Глава IV. «Начало обороны»
9 мая 2026 г., 10:00
Примечания:
С 81-ой годовщиной победы в Великой Отечественной Войне! Хоть данная работа не имеет к этому событию отношения, но всё равно – посвящается городу-герою Смоленску, стойко вынесшему тяготы войны и 20 столетия.
Не раз и не два заслонял он собою
Просторы великой страны.
И прежде чем быть Бородинскому бою,
Был бой у Смоленской стены.
А. Бодренков, муз. И. Трушкин, гимн Смоленска
К утру 3 августа корпус Раевского подошёл к Смоленску. Ответа от Багратиона Раевский так и не получил. Это тревожило генерала. Где-то сейчас 2-ая армия и её командующий? Почему уже вторые сутки нет от него никаких вестей? Ни слуху, ни духу не было и от Неверовского. Раевский понял, что остался в Смоленске, по факту, один. А со дня на день (если не раньше) в город могут нагрянуть французы всею своей разрушительною мощью. Полное, совершенное отчаяние овладело теми, кто остался в городе. У противника более чем 10-кратное превосходство в орудиях и живой силе, в бой постоянно вводятся свежие войска. Пойманный французский офицер, назвавшийся адъютантом Мюрата, убеждал всех в том, что в подзорную трубу можно увидеть среди его соотечественников самого императора. Надежды же на подкрепление для 15-тысячного гарнизона – никакой! Раевский отправлял к Багратиону своих адъютантов, приказав доложить обстановку и просить о помощи. Но когда придёт эта помощь? Через сутки, двое? Может, уже будет поздно... И тут Раевскому доложили, что в городе находится никто иной, как генерал Беннигсен, человек, старший по званию. Николай Николаевич решил посоветоваться с опытным полководцем. Знал бы он, как его это разочарует... – Я весьма сожалею о вас, – проговорил Беннигсен, подкрепляя свои «чувства сожаления» покачиванием головы. – Положение ваше весьма критическое. – А что с Неверовским? – Разве вы не слышали? – притворно удивился Беннигсен. – Уже все говорят о том, что его отряд полностью разгромлен и более не существует. Оборона безнадёжна. Советую вам спасти хотя бы артиллерию и не переправлять её на эту сторону Днепра. «Неверовский разгромлен, – угрюмо подумал Раевский. – Неудивительно. Дорога на Смоленск французу открыта». С этим осознанием у Раевского внутри будто что-то надорвалось, хоть он и не подавал вида. Положение становилось всё более безнадёжным. Он вышел от Беннигсена с чувством, что у него опускаются руки. «А что же это? Оставить Смоленск без боя? Он же – ключ к Москве, это тыл всей армии! Нет, нельзя просто так его оставлять». А Беннигсен... Раевский горестно усмехнулся своим мыслям. Он ещё помнил то грандиозное сражение под Фридландом, которое Беннигсен позорно проиграл, а ему, Раевскому (и ещё генералу Дохтурову), пришлось буквально спасать остатки русской армии от полного уничтожения. А что же сейчас? Снова Фридланд? Ну уж нет, ещё раз, тем более на родной земле, Раевский такого не допустит. Хоть и невелики силы его гарнизона, но он посчитал своим долгом умереть здесь, но не дать противнику отрезать всю армию от дороги на Москву. Нужно хотя бы на пару дней задержать француза, а там, дай Бог, армии вновь соединятся... Раевский приказал своим войскам занимать оборону. Генерал лично контролировал ход работ по устройству укреплений и размещению артиллерии, а после полудня отлучился в штаб. Тут неожиданно к Раевскому влетел адъютант генерала Паскевича. – Ваше превосходительство, дивизия генерала Неверовского идёт к Смоленску! Раевский сначала неверяще смотрел на него, но адъютант лишь широко и радостно улыбался. – Не может быть... – поражённо пробормотал Раевский, медленно поднявшись из-за стола. Тем не менее, он тут же вылетел из штаба и направился к крепостной стене. По пути он видел, как его солдаты, устраивающие оборону, радостно бегут в том же направлении. Ему повстречался и Денис Давыдов, отпросившийся у Багратиона в Смоленск. Запыхавшись и указывая на ворота, гусар пропыхтел: – Едут! Скорее! Когда все бойцы вместе с Раевским вышли за стену, им предстала