Глава III. «Красный»
2 мая 2026 г., 10:00
Товарищ, помни: здесь погребены
Твоей отчизны верные сыны,
Что за неё не пожалели жизни.
Они свой долг исполнили сполна,
Прочти и повтори их имена
И, как они, учись служить отчизне.
Н.И. Рыленков
Утро 2 августа встретило Красный тишиной и лёгким ветерком. Просторный луг за городом был отличным местом для размещения войск. Сегодня на нём построились все полки 27-ой дивизии, кроме нескольких батальонов егерей, которые остались в Красном. Из центральной палатки лагеря вышел высокий, крепкого и стройного телосложения, человек. При первом же взгляде на него можно было бы с уверенностью утверждать, что он будто рождён для военной службы по его статному виду, идеальной осанке и безукоризненной выправке. Он был при полной форме – ордена на груди и золотые эполеты переливались на утреннем солнце, шпага, начищенная до блеска и заточенная, легонько покачивалась в ножнах на бедре. Двууголка с чёрным пером покрывала его русые волосы, голубые глаза смотрели в одно время с мягким добродушием и умеренною строгостию. – Ваше превосходительство, полки для смотра построены, – доложил адъютант, поручик Евсюков, как только генерал Неверовский показался из палатки. – Чтож, давайте же взглянем на них, – улыбнулся с предвкушением Дмитрий Петрович. Натянув белоснежные накрахмаленные перчатки, генерал глубоко вдохнул широкой грудью летний утренний воздух и приказал подать ему коня. Когда приказание это было исполнено, он в сопровождении адъютанта направился к своим полкам. Неверовский специально построил свой отряд на поле, чтобы убедиться в его готовности. С самого прибытия на эту позицию, соединившись в Корытне с артиллеристами, а в Красном – с казаками, он регулярно получал сведения о положении неприятеля от казачих разъездов, количество коих приказал увеличить. Но сведения эти время от времени разнились, вводя командира дивизии если не в замешательство, то, по крайней мере, в состояние повышенной бдительности. Своего генерала солдаты встретили, как всегда, с воодушевлением. Неверовский проехал мимо бойцов, одарив всех своим вниманием и остановился на небольшом пригорке, где стояла часть пехоты. Отсюда открывался отличный вид на всё поле, и вся позиция была, как на ладони. Неверовский уже был готов начать смотр. Он спешился и стал осматривать поле в подзорную трубу. Однако, начать смотр не пришлось. В один момент кто-то из окружения генерала указал на одинокого, мчавшегося во весь опор в их направлении, всадника. – Смотрите! Все умолкли, внимательно наблюдая за таинственной фигурой. Когда всадник подъехал чуть ближе, адъютант позорче определил: – Казак мчится. Видно, весть важная! И правда – совсем скоро к генералу на чуть живом, взмыленном коне подъехал казак генерал-майора Карпова. С размаху осадив, он, глотая слова, крикнул: – Ваш... превсх... француз валом валит! Неверовский повернул к нему голову. – Сколько их? – Много, ваше превосходительство, почти тридцать тысяч! – ответил запыхавшийся казак. – Не меньше! – Да откуда ж им тут взяться, да в таком количестве? – задумчиво прищурился Неверовский, вернувшись к созерцанию поля через подзорную трубу. Он посмотрел на запад. Со стороны Ляд над горизонтом поднималось заметное облако пыли. Тревожный признак... – Подождём других разъездов, – в конце концов сказал генерал, свернув подзорную трубу. Увы, другие разъезды только подтвердили эту весть. Даже более того – они сообщили, что на Красный идёт вся армия Наполеона, почти 185000 человек, а в 15-тысячном авангарде никто иной, как король Неополитанский – маршал Мюрат со своею конницею, поддерживаемой пехотной дивизией Ледрю. – Немедленно позовите всех командиров бригад на совет, – приказал Неверовский, когда прибыл последний казачий разъезд.***
