Ало, это крестные?

Война закончилась не финальным заклинанием и не звоном бокалов на пиру в Большом зале. Она закончилась тишиной. Той звенящей, тяжёлой тишиной, когда разбирают тела, считают потери и понимают, что детство кончилось для всех — даже для тех, кто формально остался ребёнком. Министерство магии пало, как карточный домик, и было отстроено заново. Новый порядок, который Кингсли Бруствер выстраивал с хирургической точностью, напоминал скорее многоголовую гидру, где каждая голова тянула одеяло на себя. Стороны, фракции, интересы — всё смешалось в котле послевоенного переустройства. После долгих месяцев дебатов, закулисных интриг и, порой, откровенных скандалов министерство примерило к себе почти все политические силы. Умеренные пуристы нашли компромисс с либералами. Сторонники жёсткой реставрации старых порядков были отодвинуты на периферию. Эксперты по магическому праву, целители, даже бывшие узники Азкабана с ограниченными правами — все получили своё место. Золотые статуи, воздвигнутые после войны, уже покрылись налётом — не магическим, а самым обычным, лондонским. Сажа, выхлопы, равнодушие. «Магическая Британия едина» — гласила надпись на постаменте. Гермиона Грейнджер, проходя мимо, уже полгода не поднимала головы, чтобы это прочитать. Она двинулась к лифту, и её каблуки выбивали по чёрному мрамору ритм, похожий на предсмертную азбуку Морзе. Сегодняшнее заседание Комитета по реабилитации магических семей выпило из неё все соки. — Гермиона! — окликнули её слева. Она не сбавила шаг, лишь повернула голову на десять градусов. У лифта, облокотившись на стену с видом человека, который ровно сейчас получает удовольствие от жизни, стоял Рональд Уизли. Он изменился. Чертовски изменился. Рыжие волосы, когда-то напоминавшие пожар, поредели на макушке, но это компенсировалось аккуратной, по-настоящему стильной бородкой. Плечи развёрнуты, живот плоский. Вместо мантии — дорогая жилетка из тёмно-синей драконьей кожи, карманные часы на цепи (семейная реликвия, которую он наконец-то научился ценить) и идеально начищенные ботинки, в которых отражался тусклый свет прожекторов. Рон Уизли, глава Отдела магического транспорта, теперь выглядел так, будто сошёл с обложки журнала «Магополитен», посвящённого кризису среднего возраста. — Рон, — кивнула Гермиона, остановившись. — Если ты опять скажешь, что я выгляжу уставшей, я тебя убью. — Я хотел сказать, что ты выглядишь сексуально, — усмехнулся он, одаривая её кривой, до боли знакомой улыбкой. — Но «уставшая» тоже подходит. Идёт? Она закатила глаза — тот самый жест, который они не утратили за годы брака, развода и последующей платонической дружбы. — Приятно слышать это от бывшего мужа. Мне на этаж к Брустверу. — О, — Рон присвистнул и нажал кнопку лифта. — У тебя проблемы или у него? — У всех нас, — ответила Гермиона, ступая в кабинку. От неё пахло кофе, типографской краской и, вопреки всему, ландышем. Длинные тёмно-русые волосы, когда-то вечно торчащие в разные стороны, были стянуты в строгий низкий пучок, но несколько непокорных вьющихся прядей выбились на висках, придавая ей вид одновременно суровый и уязвимый. Она больше не носила мантию. Тёмно-синий костюм от мадам Малкин, сшитый на заказ, облегал спортивную, поджарую фигурку. Поджарая — не от диет, от тренировок с Джинни, куда она ходила выплескивать злость на безмозглых манекенах. Лицо её лишилось юношеской округлости. Скулы заострились, глаза — всё того же тёмного шоколада — смотрели с такой интенсивностью, будто видели вас насквозь и уже составили список ваших ошибок. — Как прошёл комитет? — спросил Рон, когда лифт дёрнулся. — Ты знаешь, что такое крик в вакууме? — ответила Гермиона, не поворачиваясь. — Мои предложения по реструктуризации выплат семьям, пострадавшим от оборотней, провалились. Потому что «это невыгодно», «это сложно» и «миссис Уизли, вы не могли бы говорить тише, у меня мигрень». — Ты уже не миссис Уизли. — Спасибо, что напомнил. Рон хмыкнул. Их брак продлился ровно год. Счастливый год, если считать счастьем уютное молчание по вечерам, отличный секс (о котором они оба предпочитали не вспоминать с мыслью «боже, что мы творили») и полное отсутствие романтики. Они поженились, потому что это казалось правильным. Потому что после войны все ждали от них этого. Потому что страх потерять ещё кого-то был сильнее разума. А потом они проснулись однажды утром, посмотрели друг на друга, и Рон сказал: «Я люблю тебя, чёрт возьми. Но как друга. Ты как… как моя самая крутая, самая бесячая сестра». Развод прошёл тихо, без скандалов. Они разделили кошек (Косолапый — с Роном, а Живоглот остался с ней), книги (тут Рон был джентльменом и отдал всё). А потом Рон стал её самым жестоким критиком, защитником и человеком, который приносил ей бутерброды, когда она забывала поесть. — Кингсли тебя поддержит, — сказал он, когда лифт остановился на нужном этаже. — Твой проект с крёстными… он дикий, Ми. Но он нужен. Гермиона замерла на выходе. — Ты прочитал меморандум? — Я даже понял половину, — серьёзно ответил Рон. — Иди. Разорви их в клочья. Она вышла, и дверь лифта сомкнулась за её спиной.