по-настоящему живописная картина, достойная хорошего баталиста. В свете уже начавшего заходить солнца, поднимая высокие клубы пыли на дороге, сверкая высоко поднятыми штыками, шёл отряд пехотинцев. В этой пыли и из-за освещения они казались тенями, восставшим молчаливым и суровым каменным воинством. Тем не менее, это были живые люди, прошедшие по самому краю гибели. Во главе их виднелся не менее величественный всадник. Двууголка и султан на ней подсветились солнцем, напоминая корону. Анненская звезда сверкнула на груди. Неверовский ехал впереди своих солдат так, словно только что восстал вместе с ними из пепла, подобно птице-феникс. В общем, отчасти так и было.***
Отряд Неверовского шёл к Смоленску всю ночь. Утром, когда солнце уже было высоко и до Смоленска оставалось чуть больше шести вёрст, задремавшего прямо в седле генерала разбудил переполох на дороге, вызванный спешащим к нему адъютантом. – Ваше превосходительство, впереди наши! – вообщил он, подъехав и отдав честь Неверовскому. – Кто? – глухо и отчасти апатично спросил Дмитрий Петрович. – Авангард 26-ой дивизии генерала Паскевича. – А-а, Паскевич, – негромко протянул со вздохом Неверовский. – Ну и слава Богу. Совсем скоро на дороге действительно показались войска из дивизии Паскевича. Сам генерал лично встретил Неверовского верхом на лошади. – Дмитрий Петрович! – окликнул Паскевич, придерживая коня. – Живы! А мы уж думали... – Думали — поминать? – Неверовский криво усмехнулся. – Рано нас хоронить, Иван Фёдорович. Мы живучие. Паскевич окинул взглядом его колонну — измученную, поредевшую, в пыли и копоти. Солдаты шли молча, многие без ранцев, с ружьями на плечах, лица — серые от усталости. – Тяжело вам досталось, – тихо сказал Паскевич. Неверовский молча кивнул, потом спросил: – В городе что? Раевский держится? – Держится. Весь день позиции готовит. Вас ждали. Пойдёмте, Дмитрий Петрович, я проведу. Иван Фёдорович Паскевич. Удивительный человек. В будущем генерал-фельдмаршал, граф Эриванский и светлейший князь Варшавский. Кавалер практически всех российских орденов (и нескольких иностранных), в том числе – один из четырёх полных кавалеров Святого Георгия и единственный полный кавалер одновременно ещё и Святого Владимира. Главнокомандующий войск на Кавказе и любимец будущего императора – Николая Павловича, с которым его пока не свела судьба. Множество славных дел и подвигов выпадет ещё на его долю, но трагичная оборона и последующее оставление несчастного Севастополя в Крымскую войну станет для него тяжелейшим ударом, который он не переживёт. Но это всё будет потом, в дальнейшем. Сейчас Иван Паскевич был просто скромным генерал-майором тридцати лет с миловидным лицом, добрейшими щенячьими глазами и искренней добротой к людям, в частности, к своим солдатам. В этом, хоть и молодом, но уже обстрелянном и опытном генерале Раевский нашёл надёжного помощника. Паскевич отличился в битве под Салтановкой, где со своей дивизией находился на левом фланге – в труднопроходимых лесах и, несмотря на тяжёлые условия боя, сумел отразить атаки главных сил Даву и прикрыл остальной отряд Раевского. Паскевич развернул коня, поравнявшись с Неверовским. – Дмитрий Петрович, вы как? Держитесь? – Держусь, – ответил Неверовский, и в голосе его впервые за всё утро послышалась твёрдость. – Держусь, Иван Фёдорович. Солдаты на меня смотрят. Нельзя мне раскисать. – Правильно, – кивнул Паскевич. – А мы не дадим вас в обиду. Вместе постоим. Он протянул руку. Неверовский пожал её – крепко, по-солдатски, без лишних слов, и оба генерала, развернув коней, направились к видневшимся вдали смоленским стенам.***