Прямо здесь, в размещённом на поле полевом штабе, через четверть часа собралось высшее командование дивизии. Командиры бригад явились одновременно. Зайдя под белый навес, они дружно выпрямились, молодцевато звякнув шпорами, и отдали честь генералу. Ожидавший их Неверовский поднял на них глаза от карты, которую рассматривал. Вот они, стоят перед ним, его бригадные командиры. Его верные помощники, надёжные товарищи. Не просто коллеги, но и друзья. Все трое были собраны и предельно сосредоточены. – Проходите, господа, – вежливо поприветствовал их генерал, выпрямившись во весь свой рост. Когда бригадиры заняли свои места у стола с картой, он начал совет. – Разъезды доложили, что многочисленный авангард Мюрата уже прошёл Ляды, – сказал Неверовский. – Их пятнадцать тысяч конницы. У нас же вместе с казаками и артиллерией 7200 человек. Какие будут предложения? Полковник Воейков, прошу вас. По правилам военного совета, сперва высказывался младший по званию, а в данном случае – и по возрасту. Названный полковник с уверенностью посмотрел на генерала. Круглое, мягких черт, лицо его отображало только непоколебимую решимость. – Нечего и думать, ваше превосходительство, – ответил Воейков. – Надо сражаться и постараться задержать француза хотя бы столько, сколько сможем. Алексей Васильевич Воейков, потомок одного из участников похода Ермака и командир 3-ей бригады. Начавший службу в Преображенском полку и участвовавший во многих кампаниях против Наполеона, он также был довольно близок с Барклаем-де-Толли. Воейков с 1808 по 1811 год не только был адъютантом военного министра, но и состоял в специальной и секретной службе военной разведки, организованной тем же Барклаем. Многие ценнейшие сведения, которые получал Барклай, были поставлены именно им. Полковник пользовался полным доверием нынешнего командующего 1-ой армией, что заслужить было весьма непросто, а своим весёлым нравом, беззаботною улыбкою и превосходною ответственностью он расположил к себе и Неверовского. Кроме того, Воейков был большим знатоком литературы, занимался переводами, состоял в переписке с самим Державиным и сам писал стихи. Поэтому в разговоре с ним собеседнику никогда не бывало скучно – Алексей Васильевич вдумчиво и остроумно цитировал произведения различных авторов и вообще поддерживал любую тему. Неверовский удовлетворённо кивнул, принимая мнение Воейкова к сведению. Затем он посмотрел на следующего своего бригадира. – Так, а что думаете вы, Александр Яковлевич? Тот блеснул большими, карими и (почему-то) хитрыми глазами, переглянувшись с Воейковым. – Я согласен с Алексеем Васильевичем, – наконец ответил он размеренно. – Мы не можем просто уйти, за нами Смоленск и вся остальная армия. Спокойный, вдумчивый Александр Яковлевич Княжнин. Уже кавалер ордена Святого Георгия 4-ой степени. Неверовский познакомился с ним ещё в морском походе в шведскую Померанию в 1805 году и полюбил за верность слову и доброжелательность к людям. Что произошло с Княжниным в 1810 году, когда он командовал Кексгольмским мушкетёрским полком, что его уволили со службы? Да не просто уволили, а со скандалом и судом. Вообще-то, Княжнин так и не смирился с сентенцией суда и не очень любил говорить об этом, но всё равно это осталось чёрною полосою в его формулярном списке «отставлен за беспорядки и злоупотребление доверенности к нему начальства, с тем, чтоб впредь никуда не определять». Неверовский закрывал на это глаза, ибо Александр Яковлевич по ВЫСОЧАЙШЕМУ повелению был прощён перед тем, как был назначен к нему в дивизию. Сын известного екатерининского драматурга Якова Борисовича Княжнина и внук по матери поэта Сумарокова, Александр Княжнин был из творческой семьи, поэтому любил всё свободное время посвящать книгам и игре на скрипке. Скрипка была его отдельной страстью, и он даже в походе не расставался со своим инструментом. И бывало такое, что ночью на привале над биваками 2-ой бригады, которой командовал полковник Княжнин, величественно звучал горячо любимый им Бах. Или же в штабе после очередного военного собрания, когда офицеры дивизии собирались вместе, Княжнин тоже мог выступить с небольшим импровизированным концертом. Играл он более чем сносно, талантливо, и даже те, кто не особо понимал или не терпел звук скрипки, невольно заслушивались. – Хорошо, хорошо, – кивнул Неверовский, и взгляд его обратился к последнему командиру бригады. Тот, уже твёрдо знающий, что ответить, не раздумывал ни минуты. – Поддерживаю. Нужно дать бой. С ним Неверовский сошёлся лучше