Ало, это крестные?

Интерьер в конференц-зале особняка Малфоев был подобран так же тщательно, как и во все доме. Дорогой воск, полированное дерево, едва уловимая нота дровяного камина на фоне общего стерильной роскоши. Это все напоминало ей о «Люциусе Малфое» — имени, которое в её сознании до сих пор ассоциировалось с пыточными заклинаниями, скользкими улыбками и унижением. Но сейчас она сидела за столом, способным вместить двенадцать персон, и смотрела на единственного Малфоя, который имел значение. Сначала она позволила себе немного времени чтобы оценить. Костюм без галстука, как она уже заметила. Нижние пуговицы жилета расстёгнуты, словно он торопился или хотел казаться более расслабленным, чем был на самом деле. Или — более опасным. Шрамы на правом предплечье. Он их не прятал. Рукава рубашки закатаны до локтя, и тонкие, почти белые линии тянутся по светлой коже, как карта чужой боли. Татуировки не видно. Свёл? Замаскировал? Гермиона подавила желание спросить. — Грейнджер, — голос Драко вырвал её из анализа. — Я, конечно, польщён, что ты так пристально меня рассматриваешь, но презентация, кажется, предполагает нечто иное. — Я просто пытаюсь понять, — ответила она, раскрывая папку, — с кем имею дело. С филантропом, с бизнесменом или с бывшим Пожирателем Смерти, который умеет прилично одеваться. Гарри поперхнулся огневиски. Драко не моргнул. Ноль реакции. Даже эта мерзкая полуулыбка осталась на месте. — С тем, у кого есть деньги, — просто сказал он. — А всё остальное — это твои личные тараканы, Грейнджер. Не мои. Она склонила голову, и прядь выбилась из строгого пучка. — Хорошо. Тогда перейдём к деньгам.