Раевский, всё ещё не веря своим глазам, подъехал ближе. Теперь он мог увидеть и скромно едущего следом на Неверовским генерала Паскевича. Остановившись в нескольких метрах друг от друга, они одновременно спешились и сделали несколько шагов навстречу друг другу. Раевский долго и молча смотрел на Дмитрия Петровича, а потом неожиданно заключил его в объятия. – А Беннигсен сообщил мне, что вы погибли, – сказал он, искренне радуясь возвращению Неверовского. – Признаться, я тоже так думал, – глухо отозвался Неверовский, неловко замерший в объятиях коллеги. – Но, видимо, Бог миловал. – Воистину миловал, – улыбнулся Раевский, отстранившись от него и по-дружески положив руку ему на плечо. – С возвращением! Отчизна отныне и ввек вас не забудет! Неверовский на эти слова выпрямился и отдал честь старшему по званию. Его солдаты прогремели троекратным «Ура!» – даже жутко уставшие, почти что валящиеся с ног, покрытые «потом труда и кровью чести», они оставались невероятно высоки духом. Бойцы из корпуса Раевского подхватили общее ликование.***
Как бы ни радостно было устраивающим оборону солдатам от возвращения 27-ой дивизии, угроза городу и всему гарнизону никуда не делась. Ночью в своём штабе Раевский собрал военный совет для обсуждения вариантов обороны. Присутствовали немногие: помимо Раевского, Неверовский и Паскевич. Светильник чадил, отбрасывая на карту дрожащие тени. За стенами, где-то за Днепром, всё ещё гремели редкие выстрелы — французские дозоры беспокоили русские пикеты. — Вариантов, господа, у нас немного, — начал Раевский, обводя присутствующих усталым взглядом. — Первый: закрепиться в городе и держаться под прикрытием стен. Но тогда противник овладеет предместьями и, максимально приблизившись, сможет преодолеть стену. К тому же, многочисленная артиллерия французов способна массированным ударом с близкого расстояния нанести существенный урон нашему гарнизону. Паскевич нахмурился, склонившись над картой. — Второй вариант? — спросил он. — Выйти из города и дать бой на подступах к крепости, — ответил Раевский. — Но для этого сил явно недостаточно. Мюрат стоит под боком, Ней подтягивает корпуса. На равных нам не выстоять. Неверовский, сидевший в углу на походной табуретке, поднял голову: — Значит, ни то и ни другое? — Значит, — Раевский выпрямился, — будем брать лучшее из обоих. Я предлагаю: основные силы сосредоточить внутри города, у стен. А перед ними — создать прочную цепь обороны в предместьях. Не дадим французам спокойно подойти, заставим их платить за каждый шаг. А стены... стены, даст Бог, выдержат. Паскевич медленно кивнул: — Согласен, ваше превосходительство. Неверовский встал. — Я тоже согласен, — твёрдо сказал он. — Продержимся, сколько сможем. Не впервой. Раевский обвёл всех взглядом. Спорить никто не собирался. — Чтож, доброй ночи, господа, — сказал в завершение совета Раевский. — Советую вам сегодня как следует выспаться, пока есть время. Завтра трудный день. Неверовский с Паскевичем вежливо поклонились и вышли от него. Сам Раевский, конечно же, спать не собирался. Он тут же отправился проверять готовность всех позиций. А Дмитрий Петрович с Иваном Фёдоровичем тем временем пришли на определённую Неверовскому квартиру. Командир 27-ой дивизии всю дорогу хранил мрачное молчание, что было не совсем в его характере. Зайдя, наконец, в комнату и сняв шляпу, перчатки и мундир, оставшись в одной нательной рубахе, Дмитрий Петрович отстегнул и шпагу, поставив её рядом с креслом, в которое сам опустился с тяжёлым вздохом. — Иван Фёдорович, — сказал Неверовский, растирая ладонью усталое лицо, — вы под Салтановкой были. Скажите мне, как солдат солдату: я тогда под Красным всё правильно сделал? Паскевич, стоявший у окна, обернулся. — Вы о чём, Дмитрий Петрович? — Об артиллерии, — глухо ответил Неверовский. — Если бы я поставил батарею у самой дороги, картечью в упор... Мюрат не развернул бы кавалерию. Я мог бы сохранить людей. Больше тысячи человек, Иван Фёдорович. Больше тысячи. А я их... не уберёг. Паскевич помолчал. Потом подошёл к креслу и сел напротив. — Дмитрий Петрович, — сказал он твёрдо, — вы против Мюрата с одной дивизией двенадцать вёрст держались. Пехота, почти без пушек, против пятнадцати тысяч всадников. Если это ошибка — то пусть Бог каждому врагу такие ошибки пошлёт. — А люди? — Неверовский поднял глаза. — Евсюков мой... мальчишка