всех. Это его земляк-полтавчанин, флигель-адъютант Максим Фёдорович Ставицкий. Как и Княжнин, уже кавалер Георгия 4-ой степени. Невысокий, молчаливый, со строгим лицом, обветренным дальними странствиями, Ставицкий обладал тем умом и незаурядным мужеством, что несомненно вызывает уважение. Командир 1-ой бригады, он во всём был первым – это точно про него. Именно он был послан из-под Прейсиш-Эйлау с захваченными французскими знамёнами в Петербург, участвовал в миссиях по описанию Амура, Нерчинских рудников, Казахских степей, Кавказских и Кубанских кордонных линий, побывал с дипломатическими миссиями и в Малой Азии, и в Константинополе, и на Ионических островах. Во всех этих переделках Ставицкий действовал храбро и расчётливо. Будучи человеком весьма немногословным, про свои странствия он рассказывать всё же любил, и все его слушатели – от простого солдата-новобранца 27-ой до самого генерала Неверовского – искренне восхищались его богатым жизненным опытом. А ведь ему было всего тридцать четыре года! Но, рассказывая с упоением про все свои приключения (в том числе и про плен у поляков), полковник Ставицкий невольно замолкал, когда речь заходила про сражение при Прейсиш-Эйлау, особенно в присутствии Княжнина. Он знал, что воспоминания о том дне могут больно ранить Александра Яковлевича, ведь один из его братьев, Константин, погиб там. Конечно, упоминать такое никто не желал. Вот такие были они, командиры бригад 27-ой дивизии. Неверовский глядел на них и не мог сдержать гордости. Все трое были опытными, отлично подготовленными в военном отношении специалистами. Все они станут генералами под командою Неверовского: Воейков и Ставицкий – за Бородинское сражение (оба будут в нём тяжело ранены), а Княжнин и того раньше – за бой за Шевардинский редут, где он в решающий момент поднимет за собой своих виленцев в штыковой бой и будет «жестоко ранен в обе ноги пулями». После ранения Княжнин, герой дня Шевардино, больше не сможет служить в армии и посвятит себя литературе и драматургии. Он напишет множество стихов, басен, пьес и опер исключительно для постановки на сцене, некоторые из них будут потом ставиться в Зимнем дворце. Он также станет членом Военного совета и получит чин генерал-лейтенанта, а его младший брат, Борис Яковлевич, ныне офицер гренадёрского графа Аракчеева полка, дослужится до звания генерала от инфантерии. Что касается Воейкова, то он после очередного ранения при Кайзерсвальде в заграничном походе тоже оставит армию, выйдет в отставку с мундиром и проживёт тихие и спокойные годы с семьёй в своём имении Ольшанка. До конца с Неверовским пройдёт только Ставицкий и станет в определённом смысле продолжателем его дела. Именно его умирающий в самом расцвете сил от полученного под Лейпцигом тяжкого ранения, сгорающий в антоновом огне генерал позовёт к себе. В день 21 октября 1813 года, ровно через сорок два года, как появился он на свет, и ровно через год, как он получил приказ о своём пожаловании в генерал-лейтенанты, страдающий жестокой горячкой Неверовский передаст Ставицкому командование 27-ой дивизией. Максим Фёдорович, сжав тогда обессилевшую руку умирающего друга, твёрдо пообещает ему привести дивизию к новым победам и с честью сдержит это обещание. Вся дивизия будет горько оплакивать своего первого командира, а Ставицкий будет ещё неоднократно и тяжело ранен, но дойдёт до самого конца войны. Сейчас, когда им предстояла первая битва в этой войне, Неверовский не сомневался в решении своих бригадиров. – Значит, бой, – повторил генерал, обведя всех взглядом. – Чтож, я согласен. Пришло время и нам послужить России-матушке. Воейков, Княжнин и Ставицкий довольно переглянулись, что не скрылось от его взгляда. Вдруг где-то рядом кто-то громко крикнул: – Ваше превосходительство, гонец! Неверовский настороженно вытянул шею, чтобы рассмотреть, откуда шум. В лагере тем временем начался небольшой переполох. Причиною тому послужил одинокий гусар лейб-гвардии гусарского полка, прискакавший на измученном, едва живом коне. Сам гонец выглядел не лучше: бледный, потрёпанный, с окровавленным плечом. Видно, что он очень спешил и что ему немало