Семнадцать

По левую сторону от меня раздается громкий смех, голоса прохожих, я вижу шумные компании подростков, неровно шагающих по тротуару. Запахи смешиваются в один — в преддверие нового года даже спальные районы доверху заполняются людьми. Все хлопочут, отчего-то широко улыбаются, покупают подарки и пьют приятно обжигающий горло глинтвейн. Поворачиваю голову: дороги переполнены, все стараются ехать быстрее, словно куда-то очень опаздывают. От злобы они сигналят, торопя автомобиль впереди, а тот, в свою очередь, делает то же самое.  Я хмурюсь, нервно поправляю оправу очков и еле-как дожидаюсь зеленого светофора. Поток машин наконец-то останавливается, избавляя бедных прохожих от невероятно протяжного и режущего слух «бип», а также ругани водителей из приоткрытых окон автомобилей.  Торопливо преодолеваю пешеходный переход и останавливаюсь возле высокого симпатичного здания. Шарюсь по карманам, стараясь быстро вытащить связку ключей онемевшими пальцами. В голове вдруг мелькает мысль, что двенадцать лет назад я явно не хотел, чтобы моя жизнь сложилась так.  Я вообще никогда не хотел жить в многоэтажной и модной новостройке. Хотел путешествовать, мечтал, как все: о домике на колесах и большой собаке.  Дверь отворяется, захожу в подъезд, пару секунд дышу на руки, стараясь их отогреть, а затем жму на кнопку вызова лифта.  Родная квартира встречает меня запахом выпечки, звоном столовых приборов и работающим телевизором. Дверь кухни распахивается, и из нее  выходит жена, на ее плече закинуто полотенце. Мягко улыбается, а в зеленых глазах горят искры:  — Заждались мы тебя! — обнимает меня и чмокает в щеку.  — На работе задержали, — моментально оправдываюсь, попутно снимаю куртку, развязываю шарф.  Вижу, как из детской вылетает дочь. Ее русые, обычно прямые волосы спадают кудрями на плечи. А я искренне удивляюсь:  — Это откуда такая красота? — потрясенно спрашиваю и поварачиваюсь на жену.  Катя не отвечает, лишь смеется. Тут же дочка впечатывается в меня и крепко обнимает. Спустя пару секунд начинает нагло виснуть, обхватив руками мою шею и хихикает.  — Женька, сейчас папу сломаешь! У него и так спина болит, — причитает жена, оттягивая дочку от меня.  — Это тебе мама такую укладку сделала? — в ответ я получаю довольный кивок, — Ну прямо из восьми лет в четырнадцать! Чудеса.  Делаю максимально восхищенный голос, наблюдая за реакцией дочки. Ее темно-зеленые в маму глаза увеличиваются в несколько раз. Женя счастливо улыбается и начинает вертеться, хвастаясь своими локанами. Я киваю и всеми силами стараюсь показать, насколько мне нравится новый образ дочери. Ей всегда становится очень приятно, когда я говорю, что она выглядит «совсем как взрослая».  Женя пару секунд довольно на меня смотрит, а затем словно что-то вспомнив, убегает в свою комнату. Возвращается спустя пару секунд и в ее руке я вижу что-то маленькое.  — Пап, а мы тут с мамой у тебя кое-что нашли, — голос дочки звучит смущенно и она поглядывает на Катю, словно ища поддержки.  Та кивает:  — Да, мне тоже интересно. Почему ты ничего об этом не рассказывал? — тон жены звучит слегка напористо, она машет головой, убирая мешающую челку с глаз.  Я непонимающе хмурюсь и прошу Женю показать, что там такое. Та вытягивает руку и демонстрирует мне распечатанную фотографию, по размеру с мой бумажник. Пару секунд мозг отказывается анализировать, и я не совсем понимаю, на что вообще смотрю. Затем осознание окатывает меня ледяной водой. Чуть ли не вырываю из маленькой ручки Жени снимок и жадно вглядываюсь в него, а сердце моментально сваливается куда-то в желудок.  — Что за реакция? — спрашивает жена, и я уверен, что сейчас она презрительно хмурится.  Но я не поднимаю на нее глаз. Кажется, начинаю слышать, как громко стучит мое сердце, судорожно отбивая каждую букву позабытого имени. Пытаюсь сглонуть вязкую слюну, но не могу. Ком воспоминаний, обид и горечи стоит в горле, мешая мне говорить. Смотрю на старую, уже практически выцветшую фотографию и весь мир буквально сужается до нее. Каждый, в каждой стране, в каждом доме и подъезде смотрит на эту фотографию, выглядывает из-за моего плеча, шепчет на ухо удушающие воспоминания. Молчание затягивается. Наконец у меня получается сглотнуть. Прочищаю горло, но мои слова все равно звучат хрипло и рвано:  — Он мой.. — я осекаюсь и хмурюсь, качая головой, — Он был моим другом.  