совсем. На рожон лез, меня спас... А я не уберёг. — Вы уберегли дивизию, — жёстко сказал Паскевич. — Вы не побежали. Вы отходили с боем, строем, с оружием в руках. Отступление ваше – не трусость, Дмитрий Петрович. Это — подвиг. И армия так же думает. Забудьте. Неверовский горько усмехнулся: — Забыть, говорите. Легко сказать. В этот момент дверь отворилась, и в комнату вошли командиры бригад — Ставицкий, Воейков и Княжнин. Все трое — в дорожной пыли, усталые, но при оружии. — Не помешаем, ваше превосходительство? — спросил Ставицкий, приостановившись у порога. — Входите, господа, — Неверовский кивнул. — Только тесно тут. Рассаживайтесь кто где. Бригадиры расселись — кто на лавку, кто на подоконник. Княжнин, пристроившись у стены, принялся машинально настраивать свою скрипку. Тихие звуки от смычка, коснувшегося струн, чуть слышные, повисли в воздухе. Неверовский помолчал, потом заговорил снова, обращаясь ко всем: — Господа, я сегодня перед Раевским своих упрекал. А на душе — своё. Красный из головы нейдёт. Вы — мои бригадиры, вы всё видели. Скажите, не лукавя: я тогда не погорячился с отходом? Ставицкий, сухой и прямой, сложил руки на груди: — Ваше превосходительство, у нас против кавалерии — ружья да две пушки. У Мюрата — три корпуса. Вы приказали строиться в каре. Мы построились. Вы приказали отходить. Мы отошли. Если бы не ваш приказ, нас бы кавалерией перемешали с землёй ещё на первом переходе. Я это говорю как человек, который под вами ходил. Воейков, сидевший ближе всех, добавил: — Моя бригада три штыковые атаки отбила. И ни разу не дрогнула. А дрогнула бы — если бы вы, Дмитрий Петрович, сами не стояли в рядах и не показывали пример. Ваша ошибка — что вы сами под пули лезете. А остальное... остальное — судьба. — А что судьба? — тихо сказал Княжнин, не отрываясь от скрипки. Смычок его замер на струнах. — Судьба, Дмитрий Петрович, такая. Нам, может, и положено кровью платить, чтобы другие жили. Вы свою цену заплатили. И мы свою платим. Не корите себя. В комнате стало тихо. Паскевич встал, подошёл к Неверовскому и положил руку ему на плечо. — Вы, Дмитрий Петрович, спасли дивизию под Красным. Вы её сберегли для Смоленска. И завтра — вы сами видели позиции — она ещё покажет себя. Сейчас нам нужно голову поднять и думать о живых. Неверовский долго молчал. Потом медленно поднял голову, посмотрел на Паскевича, на Княжнина со скрипкой, на Ставицкого, на Воейкова. — Спасибо, господа, — сказал он негромко. — Спасибо, что не оставили. Завтра... завтра покажем французам, чего стоит наша кровь. Княжнин кивнул и тихо заиграл. Плавная, но сильная своими резкими и проникновенными нотами мелодия заполнила пространство временной генеральской обители. Паскевич, Ставицкий и Воейков молчали, погрузившись каждый в свои мысли. А Неверовский думал о том, сколько его солдат вчера полегло на поле боя по его ошибке. Артиллерия, драгуны, пехота — в общей сложности 1200 низших чинов и 20 офицеров — чудовищные потери для одной дивизии. Его бедный адъютант Евсюков... Что теперь Дмитрий Петрович скажет его матери, у коей это был единственный сын? А то ли ещё будет! Неверовский сейчас даже не подозревал, что, обессмертив своё имя битвой под Красным, его дивизия станет печально известной тем, что она будет дивизией, понёсшей самые большие потери в войне 1812 года. Состоящая в основном из новобранцев, рекрутов, она по воле или иронии судьбы практически всегда будет находиться в самом пекле, самой гуще самых кровавых баталий. И каждый раз будет немалою кровью доказывать и приумножать свою славу.***