пришлось вынести по дороге. Он подъехал к самому генеральскому навесу и чуть ли не упал с коня. Адъютант Евсюков, находившийся тут же, подхватил его и помог удержаться на ногах – чтобы не покалечился. Сам генерал обеспокоенно вышел из-под навеса под такие же настороженные взгляды бригадиров. – Что случилось? – спросил он, подойдя к гусару. Азаров, тяжело дыша, извлёк из-за пазухи чудом уцелевшую депешу и протянул её генералу. С одной стороны она была частично окровавлена. – Я от главнокомандующего, – проговорил гусар. – Первая армия идёт к Смоленску, Барклай лично просил передать. В это время при упоминании главнокомандующего насторожился внимательно наблюдавший за всем из-под навеса полковник Воейков. – Вы ранены, – констатировал Неверовский, глядя на гонца, и в его взгляде и голосе было только искреннее сочувствие и участие. Азаров мотнул головой, отмахиваясь от этих замечаний. – Едва ноги унёс от французского разъезда, ваше превосходительство, – добавил он, сняв кивер и вытерев лоб рукой. – Спасибо за то, что доставили депешу, но вам нужна помощь, – вежливо, но непреклонно ответил Неверовский. – Позаботьтесь о нём, – приказал он спокойно своему адъютанту. – Отведите его в лазарет. – Слушаюсь, – кивнул Евсюков и направился вместе с едва живым гусаром в сторону перевязочного пункта. Неверовский, задумавшись, вернулся под навес. Воейков, Ставицкий и Княжнин смотрели на него с интересом, когда генерал подошёл к столу, взял с него ножик для бумаги и вскрыл сургучную печать главнокомандующего. Когда он молча читал депешу, не обращая внимания на пятна крови с правой стороны листа, бригадиры так же беззвучно переглядывались. – И главнокомандующий говорит, что на нас идёт вся армия Наполеона, и предписывает действовать по собственному разумению, но по возможности – задержать противника, – задумчиво произнёс наконец Неверовский. Он сложил лист, задержав его в руках. Воейков, распрямив плечи, сделал шаг к генералу. – Я хорошо знаю Михаила Богдановича, он честный человек и просто так никаких распоряжений не отдаёт, – спокойно, но твёрдо заявил он. – Это хорошо, что он знает о нашем положении. Мой совет – послушать его. Не остался в стороне от обсуждения и полковник Ставицкий. – Значит, тем более нужно дать бой, – подтвердил он. Княжнин воздержался от комментариев, но выпрямился и твёрдо посмотрел на генерала, показывая, что последнее слово за ним. Неверовский тем временем положил депешу на карту и скрестил руки на груди, задумчиво подперев кулаком подбородок. Какое-то время он молчал, уставившись перед собой в одну точку. – День – поститься, день – молиться, третий – отдыхать, на четвёртый – наступать... – Пробормотал он про себя. Его бригадиры непонимающе переглянулись, ожидая окончательного решения генерала. Оно не заставило долго ждать. – Решено, – наконец сказал Неверовский, обведя взглядом своих товарищей. – Мы дадим французам бой.***
Неверовский, учитывая огромное неравенство сил и особенности местности, составил следующую диспозицию: 49-ый егерский полк полковника Кологривова расположил в Красном, ему в резерве оставил по одному батальону 50–ого и 41–ого егерских полков. Эти пехотные части он усилил двумя орудиями конной роты под командой хорунжего Калашникова. Дорога от Красного к Смоленску проходила по плотине. Генерал, понимая уязвимость своего отряда на этом узком месте, решил оставить город и дать сражение восточнее него. За глубоким оврагом на небольшой возвышенности он построил войска. Прямо у дороги разместил Полтавский, Виленский и Симбирский пехотные полки. Фланги укрепил конницей: правый – казаками, а левый – харьковскими драгунами. У Неверовского были колебания насчёт использования артиллерии. Вначале ему казалось, что будет лучше поставить её ближе к дороге. Но потом он изменил своё решение. Левый фланг выглядел слабее правого. Тут глубокий яр заканчивался, и французы получали возможность обойти и ударить в тыл. Неверовский поставил 10 пушек приданной артиллерии и прикрыл их харьковскими драгунами. Хоть и невелики были силы отряда и каждый человек был нужен для предстоящего сражения, Неверовский без колебаний (побеждает тот, у кого есть резерв!) приказал 50–ому егерскому полку полковника Назимова с двумя колонными орудиями отправиться к Смоленску и держать переправу через небольшую речку Ивань у села Кортыни, а в случае необходимости – поддержать отходящий отряд. Казалось, природа, воздух, небо, и само время замерли в ожидании неизбежного. Примерно то же самое ощущал, наверное, каждый боец малочисленного и необстрелянного отряда Неверовского, готовый идти в свой первый бой. Для кого-то он мог стать последним. Сам генерал находился на небольшой возвышенности, с которой было хорошо видно всё поле боя и город Красный. Вскоре показались и французские войска. Это была конница Мюрата и пехотная дивизия Ледрю. Видимо, не ожидая встретить здесь значительного сопротивления, рассчитывая на лёгкую добычу, французы начали брать Красный в кольцо. Неверовский со стоическим выражением лица через подзорную трубу наблюдал за тем, как уверенно двигаются одетые в синие мундиры неприятельские колонны, как изготавливается к атаке конница. Вскоре французы пошли на Красный. Городок казался вымершим. По его пустынным улицам лишь изредка пролетали всадники, спешили адъютанты. Но вдруг всё ожило. Чётким залпом встретили неприятеля егеря. Подали голос пушки. Огонь русских вырвал из рядов атакующих многих офицеров и солдат. Но приземистые, низкорослые вольтижёры из дивизии Ледрю упрямо шли вперёд. – Скачите к князю Багратиону, доложите о бое, – приказал Неверовский ближайшему к нему адъютанту. Адъютант тотчас же поскакал в сторону Смоленска. Неверовский вернулся к наблюдению за ходом битвы. Очень быстро численный перевес французов стал очевидным. Огонь их артиллерии был настолько силён, что егеря несли большие потери, лишились лошадей артиллерийские упряжки. От взрыва вражеской гранаты загорелся вначале один, а потом – ещё несколько домов. Огонь стал союзником неприятеля. Под его прикрытием французы начали огибать фланги. Несмотря на огромный перевес сил, егеря не дрогнули и не побежали, а стали организованно отступать. Но при выходе из Красного, когда дорога сузилась и пошла по плотине, отходившим пришлось совсем туго. Залпы французов производили среди них опустошительные действия. Любое промедление становилось смерти подобно. Видя это, Неверовский распорядился бросать пушки и быстро уходить под защиту стоящих в боевых порядках пехотных полков. Егеря поспешили выполнить приказ, но французам удалось расчленить их небольшой отряд. Две роты 41–го полка были отрезаны. Возглавляющий их майор Крамаревский не растерялся. Прикрывая друг друга огнём, роты отбили несколько атак вольтижёров. Дружным залпом они встретили и конницу, которая вынуждена была отступить. Поскольку плотина уже находилась в зоне французского огня, Крамаревский повёл своих подчинённых вброд через реку. На другом берегу их встретили свои. Тем временем, сражение набирало силу. К пятнадцати часам на поле боя прибыл маршал Мюрат. Осмотрев поле боя с торжествующим видом, словно уже считая себя победителем, он приказал ударить по левому флангу русских. Предположения Неверовского относительно левого фланга сбылись. 9-ый польский уланский и 3-ий конноегерский полки двинулись в атаку. Русская пехота перестроилась в два больших каре и открыла мощный огонь. Не ожидавшие такого сопротивления французские кавалеристы повернули назад. Харьковские драгуны смело бросились за ними, но тут из Красного на помощь французам пришли свежие кавалеристские части. Под их натиском драгуны развернулись. А русская артиллерия из-за этого молчала. Куда стрелять? По своим? И тут Неверовского будто молнией ударило. Он понял, что в диспозиции своей допустил ошибку. Но сейчас он мог только беспомощно и с горечью наблюдать, как французские кавалеристы рубят его артиллеристов и драгун, и как девять орудий достаются неприятелю. Положение оставшихся практически без артиллерии русских войск, и так бывшее не очень завидным, значительно ухудшилось.***