Вокруг меня — вакуум. В ушах гудит, а сердце все никак не успокаивается, беспокойно и невероятно быстро стучит. С каждым биением оно становится все больше, разрастается до огромных масштабов и начинает заполнять всю грудную клетку, ломая ребра, поглощая, всасывая в себя другие органы. С маленького блеклого снимка на меня смотрят два парня. Один из них — я сам. Шестнадцатилетний, в растянутой чужой футболке, без очков, широко улыбаюсь, а из слегка прикрытых век все равно видны темные глаза, которые благодаря вспышке, горят красным. Рядом со мной стоит тот, на кого так недоверчиво смотрела моя жена, тот, о ком я никому и никогда не рассказывал, о ком старался забыть все двенадцать лет. Он в своей обычной серой кофте с длинным рукавом, со своими обычными темными волосами на глазах. Отчетливо помню, как изначально он уговорил меня сфоткаться вместе, мол, на память. В тот вечер он тихо мне сказал: «Не хочу, чтобы ты меня когда-нибудь забыл». Сначала я качал головой и возмущался, но в конечном итоге согласился. Я всегда соглашался, когда просил он.  И в самый последний момент, когда наш фотограф уже практичечки сказал «Три!», парень рукой схватил меня за голову, пододвигая ближе. А сам повернулся и застыл, целуя меня куда-то в висок. Я помню, как тогда задержались его губы, которые сквозь волосы все-таки коснулись кожи виска, как ощущались его горячие пальцы. Помню, как тогда мне было хорошо — стоять в его футболке и от неожиданности широко улыбаться, глядя в объектив маленькой старой камеры, делая вид, что тело не обмякло, дыхание не перехватило и сердце совершенно не замерло, как только он ко мне прикоснулся. Под громкую музыку из соседней комнаты, под смех, разговоры и идиотские комментарии наших общих друзей. Я помню, как мне было жарко, как ноги становились ватными от него — такого нежного и родного, целующего меня. И неважно, что это лишь для фотографии.  И я не знал, что мне делать сейчас, в уличной одежде, посреди коридора, возле жены и собственной дочери. Как не выдать то, что я по-прежнему скучаю, что не забыл, что до сих пор ищу его во всех прохожих, что его глаза мне снятся. Что я фальшиво улыбаюсь своей семье, что живу не своей жизнью.   Как не выдать то, что кроме него, я никогда никого не любил. — Как вы вообще нашли это? — спрашиваю и только сейчас чувствую, насколько у меня разболелась голова.  Молчание. Жена долго смотрит на меня, словно старается что-то отыскать на моем лице. Видимо, ничего не находит и сдается, тяжело вздыхая:  — Я ненадолго ушла в магазин, и Женя подумала, что ее подарок на новый год где-то в наших ящиках. Решила поискать. Ну, а нашла, как видишь, это. Я прихожу домой, а она сидит на полу, вокруг беспорядок, а в руке фотография, — Катя бросает яростный взгляд на дочь и грозит ей пальцем.  Женя виновато опускает голову и что-то шепчет, наверняка извинения.  Но я не слушаю, даже не вникаю. Не могу.  — Если ты хранишь фотографию, значит он тебе до сих пор важен. Тогда почему ни разу не рассказывал об этом своем друге? — через минуту спрашивает Женька.    Глаза дочки на пару секунд становятся совсем не детскими. Такое выражение ее лица всегда меня пугало.  — А не о чем тут говорить, мы с ним уже давно не общаемся. Я о нем и не вспоминал, — отмахиваюсь, стараясь держать лицо.  Женя не замечает неприкрытой лжи и мой ответ ее вполне устраивает.  Она что-то быстро и тихо говорит, а затем убегает в свою комнату. Перевожу взгляд на Катю и понимаю, как глупо выгляжу: крепко сжимаю старый снимок, стою, как капуста, в двух свитерах посередине коридора, а в другой руке держу куртку с шарфом.  — Ты, я так понимаю, о нем говорить не хочешь? — она поджимает губы, проглатывая любопытство и непонятные подозрения, — Я сначала вообще подумала, что это девчонка. Я выдавливаю из себя смешок, наконец-то вешаю верхнюю одежду и прохожу в комнату.  Ощущение такое, будто слегка подсохшую, старую рану снова открыли. Содрали корочку и теперь она вновь кровоточит. Только эта рана никогда не была маленькой. Не такая, которая появляется, когда падаешь с велосипеда. А такая.. Как клеймо на все сердце, всю память, все части тела, к которым он когда-либо прикасался. И кровищи из нее слишком много, настолько, что дальше жить невозможно.  Я рухаю на кровать, а жена снимает полотенце с плеча, кладет его на стол и делает то же самое.  Пару секунд она внимательно смотрит на меня, а я в потолок. Затем понимаю, что веду себя чересчур странно, поварачиваюсь и стараюсь улыбнуться ласково, но получается скорее истерично.  Вглядываюсь в черты ее лица, вспоминая, по каким критериям я выбирал себе человека, с которым свяжу всю оставшуюся жизнь: главное, чтобы она не была похожа на него.  Катя в поддерживающем, заботливом жесте сжимает мою руку, но внезапно мне становится так противно, так неправильно и возмутительно, что хочется выть. Как тогда, когда я не мог смириться, что ко мне прикасается кто-то другой. Кто-то, кроме него. Не мог смириться, что со мной говорит кто-то другой, что жизнь не остановилась после.. После того, что случилось.  Я старался похоронить то чувства в недрах своего подсознания. Шел к этому столько лет. Чтобы в один момент все разрушилось, чтобы дочка принесла из моего ящика старый и забытый снимок, на котором моя юность, моя любовь и моя боль.  Катя долго смотрит на меня, словно на что-то решаясь. Затем все-таки тихо спрашивает:  — А как его звали?