До рассвета оставалось немного времени. А ещё нужно было успеть разместить подразделения. Противник был рядом, костры его освещали окрестные поля вплоть до горизонта. Раевский, отправившийся в войска, сначала распределил пехотные дивизии. Одна из них — 26-ая — заняла самый ответственный участок обороны — центральный Королевский бастион. Немногочисленную артиллерию разместили в основном на окружающих стены земляных бастионах, а также на самых опасных участках. Благодаря такому расположению, русские артиллеристы могли прямой наводкой расстреливать приближающихся французских пехотинцев. Сомкнуть глаз Раевскому так и не удалось. Едва рассвело, как стало заметно интенсивное движение неприятеля. Никакой речи о передышке и быть не могло. Солдаты же, предчувствуя одно из самых важных сражений в своей жизни, молча крестились. Кто-то тихо шептал: «С нами Бог». И в этой тихой молитве было больше силы, чем в любых громких речах. В начале седьмого часа утра раздался первый залп французской артиллерии. Земля дрогнула. Смоленские стены, помнящие ещё польских королей и литовских князей, сотряслись от удара. Под прикрытием артиллерийского огня в бой двинулись кавалеристы Мюрата. Благодаря превосходству в численности французские всадники заставили отступить выдвинутую вперёд русскую кавалерию и отрезали её от Смоленска. То был пусть мимолётный, но первый успех наступающих. Раевский, наблюдающий за полем боя с крепостной стены, только стиснул зубы. — Ничего, — сказал он стоящему рядом адъютанту. — Кавалерия — это цветочки. Скоро ягодки будут. И он оказался прав. Дивизия генерала Неверовского заняла оборону на левом фланге, в предместье Рачевка. Сам Неверовский сидел на коне у околицы и хладнокровно оглядывал позиции. — Поляки пойдут, — сказал он своим офицерам. — Понятовский старых обид не забыл. Драться будут люто. Но и мы не лыком шиты. Обстрел русских позиций продолжался. От ядер и гранат начали загораться деревянные постройки предместья. Обороняющиеся несли большие потери, не успев даже открыть ответный огонь. Но вот неприятель пошёл вперёд, 27-ую дивизию атаковали войска Понятовского. Поляки, со времён Лжедмитрия считавшие город неотъемлемой частью Речи Посполитой, дрались с невероятным упорством. Среди горящих домов вспыхнула рукопашная схватка, в которой русские, в центре которых по своему обыкновению находился Неверовский с адъютантами, бились с не меньшим ожесточением. Командир дивизии хладнокровно отдавал распоряжения, словно вокруг него не свистели пули и не рвались гранаты. — Первая рота — вправо! Вторая — за мной! Не стрелять! Штыком! Штыком работай, ребята! Солдаты его слышали. Солдаты его любили. И шли за ним в огонь и воду. Но вот напор поляков усилился, их фигуры замелькали на улицах предместья, неприятельская артиллерия усилила свой огонь. В какой-то миг симбирцы, обороняющие мост через Днепр, не выдержали жестокого нападения и подались назад. Неверовский, мгновенно оценив обстановку, рванул вперёд, увлекая за собой резервы. — Стоять! Не сметь отступать! — закричал он, и голос его перекрыл грохот канонады. Он вовремя подкрепил отступавших двумя ротами виленцев под командой майора Безобразова, который тут же повёл солдат в штыки. Неожиданно под ногами офицера взорвалась граната. Осколки перебили ему руку. Стоявший рядом подпоручик Ярославов тоже был ранен. Казалось, что атака неминуемо захлебнётся. Но Безобразов и Ярославов ни на минуту не остановились и, раненые, продолжали вести симбирцев в штыки. Поляки, увидев такое бешеное упорство, дрогнули и вновь откатились. Неверовский вытер со лба пот и кровь (его самого слегка задело осколком) и усмехнулся: — Молодцы, симбирцы. Не посрамили. Дивизия, прошедшая закалку под Красным, умело и уверенно оборонялась. К вечеру французы снова пошли вперёд. Понятовский, закусив губу, бросил в бой свежие силы. Их удар был очень силён. В Рачевском предместье, как и вокруг города, снова закипел бой. Неверовский, видя, что солдаты устали и вот-вот дрогнут, выхватил шпагу и скомандовал: — За мной! Батальоны, в штыки! Лично повёл он солдат в контратаку, и поляки, не ожидавшие такого остервенения, попятились. Рачевка осталась за русскими.***