***

Презентация длилась сорок семь минут. Гермиона говорила без бумажки, как всегда. Цифры, выкладки, психологические портреты целевой группы, экономическое обоснование, юридические риски. Она сыпала терминами, от которых у обычного чиновника пошла бы кровь из ушей, но Драко слушал. Действительно слушал. Не перебивал, не ерничал. Только иногда постукивал пальцем по столу — безымянным, без кольца, и это было странным, интимным наблюдением, которое Гермиона тут же похоронила в недрах сознания. Она закончила на фразе: — …поэтому бюджет на первый год — три миллиона семьсот тысяч галлеонов. Половина — государство. Половина — частные инвестиции. Ваша доля — четыреста тысяч. Это капля в море вашего с Забини состояния, Малфой. Вопрос не в том, можете ли вы себе это позволить. Вопрос в том, хотите ли вы. Тишина. Гарри отставил бокал и посмотрел на Драко с выражением, которое Гермиона знала слишком хорошо. «Скажи что-нибудь не то — и я тебя урою». Драко молчал ещё минуту. Потом встал. Подошёл к окну, за которым тянулись идеальные газоны, подстриженные с маниакальной точностью. — Ты хочешь, — сказал он, не поворачиваясь, — чтобы я вложил почти полмиллиона в программу, где случайный жребий решит, кто будет воспитывать магических сирот, где есть шанс, что ребёнок жертвы попадёт к бывшему Пожирателю. — Фильтрация, — напомнила Гермиона. — Только добровольцы. Только проверенные. — А если проверенный окажется скрытым ублюдком? — Тогда мы его отстраним. Программа — живой организм, Малфой. Она будет меняться, дополняться, эволюционировать. Я не обещаю идеальную систему с первого дня. Я обещаю систему, которая лучше той, что есть сейчас. Драко повернулся. Свет из окна падал ему на лицо, и тени залегли глубоко, подчёркивая скулы, линию челюсти, этот его длинный, чуть искривлённый нос. Белая прядь упала на лоб, и он не убрал её. — И что ты хочешь от меня лично? — спросил он. — Денег, — холодно ответила Гермиона. — Нет. Не только. Он подошёл ближе. Остановился в двух шагах от её стула. — Ты хочешь клейма. «Малфой спонсирует». «Малфой искупает». «Малфой больше не Пожиратель, посмотрите, он даёт деньги на сирот». Тебе нужен не мой кошелёк, Грейнджер. Тебе нужен мой фамильный герб на твоей программе, чтобы она выглядела… бипартийной. Не только героическая гриффиндорская инициатива, но и с участием тех, кто был по ту сторону. Иначе твой проект в Визенгамоте зарубят на корню. Гермиона замерла. Он попал в точку. В самую, блядь, точку. Она действительно это просчитала. В её таблицах, в её аналитике, в её докладных было чётко прописано: «Привлечение спонсоров из бывших оппонентов повышает политическую легитимность программы на 67%». Сухая, жёсткая цифра, за которой стояла циничная истина: без кого-то вроде Малфоя её детище назовут «очередной пропагандой Ордена Феникса». — Ты умнее, чем я думала, — продолжил Драко, и в его голосе не было насмешки. — Или хитрее. Не знаю, что хуже. — А ты наблюдательнее, чем я помнила, — ответила Гермиона, поднимаясь. Они теперь оказались почти одного роста — она на каблуках, он в домашних туфлях. — Или циничнее. Тоже не знаю, что хуже. — Может, познакомимся заново? — усмехнулся он. — Я Драко. Бывший ублюдок. Люблю деньги, магию и троллить гриффиндорцев. — А я Гермиона. Бывшая Золотая Девочка. Ненавижу бюрократию, глупость и тех, кто тратит моё время. — Твоё время ещё не закончилось, — он указал на стул. — Садись. Я задам вопросы. И задал. Сорок минут жёстких, цепляющих, иногда откровенно провокационных вопросов. Про юридические риски. Про моральную дилемму. Про «а если ребёнок откажется от крёстных?». Про «а если крёстные не справятся?». Про «а что, если вся эта твоя прекрасная теория разобьётся о практику, как метла о землю?». Гермиона отвечала. Спорила. Огрызалась. Повышала голос. Один раз стукнула кулаком по столу, расплескав чашку с остывшим чаем. Драко не реагировал. Только слушал, и серые глаза его становились всё светлее, будто плавились изнутри. Гарри к концу разговора сидел с видом человека, который готов аплодировать, но боится, что его убьют оба. — …поэтому, — выдохнула Гермиона, — я гарантирую полную прозрачность всех этапов. Лично. Моей палочкой. Моим