Про уродов и людей

Иногда Бринден Риверс чувствовал себя упырем — не тем, который за Стеной, а вампиром из страшных приреченских сказок: сидит под землей, в сыром и холодном месте, да еще и по уши в кровище.

Нет, он любил свою работу: медицина была тем единственным, кроме стрельбы из лука, что не только давалось ему бесспорно, но и встречало горячее одобрение у родни; кроме того, врач городской стражи — это действительно шанс приобрести опыт и наработать практику, ну и не особо беспокоившие Бриндена мелочи вроде положения. И против подземелья он ничего имел: лаборатории, оборудованной им в подвале казармы Золотых плащей, позавидовали бы многие видные мейстеры, а сама казарма была достаточно далеко от Красного Замка, папы Дейрона с его мягкими упреками и братьев с их тумаками и нотациями из-за немного слишком рискованных экспериментов. Но вот кровища… ее — с раненых и трупов, которые приходилось вскрывать — могло быть и поменьше. Взять хоть несчастную, которую в этот самый момент заносили Колен и Биквин — у нее с юбок аж капало, кровавая дорожка протянулась по серым камням от входа до самого смотрового стола.

— Кто это ее так? — по привычке спросил он, натягивая рабочие перчатки. — Знать не знаем, ваша милость, — тут же отозвался Биквин. — Принц Мейкар нашел во время обхода, за общественным колодцем на углу Седьмой Септонской улицы и Требушиного переулка — знаете, небось, там отнорок такой…

Отнорок Бринден знал. Район вокруг тоже — порешить человека там мог примерно каждый, кто был в состоянии удержать нож и ткнуть им в тело. Тем более — случайно забредшую богачку. И что ее понесло в трущобы в такой одежде? Не только ее, к слову. — А Мейкар там что делал? — Так обход же, ваша милость! Людей не хватает, генерал-капитан зашивается, вот его высочество и решил подсобить… — Ясно, — буркнул Бринден, заглянул под пропитавшиеся кровью юбки мирийского шелка и цокнул языком: картина была характерной и довольно мерзкой даже по меркам того, к чему он был привычен. Женщина пока дышала, но делать это ей, судя по характеру ран и обилию кровотечения, оставалось считанные минуты. Мейкар мог с тем же успехом оставить бедняжку, где нашел, и послать за септоном. — Время смерти…

Где-то наверху и вдалеке гулко ударил шесть раз колокол; женщина вздрогнула всем телом, вытянулась — и замерла.

— …полдень по колоколу Великой септы Бейлора, — бесстрастно закончил Бринден. — Можно было и сразу в мертвецкую. Тащите теперь туда, только кровью окончательно все не залейте.

На первый взгляд все было очевидно: немолодая богачка неосторожно забрела в очень скверный район, где ее ограбили, зверски изнасиловали и зарезали, как свинью на скотобойне. На второй — если бы это было ограбление, такое платье, даже окровавленное, на ней бы не оставили. Да и рук таких, если подумать, у богачек не бывает — скорее уж у прачек или поломоек…

Но подумать об этом следовало после осмотра тела и вскрытия. Мало ли, вдруг еще что неожиданное найдется. И подумать не одному. Совершенно точно не одному.

***

Всё, чего хотелось после обхода — это полежать.

Снаружи было нестерпимо душное столичное лето, от которого все нормальные люди прятались по домам, а ненормальные — вот как Мейкар — упаковывались в доспех и ползли на улицы следить, чтоб поехавшие от духоты горожане не наворотили чего.

 Недавно прошедшее оспяное поветрие не только украсило и без того несимпатичную Мейкарову рожу кучей рытвин, но и перебило две трети городской стражи. Две трети горожан-то оно, конечно, тоже перебило — но оставшаяся треть всё равно ухитрялась грешить так, что рук на них никак не хватало. Вот и приходилось в обход по нехорошим районам ходить не то, что Мейкару — даже Лори с высоты своего величия слезал, надевал всё тот же разнесчастный доспех с золотым плащом и шёл смотреть, кто там кого в дурном районе решил сегодня обобрать, обесчестить или зарезать, или всё сразу в любом порядке.

За последние три года трущобы стали что-то уж совсем каким-то филиалом Третьего Пекла, только чертей, которые напоминают грешникам старательнее терзать друг друга, и не хватало. — Ваша милость... — раздался голос снизу. Мейкар тоскливо зашевелился, чувствуя, что ставший таким родным тюк сена над стойлом сейчас придётся оставить и снова отправляться в обход. — Не милость, а Высочество, — сообщил он сурово. — Между прочим, за неверное титулование особы королевской крови сотня плетей положена. Мальчишка, вчерашний рекрут, с искренним ужасом ответил: — Не надо плетей, Ваше Высочество! Там вас их милость, то есть тоже Высочество лорд Бринден зовут! — Какого хера? — Не могу знать, Ваше Высочество! Чего-то не так с бабёнкой, которую давеча Колен да Биквен притащили от вашей милости. То есть Высочества. Всё-таки стоило ему задать десяток плетей, пусть думает сначала, а говорит потом.