Отрапортовав Раевскому, адъютант Неверовского поскакал дальше, в ставку Багратиона. Николай Николаевич проводил его задумчивым взглядом. – Непросто сейчас приходится Неверовскому, – покачал он головой. – Остаётся только надеяться, что он продержится до того, как мы придём к нему на помощь. Ближе нас к нему никого нет. Узнав о бое под Красным, Багратион с присущей ему горячностью всплеснул руками. Действовать он начал незамедлительно. Он тут же составил депешу для Раевского и отдал приказ всей своей армии разворачиваться к Смоленску. – Ну, скачите, голубчик, с Богом! – напутствовал князь прискакавшему от самого Красного адъютанту. Он передал гонцу конверт и по-отечески приобнял его за плечи. – Коли доберётесь вновь до Красного, передайте Дмитрию Петровичу, что судьба Смоленска сейчас в его руках и что лишь на него уповаем... Провожая взглядом адъютанта Неверовского, князь сам с горечью думал: «А я же предупреждал военного министра! Но он всё равно топтался там, на пореченской дороге...» Совсем скоро этот же адъютант возвратился к Раевскому. Багратион приказывал генералу спешно развернуть арьергард и идти на помощь Неверовскому. Но Раевский быстро понял, что задача поставлена неоднозначно. Действительно, нужно ли просто удержать наступление противника на некоторое время с целью ожидания подкрепления или переправляться через Днепр, оборонять Смоленск? Где соединиться с Неверовским, на каком берегу Днепра? Что делать после? На войне не может быть неопределённостей. Раевский отправил уже своего адъютанта к Багратиону для уточнения задачи. А пока он ждёт ответа, он приказал всем своим войскам повернуть на Смоленск...***
Тем временем под Красным дело становилось всё более жарким. Дивизии Неверовского, оставшейся без артиллерии, с фронта угрожала пехота Нея, а конница Мюрата обходила с флангов. – Не сдержать, ваше высокопревосходительство, нужно отступить! – прокричал генералу сквозь гром пушек, свист ядер и пороховой дым адъютант Евсюков. Неверовский, уже будучи верхом на лошади, дёрнул поводья и резко повернул голову в сторону раздавшегося совсем поблизости взрыва. Лошадь под ним нервно переминалась с ноги на ногу, чуть ли не гарцуя, и плотно приложив уши к затылку. Сам же генерал выглядел хладнокровным и собранным. Дав лошади шпор, Неверовский, не говоря ни слова, направился в центр, к дороге – в самое пекло, где стояла его пехота. Евсюков последовал за ним. – Всем перестроиться в одно каре! – громко прокричал генерал своим звонким командным голосом, и командиры рот и взводов начали собирать своих солдат в строй. Полтавчане, симбирцы и виленцы не заставили командовать дважды. Вместе они составили четыре фаса одного большого каре. Среди симбирцев находился и полковник Княжнин. Неверовский прогарцевал вдоль фронта, будто совсем не обращая внимания на выстрелы и ядра, летящие от французов. На лице его по-прежнему не дрогнул ни один мускул, хотя с его-то недюжинным ростом, да на белой лошади, он представлял из себя весьма заметную мишень. Но это сейчас его не волновало. Сейчас главным для него было – ободрить и поддержать своих оказавшихся в критическом положении солдат, большинство которых ещё не нюхало пороха. – Ребята! – зычно воскликнул Неверовский, обращаясь к ним. – Помните, чему вас учили! Поступайте так, и никакая кавалерия не победит вас! Не торопитесь в пальбе! Стреляйте метко в лицо неприятелю! Третья шеренга, передавай ружья, не суетясь! Никто не смеет начинать пальбы без моей команды... – «Тревога!» – хором подхватили солдаты. Неверовский сдержанно и с удовлетворением кивнул. Солдаты же видели в этом жесте не только гордость за своих подчинённых, но и ту поддержку, твёрдую опору, с которой отец помогает своим сыновьям в трудную минуту и вытаскивает из трясины сомнений и страха. Он с ними. Он рядом. Он не предаст. Это читалось в его взгляде, в его мимике, в каждом его движении, во всём его существе. Неверовский обнажил шпагу и повернулся лицом к неприятелю. Глаза его горели мрачной и фаталистской решимостью. – Ну с Богом, братцы... – выдохнул генерал, чувствуя, как металл оружия знакомой тяжестью лежит в руке. А у самого внутри всё похолодело и застыло от осознания: не считая Назимова с его егерями, подкрепления сзади попросту нет. Неверовский стиснул зубы так, что заиграли желваки за бакенбардами, и сильнее