именем. Если программа провалится — я уйду в отставку. Публично. С формулировкой «за полную некомпетентность». Драко откинулся на спинку кресла. — Ты серьёзно? — Я никогда не была серьёзнее. — Грейнджер, это политическое самоубийство. — Малфой, я видела настоящие самоубийства. С крыши Астрономической башни. Так что не надо меня пугать словами. Тишина ударила, как пощёчина. Он понял. Конечно, понял. Умный сукин сын, который был там в тот момент, когда директор умолял о смерти, который тоже слышал этот звук — тело, ударяющееся о камень. Он не отвёл взгляд. Не опустил глаза. Не сказал «прости». Просто кивнул. — Я дам деньги, — сказал Драко. — Не потому, что ты меня убедила. А потому, что ты готова упасть вместе с этим проектом. Такую ставку я уважаю. Гермиона моргнула. — Что? Прямо так? Без условий? — С условиями. — Он подался вперёд, и теперь их разделял только край стола. — Я хочу место в наблюдательном совете. Не почётное. Рабочее. С правом вето на ключевые решения. Мой представитель будет присутствовать на каждом заседании. Мои аудиторы — проверять каждую выведенную гинею. И самое главное: я тоже стану добровольцем, но ребёнок и крёстная будут жить в этом поместье. — Это не условие. Это захват. — Это защита инвестиций. — Драко улыбнулся, и улыбка была совсем недоброй. — Ты думаешь, я поверю тебе на слово? Нет, Грейнджер. Я слишком много раз ошибался, доверяя людям. Теперь я доверяю только цифрам и контролю. — А если я скажу нет? — Тогда ты уйдёшь отсюда без галлеонов, — пожал он плечами. — И твой проект умрёт. Потому что, кроме меня, никто из бывших Пожирателей не даст на это денег. Они слишком трусливы. А новые богачи — слишком жадны. Я — твой единственный шанс, Грейнджер. И ты это знаешь. Знала, и это бесило её до зубовного скрежета. Гермиона встала. Прошлась по комнате, чувствуя на себе взгляд Гарри (настороженный) и взгляд Драко (насмешливый, но с какой-то странной, почти болезненной напряжённой прожилкой внутри). — Наблюдательный совет, — сказала она, остановившись у камина. — Твой представитель. Аудиторы. И право вето — только на финансовые решения. Не на стратегические. Не на этические. Только на деньги. Иначе ты меня просто купишь, а я не продаюсь. Ни за какие галлеоны. И твой дом — НЕ место для ребёнка. Драко замер. — Ты всегда такой принципиальной была? — Всегда. И ты это знаешь. Он помолчал. Потом рассмеялся — тихо, почти беззвучно, больше движением плеч и губ. — Хорошо, — сказал он. — Только на финансы. Но я буду присутствовать лично. На каждом заседании совета. Как член, а не представитель. — Зачем? — вырвалось у Гермионы. — Тебе так заняться нечем? — У меня заняться есть чем, — Драко поднялся и подошёл к ней. Теперь они стояли бок о бок, глядя в огонь. — Но я хочу видеть, как горит твой проект. Или как он взлетает. Лично. Из первых рядов. Гермиона повернула голову. Он тоже. Их лица разделяли сантиметры. — Ты ненормальный, — сказала она. — Возможно, — согласился он. — Но это не отменяет моего предложения. — Я подумаю. — Думай быстро. У меня через три дня встреча с инвесторами в Швейцарии. Если до этого не услышу ответ — деньги уйдут на другой проект. Он отошёл, давая ей пространство, воздух, возможность выдохнуть. Гермиона выдохнула. Медленно, контролируемо, как учил её военный психолог. — Гарри, — позвала она, не оборачиваясь. — Ты как? — Я, — Гарри поставил пустой бокал, — в шоке. Иди сюда, Ми. Она подошла, и Гарри обнял её за плечи — по-братски, крепко, так, что хрустнули кости. — Ты справишься, — шепнул он в висок. — А если он начнёт мудачить — я его посажу. У меня полный сейф ордеров на обыск его поместья. — Я слышал, — донёсся голос Драко от стола. — И напоминаю, Поттер, что твои ордера подписывает мой адвокат. Так что расслабься. Гермиона отстранилась от Гарри и натянула дежурную улыбку — холодную, профессиональную, непроницаемую. — Я свяжусь с тобой завтра, Малфой. — Буду ждать, Грейнджер. С нетерпением. Она вышла из зала, не оборачиваясь. Спина прямая, пучок идеальный, каблуки отбивают по паркету ритм отступления. Только когда дверь особняка захлопнулась за её спиной, Гермиона позволила себе закрыть глаза на одну секунду и подставила лицо знойному ветру.