От его милости да притащили! Как будто это Мейкар несчастную довёл... до этого вот состояния, в котором её нашёл. Интересно, что там Бринден такое обнаружил.

Вряд ли смог вылечить и допросить — жить несчастной оставалось хорошо, если хоть час, а не меньше, уж настолько-то Мейкар да насмотрелся на всякое. Перетащить в мертвецкую велел скорее потому, что где-то ведь у неё были же мать с отцом — у всех на свете были, но у бабёнки в таком хорошем платье их можно было и найти, оповестить, что с дочкой сталось.

Или нет. Бринден жестикулировал, как крыльями махал — всё широко да бестолку: — Смотри, вот, видишь, какие у неё руки? Она ими в холодной воде сама стирала! Но не прачка, у прачки совсем всё плохо было бы, руки прачки узнаешь из сотен... они такие, сморщенные, и кости — как косточки у абрикоса... вот, то есть она не прачка, а стирала сама, и вообще руками работала. Но видишь шею?

Мейкар видел шею.

Под линией волос краснело клеймо. Кто ставит клеймо на женщину, как будто она скотина?

— Шея не красная! — По-моему, краснее некуда... — Да это от воспаления, это временное, а так она не красная! А если работать, как горожанки, на улице — то будет красная, загар такой. То есть, она на улице немного работала, а руками — много. — То есть, она служанка? Украла платье хозяйки, но попалась ворам с понятным итогом? — Воры бы такое платье тоже забрали. — Нахрена им? Это ж не исподнее, его не отстираешь, не попортив. Сразу видно, ты не женатый. Приличные платья и не стирают никогда. — А как их тогда носят? — Ну, как носят? На исподнее, а если испачкалось — то всё, привет. Оставшуюся ткань можно служанкам отдать, чтоб перешили на что-нибудь себе, или там на всякие другие нужды пустить, а в люди не наденешь. — Но лиф-то можно отпороть и продать, нет? — Лиф... — Мейкар задумался. Платье лежало рядом с трупом — хорошее, мирийской работы, модного покроя с глубоким вырезом. Под такое платье корсаж бы стоило надеть... а вот корсажа не было, и это Мейкара заинтересовало куда больше, чем воры, которые не стали снимать с трупа лиф платья, наверняка испортив по дороге или запачкав его в крови.

Под такое платье носили жёсткий корсаж, чтоб сиськи вываливались в вырез, а на трупе была только сорочка. Никто так не носит.

И у горничной опять же есть свой корсаж — да, подешевле, чем у хозяйки, без дорогого левиафаньего уса, но он есть. Она бы платье на него и надевала, вместо своего — такого же покроя, но из шерсти и из чего там шьют платья горничные.

Если бы горничная уворовала платье у госпожи, опять же, разве она бы его надела, в родные-то трущобы? У неё, наверное, какой-то разум был в голове, чтоб дорогое платье свернуть в поноску, а самой одеться попроще? — Не нравится мне это, брат Бринден, — сказал он, поразмыслив и посозерцав ещё немного и труп, и платье. — И крови там у колодца не так много было, как надо, и одета она не так, и всё какое-то... как будто немного не такое, как надо. — Звать Хози? — Его, — Мейкар вздохнул.

Сегодня точно не выйдет спрятаться подальше от жары и отдохнуть, но у служанок тоже есть свои родители, которые заслуживают, чтобы обидчики их дочери были привлечены к ответу.

***

— Да вы, блядь, издеваетесь, — простонал Эйгор, с тихой ненавистью глядя на труп.

Не стоило бы так, наверное: найденная у колодца в трущобах бедолага ничем не заслужила ни такой реакции, ни тем более такой смерти, и ублюдка, сотворившего с ней подобное, надо было найти и повесить за яйца, тут Мейкар был безусловно прав. Но…

Но Эйгор третью неделю ночевал не дома, а в казармах, и смутно подозревал, что Роханна и дети уже забыли, как он выглядит.

Но две трети городской стражи перемерло в оспу, а новый набор надо было еще хоть чему-то выучить, прежде чем выпускать в патрули. Новый же набор тупил хуже Эйгора на экзамене по валирийской литературе, не помогали даже пиздюли в количестве.

Но добрые и не очень горожане Королевской Гавани с ума посходили от жары и нехватки стражников на улицах и ударились в разгул хуже покойного папаши в последние годы: то бабки из предместья не поделят поляну с ягодами в Королевском лесу и перестреляют друг друга из арбалетов, то дорнийские бляди с Шелковой подумают, что коллеги-лиснийки у них клиентов уводят, и пойдут стенка на стенку, то понаехавший в столицу бывший издольщик Дейнов решит, что не хочет ребенка от сраной андалки, и собственноручно сделает ей аборт хер знает где найденным мухомором. Про последний случай Эйгор вспоминал с содроганием: горячий горец своего добился — плод умер, но не вышел, и вскоре за ним отправилась и мать; когда ее вскрывали, вонища в мертвецкой стояла такая, что Эйгор сам чуть не заблевал всю казарму, не говоря уж о подчиненных, а как там Брин работал, он даже думать боялся. А еще он пропустил именины Каллы, письмо матери лежало неотвеченным почти месяц, управляющий в Хогхолле слал воронов целыми стаями, как будто у него на жаре мозг расплавился, и он забыл, что делать с урожаем и нехваткой рук в страду… вопрос, как не порваться на кучу маленьких огнедышащих жеребят, волновал Эйгора все сильнее.

