее одного перехода, не приближаясь к Поречью, 1-ая армия простояла в бездействии три дня. Получив, наконец, известие, что незначительные неприятельские отряды, которые показывались около Поречья, удалились по дороге к Витебску, Барклай-де-Толли снова перешёл на дорогу к Рудне и 1 августа расположил войска при деревнях Волоковое и Гаврики, немного далее от Смоленска, то есть возвратился к тому положению, в котором находился шесть дней тому назад, проведённых в бесполезных движениях взад и вперёд и в трате времени на выжидания несовершившихся событий. Не нужно доказывать, до какой степени подобный образ действий раздражал прямодушного, честного, но горячего князя Багратиона. Он пожертвовал личными чувствами к человеку, которого вовсе не считал способным предводительствовать войсками, из командующего сделался его подручником, субинтерном, как он сам выражался. Мог ли он думать, что это хрупкое согласие, возникшее между ним и Барклаем, нарушится после первого перехода от Смоленска 1-ой армии? Несмотря ни на что, как военный, понимавший значение дисциплины, и честный человек, он исполнил предписание Барклая-де-Толли и перевёл 2-ую армию от Катани в Приказ-Выдру, то есть занял место стоянки 1-ой армии, в ожидании дальнейших действий. Но войска оставались в бездействии, а между тем князь Багратион писал Ермолову: «Я не имею ни сена, ни овса, ни хлеба, ни воды, ни позиции. А особливо два дня пробывшая здесь первая армия всё забрала и всё съела. За что же морить людей в таких местах и за что бросать малый деташемент в Красном! Неприятель из Рудни может занимать нас фальшиво, а к Смоленску подступить: тогда будет стыдно и нехорошо». Поэтому он просил Ермолова, как преданного ему человека, похлопотать, чтобы Барклай-де-Толли разрешил ему оставить позицию при селе Приказ-Выдра и если не всё войско, то большую часть приблизить к Смоленску. Князь Багратион вообще не разделял опасений Барклая-де-Толли за правое крыло войск и не советовал ему переходить на дорогу к Поречью. Напротив, он полагал, что следует опасаться за левое крыло и ожидать нападения неприятеля со стороны города Красного. Но Барклай-де-Толли вновь занятое им положение по пореченской дороге считал чрезвычайно выгодным. Но когда неприятельские отряды, которые якобы показывались около Поречья, удалились по дороге к Витебску, опасения за правое крыло, против чего постоянно возражал князь Багратион, рассеялись. Барклай-де-Толли предписал 2-ой армии 1 августа вновь вернуться от Смоленска к Рудне и следовать к селу Надве; но именно в этот день князь Багратион привёл в Смоленск свои войска из Приказ-Выдры. Его авангард под начальством Васильчикова оставался ещё у села Волокового, и чуть ближе к Смоленску — отряд князя Долгорукова в Дебричах, который в случае нужды мог служить ему подкреплением. Конечно, получив предписание Барклая в Смоленске, куда после значительного перехода только что пришла 2-ая армия, князь Багратион не мог немедленно его исполнить и, не дав отдыха, повернуть войска в обратный путь. Однако же он не позволил себе медлить более, нежели требовала крайняя необходимость. Он лично выехал в Волоковое, а армии, дав сутки отдыха, предписал выступать утром 2 августа.***
Уже после полудня дня 1 августа Багратион был в Волоковом и встретился там с Барклаем. Барклай сидел на самом солнцепёке, посреди крестьянского двора, на бревне, приготовленном для постройки сарая, в наглухо застёгнутом мундире и при всех орденах. Багратион, в белой нательной рубахе, накинув на плечи сюртук, большими шагами мерил двор. – Ты немец! Тебе всё русское нипочём! – почти крикнул Багратион, сузив восточные, с тяжёлыми веками, глаза и хлеща по голенищу сапога казачьей нагайкой. – А ты дурак! – в сердцах ответил ему военный министр. – Хоть и зовёшь себя русским! – Тебе этого никогда не понять с твоей глупой немецкой методикой! – не остался в долгу Багратион. Единственным свидетелем их перепалки был Ермолов, стоящий у ворот и молчаливо наблюдающий за ними. «Никогда не забуду я странного намерения твоего, Барклай-де-Толли, отменить атаку на Рудню! – горестно размышлял он. – Но за что терплю я упрёки от тебя, Багратион, благодетель мой?! При первой мысли о нападении на Рудню не я ли настаивал на исполнении её, не я ли убеждал употребить возможную быстроту? Я всеми средствами старался удерживать между вами, как главными начальниками, доброе согласие. Нет, только единоначалие и мудрость полновластного вождя помогут избежать распрей и приблизить победу!» Сам Алексей Петрович заботился лишь о том, чтобы никто не подслушал горячего разговора двух командующих. В один момент к воротам приблизился генерал Сен-При, хотел пройти к Багратиону, но Ермолов взял его за локоть и повернул обратно со словами: – Господа-генералы очень заняты, совещаются. Сен-При лишь удивлённо посмотрел на Ермолова, но не стал с ним спорить и послушно удалился. Остальных офицеров постигала такая же участь. Так продолжалось ещё какое-то время, пока Багратион не вылетел со скандальными словами со двора, не вскочил на поданную ему лошадь и не умчался в неопределённом направлении.***