***

Кабинет Гермионы Грейнджер находился на пятом уровне Министерства магии, там, где кончалась официальная нумерация и начиналась территория, которую старые чиновники называли «чердаком». Иронично, потому что именно отсюда она управляла самым амбициозным послевоенным проектом. Кабинет был маленьким. Гермиона могла потребовать больше — Кингсли предлагал ей роскошные апартаменты на втором уровне, с видом на Темзу и хрустальными люстрами, — но она отказалась. Ей нужна была функциональность, а не квадратные метры. Стены цвета мокрого асфальта. Длинный металлический стол, заваленный папками. Три стула для посетителей — жёстких, неудобных, чтобы не засиживались. И одно кресло для неё — эргономичное, но без намёка на роскошь, тёмно-зелёное, почти чёрное. На столе: проектор, два стационарных телефона (один зачарованный, другой обычный), стопка чистых пергаментов, медное пресс-папье в виде льва — подарок от Лиры на день рождения, и фотография в серебряной рамке. Родители. Мама и папа улыбались с пляжа в Австралии, где они сейчас и жили, счастливые. Гермиона сделала глоток кофе — чёрного, горького, без сахара — и открыла первый документ. «Крёстная Связь. Протокол № 001. Отчет о готовности к пилотному этапу» «1. Кадровое обеспечение: — Руководитель проекта: Грейнджер Г. — Заместитель: Лира Нотт. (временно, до утверждения постоянной кандидатуры) — Координатор по взаимодействию с отделами: вакансия — Координатор по работе с добровольцами: вакансия — Психолог: вакансия — Юрист: вакансия» Она посмотрела на слово «вакансия», повторённое четыре раза, и почувствовала, как медленно закипает. Вчера вечером она разослала запросы в пять отделов. Департамент кадров, Департамент магического правосудия, Отдел аврората (формально он не входит в её подчинение, но Гарри мог бы… мог бы помочь), Отдел тайн (им вообще плевать) и Департамент образования. Ответов не было. Ни одного. Гермиона открыла ежедневник — толстую книгу в кожаном переплёте, разграфлённую на часы. Семь лет назад она бы заплакала от такого игнорирования. Сейчас — нет. Дверь открылась без стука. — Ты не занята? — Джинни вошла в кабинет с таким видом, будто это её личная гостиная. — Очень, — не поднимая головы, ответила Гермиона. — Не видишь разве? У меня совещание. — Остроумно. — Джинни плюхнулась на один из стульев, поморщилась от жёсткости. — Боже, где ты такие откопала? В Азкабане? — В ИКЕА. — Я даже не знаю, что это. — И не надо. — Гермиона наконец подняла взгляд. — Ты по делу или позлить меня? — И то и другое. — Джинни вытащила из сумки свежий номер «Пророка», развернула и бросила на стол. — Ты читала? Гермиона посмотрела на первую полосу. «СПАСАТЕЛИ ИЛИ ДИКТАТОРЫ? ПРОГРАММА ГРЕЙНДЖЕР РАСКОЛОЛА МИНИСТЕРСТВО» — Классика, — сухо сказала Гермиона. — Кто автор? Септур? — Он самый. — Джинни скрестила руки на груди. — Мама в ярости, кстати. Она требует, чтобы ты приехала на ужин и всё объяснила. — Я занята. — Гермиона… — Джинни, я серьёзно. У меня нет времени на семейные ужины. У меня через три дня запуск. — Она постучала пальцем по ежедневнику. — Смотри: вторник — согласование бюджета с Малфоем. Среда — встреча с психологами. Четверг — презентация в Департаменте образования. Пятница — первое заседание комитета по отбору добровольцев. — А когда ты спишь? — При моей должности это не принято. Джинни некоторое время молча смотрела на неё. Потом вздохнула. — Знаешь, что я вижу, когда смотрю на тебя? — Своё отражение? — Я вижу девятнадцатилетнюю девочку, которая только что похоронила друзей и думала, что хуже уже не будет. А теперь эта девочка стала женщиной, которая хоронит себя заживо в этом кабинете, потому что боится остановиться. Гермиона замерла. — Я не боюсь. — Врёшь. — Джинни подалась вперёд. — Ты боишься, что если остановишься, то поймёшь: а чего ты, собственно, добилась? Ты спасла магический мир? Отлично. А что дальше? Ради кого ты всё это делаешь? Ради детей, которых даже не знаешь? Ради страны, которая поливает тебя грязью на первой полосе? Гермиона сжала ручку так, что побелели костяшки. — Ты закончила? — Нет. — Джинни встала. — Но вижу, что ты не готова слушать. Поэтому я просто оставлю это здесь. Она вытащила из сумки пакет. Бумажный, коричневый. — Твой любимый лимонный пирог. Мама передала. И Джинни вышла, так же бесцеремонно, как и вошла. Гермиона сидела неподвижно, глядя на пакет. Пахло лимоном и домом. Тем домом, которого у неё больше не было, — не потому, что она развелась с Роном, а потому что она сама от него отказалась, когда выбрала эту работу, этот кабинет. Она резко встала, подошла к окну и открыла его. Холодный утренний воздух ворвался в комнату, трепля бумаги на столе. Она не спала три дня. Не потому, что боялась, и не потому, что сомневалась. А потому, что её мозг — этот вечно жужжащий, анализирующий, раскладывающий по полочкам улей — не мог остановиться. Всё переигрывал их разговор. Каждое слово. Каждый взгляд. Эту его прядь, падающую на лоб. Шрамы на предплечье. Запах можжевельника и корицы. И то, как он сказал: «Ты готова упасть вместе с этим» — без издёвки. Без торжества. С каким-то странным, почти… уважением?