сжал эфес шпаги. Слава Богу, не дрогнула рука. Если ему и всему его отряду суждено умереть сегодня, он сделает это с высоко поднятой головой, гордо и с честью, как все русские. За Родину его, за Полтавщину. За его солдат, товарищей и друзей. За жену его, Лизоньку. За мать, отца покойного, братьев и сестёр. За всё, что сердцу дорого и за что жизнь отдать не жалко... Тем временем Мюрат послал свою конницу в первую атаку. Вюртембергские и французские конные егеря, польские уланы и французские гусары шли на безмолвно стоящее каре русских. Неверовский поднял шпагу, неотрывно смотря на противника. – Гото-о-о-овсь! – крикнул он. Каре перед ним замкнулось, уводя генерала с линии огня. Это было удивительное по своему напряжению зрелище. На небольшую горстку русских воинов, молча ощетинившихся по периметру штыками, с громким криком мчалась привыкшая к лёгким победам кавалерия. Это был крик торжества, крик врага, сильного своим количеством. Всё ближе лавина неприятеля, стонет земля от топота лошадей. Вот уже отчётливо видны лица всадников. Впереди, наклонившись в стремительном движении, скакал польский полковник. Вот он повернулся в седле, криком подзадоривая мчавшихся сзади. Неверовский скомандовал бить тревогу. Прерывистый барабанный бой на минуту поглотил все другие звуки. Молчавшее до сих пор тёмно–зелёное каре русской пехоты ударило залпом. В один миг вражеские трупы устлали землю. Польский полковник, чудом уцелевший среди града пуль, с несколькими уланами всё-таки прорвался к русскому строю, но тотчас все были сражены штыками. Атакующие повернули обратно. В извечном споре двух старейших родов войск – пехоты и кавалерии – на этот раз верх взяла пехота. Неверовский велел ударить отбой и снова обратился к солдатам: – Видите, ребята, как легко исполняющая свою обязанность пехота побеждает кавалерию! Благодарю вас и поздравляю! – Ура! Рады стараться! – загремело вокруг. Неверовский видел, что, воодушевившись первой победой, вчерашние рекруты почувствовали свою силу, обрели уверенность в себе. Но праздновать победу и расслабляться было рано. Отбив вторую, не менее яростную, атаку, Неверовский скомандовал: – Отступаем! И русская пехота, сохраняя построение, двинулась на Смоленский тракт. Французы усилили натиск, их атаки стали ещё яростнее. Вал за валом накатывались они на дорогу и отходили. В одном из приступов коннице удалось нарушить левый фас на участке Симбирского пехотного полка. Казалось, ещё немного, и она окажется внутри каре. Но симбирцы, возглавляемые капитаном Байковским, сумели восстановить линию. Сразу после того, как левый фас был восстановлен, полковник Княжнин со шпагой наголо впереди симбирцев бросился в штыки на конницу. Пехотинцы дружной гурьбой рьяно пошли за ним. Потом это повторилось ещё раз. Уланы, не выдержав их бешеного натиска, ретировались восвояси в поле. Отступление продолжалось. Поляки находились так близко, что могли переговариваться с русскими солдатами, предлагая им сложить оружие. Находящийся среди солдат Полтавского полка полковник Ставицкий прокричал в ответ: – Умрём, но не сдадимся! Его земляки единогласно поддержали его. В виду отряда Неверовского, на пригорке у околицы Красного, окружённый блестящею свитою, стоял король неаполитанский. Одетый в зелёную, расшитую золотом куртку, в шляпе с высоким пером, лихо сидя на вороном коне, он руководил наступающими французами. Его вид вызывал у проходящей мимо кавалерии чувство восторженного энтузиазма. Опьянённый превосходством своих войск, король в азарте кричал скачущим эскадронам: «Вот неприятель! Атакуйте дружнее!» В ответ кавалеристские командиры салютовали ему своим оружием и командовали: «Вперёд, марш–марш!» Эскадроны один за другим летели на отряд Неверовского. Русские воины встречали их и мощными ударами заставляли поворачивать обратно. Шаг за шагом двигалось русское каре. Вот уже пройдена одна, две, три версты. Бой кипел, не переставая. Видя, как его конница ничего не может сделать с отрядом Неверовского, Мюрат начал терять терпение и нервничать. «Да этот Неверовский либо невероятный храбрец, каких мало, либо абсолютный безумец!» – подумал