В этот же день грянуло ещё одно шокирующее известие – то самое, которое изменило всё. Поздним вечером в штаб Барклая прискакал запыхавшийся разведчик из отряда генерала Карпова. — Ваше высокопревосходительство, — доложил он, едва переведя дух, — важное донесение. Армия Наполеона покинула Витебск и двинулась на юг, через Бабиновичи и Лиозну, к Росасне и Хомину. Барклай вдруг замер, смотря на него широко раскрытыми глазами. Когда смысл сказанного дошёл до него, он неожиданно повысил голос: — Гонца к Неверовскому! Немедля! Тот выскочил из палатки, а командующий, сорвавшись с места, сел за стол и наспех составил депешу генералу, в которой извещал его о наличии вблизи Красного главных сил французов и предписывал действовать с величайшей осторожностью и по своему усмотрению, но в приоритете — сдерживание противника по мере своих сил хотя бы до того времени, пока армии не придут к Смоленску. Несмотря на то, что Неверовский находился в подчинении у Багратиона, Барклай решил действовать в обход командующего 2-ой армией, не согласовывая с ним своё решение, так как Багратион и его армия находились далеко, и приказ не мог так быстро к нему попасть. А время шло на часы. В итоге доставить депешу поручили лихому и ловкому гусару лейб-гвардии гусарского полка Азарову. Получив бумагу, он тотчас же, в ночь, поскакал в ставку Неверовского. А Барклай тем временем снова повернул свои войска к Смоленску...***
Вторая армия готовилась к выступлению из Смоленска. Не успевшие толком отдохнуть солдаты ворчали, но – приказ есть приказ. Порядок выхода войск был определён Багратионом заранее. Последним город покидал 7-ой корпус генерала Раевского, а перед ним должна была идти 2-ая гренадёрская дивизия под командованием генерал-майора принца Карла Мекленбургского. Но поздно вечером 1 августа в одном из смоленских трактиров принц решил собрать своих приятелей, с которыми он пересёкся за всю войну впервые. – Ну что, выпьем, господа, за встречу! – произнёс принц, поднявшись с тостом. – И чтобы не было больше этого проклятого отступления и чтобы мы, наконец, как следует поддали французу жару! Его дружки поддержали его одобрительными возгласами и осушили свои стаканы – отнюдь не безобидного солдатского кваса, а кое-чего гораздо крепче. – Господа, довольно о войне! – сказал один из приятелей, уже порядком захмелевший. – Мы же, может быть, последний раз видимся! Давайте лучше веселиться! И веселье пошло. Сначала вино и водка. Много. Потом – карты. Ближе к ночи принц, командующий гвардейской дивизией, был совершенно не похож на того человека, который «поддаст французу жару». В его квартиру его далеко за полночь приволок его адъютант.***
Он скакал без продыху, загоняя коня. Тихий летний ночной лес, густой и непролазный – типичный для Смоленщины – был сейчас одновременно его прикрытием и препятствием. Его тишина нарушалась только топотом копыт гусарской лошади. Вдруг прямо у самого уха гусара прогремел выстрел. Пуля пролетела мимо и врезалась в ближайшее дерево. Кто-то резко крикнул сзади по-французски. Азаров обернулся назад и увидел трёх вражеских улан. Разъезд. Вот ведь, как некстати попался. Азаров ещё больше пришпорил коня, пригнувшись к его шее при очередном выстреле. Прижав рукой к голове кивер, он нащупал заветную депешу, надёжно спрятанную за пазухой доломана. «Неверовский... Я должен доставить ему эту депешу». А разъезд всё приближался, загоняя гусара в смертельную ловушку. Уланы кричали что-то ему, но он не мог различить, что именно. «Да чего вам надо, а?» – со злостью подумал Азаров, скрывшись от французов за очередным поворотом. Понятное дело, что они охотились за депешей. Одинокий гусар был для них лёгкой добычей. В один миг его плечо пронзило острой болью. Вот канальи, достали всё-таки! Зажав рану свободной от поводьев рукой, Азаров ещё сильнее пришпорил коня. Тот нёсся, тяжело хрипя, чуть ли не на последнем издыхании, как и его хозяин. Сколько уже продолжается эта погоня, Азаров не знал. В голове его всё время билась лишь одна мысль: «Депеша... Неверовский... Должен доставить...»***