***

На третий день, в три часа ночи, Гермиона сидела на кухне своей лондонской квартиры, пила чёрный кофе (пятый по счёту) и смотрела на пергамент с проектом ответного письма. Живоглот — огромный, рыжий зверь с порванным ухом — тёрся о её ноги, требуя внимания. — Он согласился на наши условия, — сказала она коту. — Почти на все. Кот мяукнул. — Я знаю. Это подозрительно. Слишком легко. Слишком… цивилизованно. Кот запрыгнул на стол и уставился на неё жёлтыми глазами. — Что ты смотришь? — спросила Гермиона. — Ты же меня знаешь. Я не верю в простые решения. Я верю в проблемы, достойные меня. Кот зевнул. — Идиотка, — перевела Гермиона. — Да, я знаю. Она взяла перо и написала: «Малфой. Совет — твой. Но помни: если ты используешь программу для репутационных игр, я лично прослежу, чтобы твоё имя вырезали из всех документов. И это не угроза. Это обещание. Грейнджер». Дописала, свернула, припечатала печатью отдела. И, не дожидаясь утра, отправила сову через открытое окно под дождём.

***

Ответ пришёл через три часа. В шесть утра, когда Гермиона уже собиралась на работу, сова — не её, явно малфоевская, белая как снег — влетела в кухню, сбросила конверт из чёрной плотной бумаги и улетела, даже не пискнув. Гермиона развернула. Всего три строчки. Стремительным, резким почерком: «Грейнджер. Я в деле. Малфой». И — маленькая P.S. внизу, таким же почерком, но мельче: «И да. Следующее заседание совета — у тебя в министерстве. Принеси кофе. Нормальный. Не эту бурду, которой вы поите гостей». Гермиона прочитала три раза. Потом фыркнула. Потом, сама не зная зачем, улыбнулась — впервые за долгое время. Не дежурной улыбкой, а настоящей, искренней, похожей на трещину во льду. — Засранец, — сказала она вслух. Кот промолчал, но, кажется, одобрил.