***

Кабинет министра. Тридцать минут спустя.

Кингсли Бруствер не изменился. Вернее, изменился, но так, как меняется хорошее виски — стал глубже, темнее, опаснее. Брита́я голова, массивная челюсть, глаза, которые видели слишком много смертей. Он сидел за столом из чёрного дерева, заваленным свитками, и слушал Гермиону с терпением удава, который уже знает, где находится сердце кролика. — …поэтому я настаиваю, — Гермиона закончила свою двадцатиминутную речь, не сделав ни единой запинки, — на введении протокола «Крёстная связь». Если магический ребёнок теряет родителей в результате военных действий, терактов или несчастных случаев — его будущее определяют двое крёстных. Не магическая бюрократия, не система опеки, которая, позвольте напомнить, в прошлом году потеряла троих детей в межведомственных переходах. Крёстные, назначенные специальным рандомным методом среди добровольцев, прошедших проверку. Кингсли пошевелил пальцами. — Случайный метод, — повторил он басом. — Ты хочешь доверить судьбу сирот… жребию? — Я хочу доверить её отсутствию предвзятости, — парировала Гермиона. — Если мы дадим чиновникам право выбирать, они выберут тех, кто им выгоден. Если мы дадим выбор семьям — они вцепятся в старые родовые конфликты. Рандом, министр. Чистый, алгоритмический, под контролем Нейтрального ковена. Она отошла от стола и встала у окна. Лондон расплывался за защитными рунами, похожий на грязную карту. — Ты знаешь, почему я это предлагаю? — спросила она тише. — Знаю, — Кингсли не отвёл взгляда. — Ты смотришь на этих детей и видишь себя. Тишина повисла тяжёлая, как мокрая шерсть. Она не восстановила память родителей. «Грин&Co», стоматология в Австралии, принадлежала другим людям. Миссис и мистер , дантисты, счастливые, живущие в Перте, понятия не имели, что у них когда-то была дочь, спасшая магический мир. Гермиона проверила. Три раза. Они были счастливы. А она носила это в себе, как пулю, которую нельзя извлечь. — Не путай мою травму с профессиональной компетенцией, — голос её стал острым. — Это министерский проект, а не групповая терапия. — Не путай моё молчание с согласием, — парировал Кингсли, и в его голосе прорезался металл. — Твой проект опасен. — Мы сделаем фильтрацию, — не сдавалась она. — Первый год — добровольцы из числа проверенных граждан. Авроры, целители, педагоги. Но без родственных связей. Только чужие. Только те, кто не будет смотреть на ребёнка сквозь призму. Кингсли вздохнул. Он был стратегом до мозга костей, и в этой безумной идее Грейнджер видел то, что она упускала. Не бюрократию. Не этику. Политику. Спустя четыре года войны, магическая Британия была разделена на осколки. Сторонники чистоты крови, молчаливые коллаборанты, травмированные герои… и элита, которая засела в своих особняках и делала вид, что ничего не случилось. Проект Грейнджер был идеальной бомбой, чтобы разбить эту сегрегацию. Заставить их смотреть друг другу в глаза. Заставить их работать вместе, опекая чужих детей. Но для этого нужны были те, кто потянет. — У меня есть условие, — сказал Кингсли, складывая руки на столе. Гермиона поджала губы. — Я слушаю. — Спонсоры. Три крупнейших частных инвестора министерства должны одобрить бюджет. Без их финансирования программа не взлетит. — Я сама презентую, — кивнула Гермиона, и в её глазах вспыхнул холодный огонь. — Кто эти трое? Кингсли улыбнулся. Улыбка удава, который наконец-то начал сворачиваться в кольца. — Фонд Поттер-Блэк. Гарри, разумеется, согласится, вы же не разлей вода. — Естественно. — Корпорация Уизли. Лесные товарищества. Джордж уже подписал предварительное согласие, вопрос технический. — Двое, — сказала Гермиона, уже чувствуя неладное. Кингсли назвал третье имя. Гермиона побелела. — Нет. — Да. — Министр, вы не можете… — Могу. Я министр, Гермиона. В мои обязанности входит иногда доводить тебя до состояния бешенства, чтобы проверить, насколько сильно ты хочешь своего проекта. Он встал во весь свой огромный рост, и тень его легла на стол. — «ЗабМал. Финансовый дом». Если ты сможешь убедить Драко Малфоя вложиться в программу, которая спасёт детей, — значит, программа стоит того. Если ты сорвёшься — значит, ты не готова. Гермиона сжала кулаки так, что костяшки побелели. — Какого Мерлина вы решили, что я не готова? — Потому что ты умна, милая. — Кингсли подошёл к ней и положил тяжёлую руку на плечо. — Но ум — это ещё не всё. Твоя идея требует умения договариваться с теми, кого ты презираешь. А Малфоя ты презираешь так же сильно, как ненавидишь собственную слабость. — Я не… — Ненавидишь. Не ври мне. Она скинула его руку. — Когда встреча? — Через три дня. Она развернулась и вышла, не попрощавшись. Дверь хлопнула с такой силой, что портрет бывшего министра на стене жалобно пискнул.