Утром, когда 2-ая гренадёрская дивизия уже должна была выступить из города, на квартиру к принцу пришёл адъютант от генерала Раевского. Раевский уже начинал нервничать оттого, что не может выполнить приказ и вовремя покинуть город, поэтому послал к принцу узнать, в чём дело. – У меня предписание узнать, почему 2-ая гренадёрская ещё не выступила, – доложил адъютант Раевского своему коллеге.Тот лишь беспомощно пожал плечами, но проводил его к принцу. Двое молодых людей остановились на пороге открытой двери его спальни. Принц ещё крепко похрапывал, отвернувшись от них к стене. – Его высочество ещё не просыпались, – прошептал адъютант Мекленбургского. – Вчера поздно вернулись. – Так разбудите его! – повернулся к нему адъютант Раевского, удивлённый и поражённый такой безответственностью принца. Его коллега подошёл к генералу и робко потряс его за плечо. – Ваше высочество! Ваше высочество! Без толку. Принц лишь спросонья отмахнулся и перевернулся на другой бок. Его адъютант вздохнул и беспомощно пожал плечами. Адъютанту Раевского ничего не оставалось, как вернуться к своему генералу с таким известием. – Скверно, – сухо выдал Раевский, выслушав его. – Но нам ничего не остаётся, как ждать. Николай Николаевич Раевский, один из самых известных в армии и любимых солдатами генералов, был человеком строгим, но добродушным и отзывчивым. Именно он, можно сказать, спас армию Багратиона от окружения под Салтановкой. Все его солдаты в тот день видели, как их генерал мужественно идёт в атаку впереди своих полков вместе со своими детьми – 16-летним Александром и 10-летним Николаем. Это ещё больше вдохновляло бойцов, но сам Раевский, как человек ещё и скромный, не любил распространяться об этом. Смело ли это было? Да. Безумно? Конечно. Как и любому любящему отцу, ему было страшно за своих сыновей в тот день. Но на войне не может быть полумер – Раевский не понаслышке это знал. Он сам и вся его семья целиком и полностью были преданы России и готовы были служить ей до последней капли крови, до последнего вздоха. Примечательно ещё то, что Раевский – единственный генерал от нынешней 2-ой армии, который примет участие в судьбоносном совете в Филях и выскажет своё мнение последним – перед самим Кутузовым. Сложно переоценить все его заслуги и подвиги, что он совершил до этой войны, и что он совершит во время неё и после. Его жизнь потом можно будет назвать поистине славной и счастливой, а добрая память о нём сохранится в России на долгие-долгие годы. А драгоценное время всё шло. В итоге, принц Мекленбургский проспался, но отдал приказ о выступлении своей дивизии на три часа позже положенного. Сразу после 2-ой гренадёрской из Смоленска (наконец-то!) вышел и корпус Раевского.***
Корпус Раевского уже отошёл от Смоленска более чем на 10 вёрст. Раевский ехал среди своих солдат, хранивших напряжённое молчание. Совсем рядом протекал могучий Днепр, и гладь реки даже виднелась за редкими соснами. От воды веяло свежестью, и доносилась лёгкая какофония квакающих лягушек – единственные звуки природы, нарушающие естественный шум от двигающейся большой массы людей. Вдруг острого слуха генерала коснулся едва различимый звук взрыва. Раевский насторожился. – Не стреляют ли? –.спросил он у находившегося рядом адъютанта. Тот, чуть прислушавшись, неопределённо пожал плечами. Вдруг этот звук повторился гораздо громче, и генерал резко повернул голову в сторону реки. Последовал грохот канонады, раздавшейся где-то далеко, с той стороны Днепра. – Примерно вёрст двадцать отсюда, ваше превосходительство, – определил адъютант. Примерно с юго-запада... Раевский повернул лошадь к реке и подъехал почти к самому берегу. Адъютант последовал за ним. – Так там же Красный! – сказал Николай Николаевич. – Не стряслось ли чего у Неверовского? Его адъютант не успел ответить, так как к ним на взмыленной лошади скакал во весь опор другой адъютант. От генерала Неверовского. – Нехорошее у меня предчувствие, – проговорил негромко Раевский, тронув лошадь навстречу к нему. Когда он подъехал к адъютанту Неверовского, тот, едва приложив руку к шляпе, запыхавшись, выпалил: – Ваше... превосходительство... 27-ая дивизия вступила в бой с конным авангардом маршала Мюрата.