В качестве вишенки на торте Лори, в кои веки решившему нормально помочь, во время утреннего патруля наклали по шее в каком-то кабаке, не признав в пижонистом стражнике-дорнийце блистательного кронпринца. Эйгор в этом ничего предосудительного не видел, но Лори Был Недоволен и недовольство свое не стеснялся выказывать всеми возможными — в рамках приличия! — способами.

В общем, как нетрудно было понять, братья с якобы подозрительным трупом из трущоб были очень, просто охуительно не вовремя. — Да что там подозрительного? Ну, стащила служанка у хозяйки платье да не в добрый час головорезам попалась! — Но Брин и Мейкар ведь правы, — Деймон, как всегда в последние дни навестивший его с новостями из дома и чистыми сорочками, успокаивающе положил ему руку на плечо. — Ты просто устал и злишься, и не замечаешь очевидного. Бельё на ней не всё, корсажа нет, а как бы она без корсажа ходила, с её-то грудью… платье это, опять же. — А что платье? — хмуро спросил Эйгор. — Тебе замечать такие вещи неоткуда, у тебя два цвета — красный да чёрный… а только юбка тут не родная, она по цвету от лифа отличается. — Может, для красоты? — усомнился Бринден. — Для красоты недостаточно отличается. Да и истрёпано вот тут, по линии, где юбка крепится. Как будто несколько раз отпарывали и пришивали новые. Вот, глянь, — он стянул колет, — видишь, как у меня у плеча? Это потому, что рукава часто менять приходится, пачкаются.

Действительно: Эйгор был невеликий знаток портновских дел, а выглядело похоже.

— И опять же, Мейкар говорил, что крови мало было у колодца, — закончил Деймон. — Для таких ран — да, — кивнул Мейкар. — Там все вокруг должно было в ней быть, а была только лужица небольшая, будто тело привезли откуда-то, кинули, и что с платья натекло, то на земле осталось. — Хочешь сказать, ее могли не в трущобах изувечить? — насторожился Эйгор. — Похоже на то.

Еще лучше. Ищи теперь этого конченого по всему городу.

— Что там у нее, татуировка? — Клеймо, — передернулся Мейкар. — Свежее. Вот здесь, на шее. Кто так делает вообще, живого человека… — Поехавшие уроды, которым удовольствие доставляет метить все, что им принадлежит, от исподнего до домашних рабов, — Эйгор осторожно отвел волосы покойницы в сторону и замер.

Клеймо — непонятное чудище в круге — определенно выглядело знакомым. — Я его уже видел, — медленно сказал он. — Причем недавно. И тоже на трупе. Брин звучно хлопнул себя по лбу и метнулся в соседнюю с мертвецкой каморку; оттуда послышался грохот, короткое, но звучное ругательство на языке Первых Людей, и Брин вернулся с приличных размеров книгой в тяжелом переплете.

— Это что, перечень всех рисунков для клеймения в королевстве? — натянуто пошутил Деймон. — Если бы, — Брин уронил книгу на стол и перелистнул несколько страниц. — Книга учета покойников — имя, если известно, пол, примерный возраст, причина смерти — ну, чтобы было на основании чего свидетельства выдавать… Эйк, точно, вот она! Сладкая Анника, бордель «У Каталины» в нижней части Шелковой, три дня назад! Я еще Гая, художника, попросил клеймо срисовать, необычное очень! — Да! — вскинулся Мейкар. — Помню такую, только не ее сюда принесли, а парни наши в тот бордель ходили. Еще подумали, что дичь, но дичь житейская — клиент с собой не совладал, профессиональный риск и все прочее. — Рисунок совпадает, — Деймон заглядывал Брину через плечо. — Только согласно записям, у этой Анники клеймо было на… ягодице, а не на шее. — И раны похожие я тоже видел, и тоже недавно! — Брин лихорадочно листал дальше. — Со всем этим вокруг так сразу и не вспомнишь… ага, вот, в начале недели: Мэри по прозвищу Молли Малоун, уроженка Солеварен… тоже проститутка… и вот смотри, я зарисовывал для себя, хотел понять, чем это так, видишь, у нашей тоже такие же следы на спине? Вроде как от плети, но не от плети. — У одной на спине плеть-не плеть, у другой клеймо, а третья, значит, совместила? Это что, у нас конченый завелся, что ли, вроде Джайлса-потрошителя в Староместе?

Повисла оглушительная тишина — та самая, которая обычно предвещает большие проблемы на задницы всех причастных.

— Заметь, не я это сказал, — наконец обреченно выдавил Деймон.