он, наблюдая за ходом битвы в подзорную трубу. Дважды Мюрат предлагал Неверовскому сдаться. Думаем, ответ Неверовского понятен. Ней предложил подвезти оставленные в Красном шестьдесят пушек и расстрелять обороняющихся картечью. Но пришедший в исступление от неудач Мюрат отмахнулся от этого предложения. Он продолжил снова и снова посылать своих кавалеристов в атаку. В итоге, около сорока раз французы ходили на русских. Неверовский, умело используя для укрытия растущие вдоль дороги берёзы и рвы, отбивал эти наскоки и медленно, но твёрдо шёл по Смоленскому тракту. В одном месте, где встретилась опоясанная плетнями деревенька, обороняющимся пришлось тяжелее всего. Неприятель зашёл в тыл колонны, возникла угроза полного окружения. Завязался жестокий бой, всё перемешалось. Здесь один из вражеских кирасир прорвался к самому генералу, который был настолько увлечён битвой, что не заметил его. Он нёсся на Неверовского, занеся над головой палаш. Ещё немного, и дивизия лишилась бы своего командира, но неотлучно находящийся подле него адъютант Евсюков, заметив угрозу, надсаживая горло, крикнул: – Ваше превосходительство! Неверовский резко обернулся на него, и Евсюков со шпагой бросился наперерез кирасиру, закрывая собой генерала. Считанные секунды, считанные удары сердца. Где-то рядом взорвалась граната. Неверовский рухнул на землю вместе со своей раненной осколком лошадью. Поручик Евсюков, к несчастью, оказался под ударом кирасира. С рассечённой головой он упал с лошади, а этот французский кавалерист затерялся в общем хаосе сражения. Это всё произошло на глазах Неверовского. Когда он поднялся на ноги и бросился к своему адъютанту, тот был уже мёртв. Участник боя под Красным, офицер 50–го егерского полка Н. Андреев так будет вспоминать этот бой: «Сражение наше есть необыкновенное: без правил и порядка; толпа наших была смешана из разных полков и сама, без команды, отбивалась и отступала. Всего нас было 9 батальонов, а их, о ужас! 38 полков отличной кавалерии и начальник их – Мюрат. Ура! 27–ая дивизия не поддалась. Голубчики не струсили и не дали неприятелю торжествовать. Первое сражение, дивизия молодая, рекруты, но отделались. Хвала и Неверовскому: он остановил стремление неприятеля и обессмертил своё имя сим сражением». Французам, подпиравшим сзади отряд Неверовского, удалось на какое–то мгновение рассечь русский арьергард. Один из вражеских кирасир бросился на полковника Воейкова, командовавшего арьергардом. Французского кавалериста, уже уцепившегося за полковничий сюртук, сразил подбежавший сзади егерь. Француз рухнул, держа в руках оторванные лацканы. Посланные Неверовским егеря ликвидировали опасно вклинившихся французов. Пять часов, отбиваясь пулями и штыками, шёл отряд Неверовского по Смоленской дороге. Позади уже было двенадцать вёрст. Вот он уже приблизился к речушке, где их ждал Назимов с полком егерей и двумя пушками. Егеря, увидевшие неравный бой своих товарищей, пошли на выручку. Пушки открыли огонь с возвышенности. И случилось непредвиденное – полагая, что здесь дивизию Неверовского ждут большие силы, французы остановились. Опускались сумерки. Французы больше не атаковали. Под прикрытием вечернего полумрака Неверовский отвёл свой отряд за речушку. Они отбились от преследования. Когда генерал верхом объезжал свои разрозненные полки, к нему явились командиры бригад. Все, как и он, уставшие и потрёпанные сражением, но, к великой радости Неверовского, живые и невредимые. – Всем – три часа на отдых и разобраться по полкам, ночью мы уходим к Смоленску, – только смог приказать Дмитрий Петрович. В его голосе, тем не менее, слышались усталость, горечь и облегчение. Под покровом ночи отряд Неверовского двинулся к Смоленску. На следующее утро в расположение Мюрата прибыл сам император Наполеон. Король Неополитанский, конечно же, не упустил случая похвастаться перед ним трофейными орудиями. Но Наполеона это не впечатлило. Проведя рукой в белоснежной перчатке по стволу одной из пушек, он с разочарованием сказал: – Я ожидал всю дивизию русских, а не девять отбитых у них орудий. А потом император отдал приказ: – Ускорить движение к Смоленску!