Немного погодя, с запада двинулась пехота. Руководил штурмом маршал Ней. Здесь, под Смоленском, он впервые за эту войну столкнулся с Раевским. Затем им доведётся испробовать свои силы на полях сражений Отечественной войны. Но не знал наполеоновский ветеран, что именно от Раевского суждено будет найти ему своё полное поражение. Это произойдёт позднее, в битве под Красным, при наступлении русских войск. А ныне перед Неем виднелись окутанные пороховым дымом смоленские стены. Желанные стены, желанная победа. Но какой ценой она дастся? Ни один из французских маршалов не постоял бы за ценой. Ведь 15 августа отмечал свой день рождения сам император. Каждый из них мечтал преподнести Наполеону дорогой подарок первым. А что могло быть дороже в этот день, чем Смоленск? Тремя большими колоннами двинулся корпус Нея к крепости. Каждая из колонн превосходила по численности всех обороняющихся. Испытанные в боях французские гренадёры шли, невзирая на град пуль, обрушившихся на них. Паскевич, стоявший на Королевском бастионе, видел эту лавину. Она надвигалась неумолимо, как прилив. Сердце билось где-то у горла, но рука не дрожала. — Пли! — скомандовал он, когда французы подошли на расстояние выстрела. Орудия рявкнули. Картечь скосила первые ряды. Но гренадёры Нея, не сбавляя шага, сомкнулись и пошли дальше. Они перешагивали через убитых, не оглядываясь, не останавливаясь. — Пли! — снова скомандовал Паскевич, и голос его не дрогнул. Маршал Ней командовал средней колонной. Он вёл её прямо в центр, на Королевский бастион. Предчувствия Раевского подтвердились. Именно сюда французы направили свой главный удар. Одновременно, словно по незримому сигналу, бросились все три колонны на штурм. И тут вступила в бой русская артиллерия. Из едва заметных земляных укреплений пушкари расстреливали приближающегося неприятеля с флангов, в лоб. От неожиданности левая колонна французов, шедшая вдоль Днепра, приостановилась. На правом фланге, у кладбища, также произошло замешательство. Лишь в центре, где находился сам Ней, завязался жестокий бой. Пройдя сквозь артиллерийский заслон, пехотинцы вступили в рукопашную схватку перед бастионом. Малочисленный русский батальон, разместившийся у стен, был тотчас истреблён. Почти не останавливаясь, французы ворвались на Королевский бастион. Паскевич, отброшенный в сторону натиском, успел лишь крикнуть: — Ко мне! Орловцы! Ладожцы! Ко мне! Но его голос утонул в общем хрипе и лязге оружия. Трёхцветное французское знамя уже взметнулось над бастионом.***
В штаб Раевского пришло срочное известие: неприятель занял центр позиции. Едва успев оценить ситуацию, Раевский получил ещё одно донесение: на левом фланге прорвана оборона, французы заняли мост через Днепр. В самом начале сражения — и уже неудачи. «Оставляю читателю судить, — напишет в своих заметках генерал много лет спустя, — какое действие произвели во мне сии два известия, почти вместе одно с другим привезённые». Положение было критическим. Раевский, отдав распоряжение держаться в центре до последнего, вскочил на коня, помчался на левый фланг. И застал всё на своих местах. Оказалось, что за это время французы были отброшены. — Слава Богу, — выдохнул он. — А теперь — к бастиону. Он развернул коня и поскакал туда, где решалась судьба Смоленска. А в это время обрадовавшийся успеху маршал Ней уже отдал приказ водрузить на бастионе трёхцветное французское знамя. Но вдруг громкое «ура!» прогремело рядом, и на укрепление ворвались русские пехотинцы. Одним из батальонов Орловского полка, оказавшимся рядом, командовал сам генерал Паскевич. Он собрал вокруг себя всех, кого успел: орловцев, ладожцев, нижегородцев, и повёл их в штыки. — За Смоленск! – кричал он, выхватив саблю. — За Россию! Французы, не ожидавшие контрудара, дрогнули и попятились. Трёхцветное знамя упало в ров, растоптанное десятками ног. Бастион снова стал русским. И всё-таки, Бонапарт недаром говорил о маршале Нее: «Это лев». Остановиться он уже не мог. Ведь победа была столь близка. Ещё один одновременный удар справа и в центр потряс оборону смоленцев. Свежие колонны французской пехоты, приведённые самим Неем, обрушились на обессиленных защитников. Пехотинцы Нея штыковой атакой оттеснили орловцев к крепостному