***

Она — глава собственного отдела. Отдела послевоенной реабилитации магической Британии, чёрт бы его побрал. Она строила программы, спасала детей, вытаскивала из руин взрослых. А теперь должна кланяться Малфою. Снова. Она зашла в свой кабинет и закрыла дверь на все замки. Было темно. Только свет от окна, помогал, что либо увидеть. Гермиона позволила себе три минуты. Она села в кресло и уткнулась лицом в ладони. Плечи дрожали. От усталости. Перед глазами стояло лицо Драко Малфоя таким, каким она его запомнила в последнюю их встречу. Год назад. Благотворительный аукцион в пользу осиротевших сквибов. Он подошёл к ней, когда она пила шампанское. — Грейнджер, — сказал он тогда, глядя на неё сверху вниз с этой своей мерзкой полуулыбкой. — Ты выглядишь так, будто сейчас прочитаешь мне лекцию о правах домовиков, а потом пристрелишь. — Малфой, — ответила она, не повышая голоса. — Ты выглядишь так, будто всё ещё покупаешь свои костюмы у первокурсников. Он тогда расхохотался. Открыто, искренне, так, что она растерялась. А потом наклонился к её уху и прошептал: — А ты стала острее. Мне нравится. И ушёл. Оставив её с бокалом в руке и с дурацким румянцем на щеках, которого она себе потом не могла простить. Он стал спортивным. Не тощим, не напыщенным, а опасным. Дуэльный клуб, тело, которое помнило, как выживать. И одежда. Чёрт бы побрал эту одежду. Костюмы, идеальная посадка, никакой вычурности, но каждый шов кричал о деньгах.

***

Особняк Малфоев. Три дня спустя.

Она не взяла с собой Гарри. Хотя он предлагал. Гарри Поттер, командор Аврората, вымахал в широкоплечего жёсткого мужика с короткими чёрными волосами, которые завивались на висках, и со взглядом, который устал убивать людей, но всё ещё был готов это сделать. Он носил только форму, всегда при палочке, и научился говорить «нет». Твёрдо. Бесповоротно. Но с Гермионой он оставался прежним — единственным, кто видел, как она ломается наедине с собой. — Я пойду одна, — сказала она ему тогда. — Если ты придёшь, Малфой закроется. С тобой он будет либо подхалимничать, либо огрызаться. — Ты уверена? — Гарри нахмурился, и шрам на лбу — ставший бледной ниточкой — не шелохнулся. — Нет. И вот она стояла перед массивными дубовыми дверями, которые помнила до сих пор, — тогда они казались ей воплощением богатства. Сейчас — воплощением невротического желания отгородиться от мира. Домовик открыл дверь и провёл её в гостиную, превращённую в конференц-зал. Там уже были. Гарри — да, он всё-таки пришёл. Сидел в кресле, попивал огневиски и выглядел так, будто здесь ему всё принадлежит. Кингсли нажал на невидимые рычаги по всей видимости. Джорджа не было. И слава Мерлину. — Грейнджер, — раздался голос, от которого у неё свело скулы. — Ты опоздала на пять минут. Если это попытка продемонстрировать доминирование — поверь, оно и так очевидно. Она медленно повернулась. Драко Малфой стоял у камина. Так близко, что она видела прядь волос, упавшую на лоб, — непослушную, белую, почти серебряную на свету. Широкий костюм из тёмно-серой ткани, без галстука, расстёгнутая верхняя пуговица рубашки, открывающая ключицы. Он не был красив в классическом смысле. Слишком резкие черты, рот, который навсегда застыл в полупрезрительной усмешке, глаза — светло-серые, почти прозрачные — смотрели так, будто видели все её плохие сны. Но от него пахло деньгами, властью и чем-то горьковатым — можжевельник и, как ни странно, корица. — Садись, Грейнджер. Начинай свою презентацию. Я горю желанием узнать, как ты собираешься потратить мои галлеоны. Она села. Достала папку. Положила руки на стол, сцепив пальцы. — Малфой, — сказала она тихо, почти ласково, так, что даже Гарри напрягся. — Я собираюсь не тратить твои галлеоны. Я собираюсь дать тебе шанс искупить то, что ты не исправил даже своими дурацкими благотворительными аукционами. Реальную работу. А не показуху. Тишина стала вязкой. Драко перестал улыбаться. — Продолжай, — сказал он, и в его голосе не осталось ни насмешки, ни тепла. Только холодный, циничный интерес. Гермиона глубоко вздохнула. И продолжила.