рву. Паскевич, шатаясь от усталости, с окровавленным лицом (осколок царапнул щёку), оглянулся. Вокруг него осталось не больше сотни солдат. Но он не подал вида, что боится. — Ребята! — крикнул он, собрав последние силы. — За мной! В последний раз! Он объединил остатки Ладожского, Нижегородского и Орловского полков — горстку героев — и повёл их в решительную контратаку. И они снова отбросили неприятеля. Французы, изумлённые такой яростью, откатились назад, оставляя убитых и раненных. Когда к бастиону прибыл Раевский, здесь уже всё было восстановлено, словно и не было жестокой схватки. Паскевич, опираясь на саблю, стоял у бруствера, тяжело дыша. Увидев Раевского, он попытался выпрямиться, но лишь кивнул: — Держимся, ваше превосходительство. — Вижу, — ответил Раевский и положил руку ему на плечо. — Вижу. Спасибо, Иван Фёдорович. Спасибо, что не дрогнул. Почти три часа длился этот бой. Обе стороны понесли тяжёлые потери. Но французы не продвинулись ни на шаг. К девяти часам утра к Смоленску прибыл сам Наполеон. Ему доложили, что русские дерутся насмерть, и что ни одна попытка прорвать оборону не имела успеха. Французский император не усомнился в храбрости и упорстве Нея, но лишь ещё раз убедился в стойкости и храбрости противника. — Упрямцы, — процедил он сквозь зубы, рассматривая в подзорную трубу дымящиеся стены. — Усилить огонь! В короткое время выстроив в ряд свою артиллерию, французы открыли разрушительный огонь по крепости. Обстрел длился беспрерывно несколько часов. В городе были сильные разрушения, начались пожары. Стены, выдержавшие столетия, наконец начали крошиться от сотен ядер. Раевский понимал: всему гарнизону суждено погибнуть, если в ближайшие часы не прибудет подкрепление. Он стоял на стене, не обращая внимания на свистящие осколки, и смотрел на запад — туда, откуда должна была прийти помощь. Но на горизонте было пусто. — Господи, — прошептал он одними губами. — Дай хоть немного времени. И в этот миг, словно услышав его мольбу, кто-то из офицеров крикнул: — Ваше превосходительство! Адъютант от его сиятельства князя Багратиона! — Где он?! — выдохнул Раевский, оборачиваясь. На взмыленной лошади, весь в копоти и пыли, к генералу подъехал адъютант, прорвавшийся в горящий город. Конь его хрипел, бока вздымались; сам офицер был бледен, но держался в седле твёрдо. Он держал в протянутой руке маленький клочок бумаги. Раевский резким движением развернул его. Почерк князя он узнал сразу. «Друг мой! Я не иду, я бегу! Хотел бы иметь крылья, чтобы поскорее соединиться с тобой. Держись! Бог тебе помощник!» Раевский перечитал записку дважды. Потом поднял глаза к небу, затянутому дымом пожаров, и перекрестился. На глазах его — сурового, битого генерала — выступили слёзы. То была первая весточка от командования за эти дни. Как она была нужна именно сейчас, в трудную минуту! Значит, обе армии идут сюда, к Смоленску. Значит, усилия были не напрасны. Значит, всё было сделано правильно. — Передайте князю, — сказал он адъютанту, — что мы держимся. Что продержимся, сколько сможем. И пусть не мешкает. Адъютант кивнул, развернул коня и снова исчез в дыму и пламени. Раевский сунул записку за пазуху и повернулся к солдатам: — Ребята! Армия идёт к нам. Князь Багратион уже близко. Продержимся ещё немного — и мы их встретим! — Ура-а-а! — пронеслось над бастионом. Усталые, окровавленные, измученные солдаты нашли в себе силы крикнуть это «ура», ибо оно шло не от горла — от самого сердца. И когда Раевский окинул взглядом позиции, он понял: они не отдадут Смоленск. Не сегодня. Не завтра. Пока в груди стучит русское сердце — город стоит. За стенами догорал день. Французы, обессиленные, откатились на исходные позиции. Ней, смотревший на крепость, впервые не нашёл слов. А где-то между Рудней и Смоленском, сломя голову, скакали на выручку главные силы русских армий. Им предстояло ещё много вёрст, много потерь, много слёз. Но они шли. Ибо Смоленск — это не просто город. Это вера. Это честь. Это Россия.