***

Гермиона сидела за столом, разбирая входящую корреспонденцию, когда дверь без стука открылась. Вошел Рон. С коробкой пончиков в руке. — Я всё знаю, — сказал он, плюхаясь на стул для посетителей. — Откуда? — нахмурилась Гермиона. — Гарри. Поздравляю, кстати. Ты теперь официально продалась врагу. — Я не продалась, — огрызнулась Гермиона. — Я привлекла инвестора. — Который нюхал твои волосы на благотворительном аукционе. — Он не нюхал. Он просто... — она запнулась. — Слушай, Рон, зачем ты пришёл? Пончики оставь и вали. Рон молча пододвинул выпечку и достал газету, развернув её на столе. — Я пришёл сказать, что ты идиотка. Но идиотка, которую я уважаю. — Он ткнул пальцем в статью на третьей странице: «ЗабМал инвестирует в реабилитацию сирот: новый проект Гермионы Грейнджер». — Как быстро они написали, — сухо заметила Гермиона. — Даже не дождались моего официального пресс-релиза. — Это Малфой слил, — пожал плечами Рон, откусывая пончик. — Пиар-ход. Теперь твоя программа уже не «очередная гриффиндорская дурь». Теперь это «прогрессивное партнёрство героев и бывших врагов». Красиво, Ми. Цинично, но красиво. Гермиона взяла пончик. Шоколадный. Любимый. — Рон, — сказала она тихо. — А если я не справлюсь? Если программа провалится? Я поставила на кон свою карьеру. Всё, что строила четыре года. Рон доел пончик, вытер пальцы о салфетку и посмотрел на неё серьёзно. Без подколов. Без сарказма. — Послушай меня, Гермиона, — сказал он. — Я знал тебя задолго до того, как ты стала этой... ледяной королевой бюрократии. Ты никогда не проигрывала. Не потому, что тебе везло. А потому, что ты долбила головой в стену, пока стена не трескалась. Программа — это просто стена. А ты — таран. — Поэтично, — фыркнула Гермиона. — Я старался, — усмехнулся Рон. — Ешь пончик. И перестань уже бояться Малфоя. Он обычный мужик. С деньгами, с тараканами и, судя по всему, с каким-то странным интересом к тебе. — Какой ещё интерес? — Тот, из-за которого он согласился на твои условия. Блейз Забини мне вчера кое-что рассказал в баре (случайно его там встретил после работы). Сказал, что Драко впервые за три года принял проект, даже не с кем не обсудив, — не с ним, не с Тео, а Нотт, их юрист, между прочим. Всё из-за какой-то потасовки с гриффиндоркой. И знаешь, что он сказал? — Не знаю, — Гермиона замерла с пончиком на полпути ко рту. — Он сказал: «Лёд тронулся, Уизли. Треснул. А подо льдом — огонь». Я не понял, о чём он, но выглядел так, будто выиграл в лотерею. Гермиона медленно откусила пончик. — Блейз Забини — сплетник, — сказала она. — Ему нельзя верить. — Ты права, — кивнул Рон, поднимаясь. — Нельзя. Но иногда сплетни — единственное, что говорит правду. Он направился к выходу, но на пороге обернулся. — И да, Ми. Если Малфой тебя обидит — не обращайся к Гарри. Он официально не может трогать спонсоров. Ко мне приходи. Я, может, и не аврор, но у меня в подчинении сто двадцать магов, управляющих летучим транспортом. Гермиона рассмеялась — громко и искренне. — Ты чудовище, Уизли. — Ты тоже, Грейнджер, — подмигнул Рон и закрыл дверь. Гермиона доела пончик, стряхнула крошки с костюма и взяла перо. Нужно было готовить заседание наблюдательного совета. Повестку. Регламент. Документы. Перо коснулось пергамента. И в этот момент камин в её кабинете вспыхнул зелёным пламенем. Из огня вышел он. В идеально сидящем костюме, с той же непослушной прядью на лбу и с папкой документов под мышкой. — Доброе утро, Грейнджер, — сказал Драко Малфой, отряхивая рукав от сажи. — Твой камин ужасно грязный. Я уже отправил домовика, чтобы прочистил. — Ты... — Гермиона вскочила. — Ты не можешь просто так являться через камин в рабочий кабинет главы отдела! — Могу, — он сел на стул — тот самый, где только что сидел Рон, — и положил ногу на ногу. — Я спонсор. У меня есть право экстренного доступа. Пункт 43.7 финансового соглашения. Ты его подписала, кстати, не читая? Она подписала. Чёрт возьми, она подписала, потому что было три часа ночи и хотелось спать. — Что тебе нужно, Малфой? Он положил на её стол папку и открыл. — Вот. Список добровольцев на первый этап программы. Шестьсот три человека. Авроры, целители, педагоги, несколько старых аристократов, которые решили, что пора искупать грехи. Я отфильтровал. Двадцать процентов можно вычеркнуть — у них проблемы с алкоголем, криминалом или психикой. Остальные — чисты. Гермиона уставилась на папку. Шестьсот три. Отфильтрованных. Проанализированных. Она сама собиралась делать эту работу две недели. А он сделал — за три дня. — Зачем? — спросила она. — Потому что я не люблю тратить время, — ответил Драко, глядя ей прямо в глаза. — И потому, что я хочу, чтобы твоя программа работала. Не из альтруизма, Грейнджер. Из прагматизма. Если это всё провалится — я потеряю репутацию. А репутация стоит дороже галлеонов. Они смотрели друг на друга. Секунду. Две. Три. Где-то в глубине кабинета пробили часы. — Ладно. У нас много работы. — О, я знаю. — Он откинулся на спинку стула. — Я просмотрел твою смету. Ты занизила расходы на треть. Гермиона моргнула. Это было неожиданностью. — Прости? — Координаторы, — Драко щёлкнул пальцами, и перед ним появилась копия документа, которую он держал двумя пальцами, как опасную улику. — У вас заложено жалованье двум координаторам на уровне «младший специалист». Это смешно. Хорошего координатора с опытом работы с детьми вы не наймёте за такие деньги. Они пойдут в частные клиники или в Хогвартс. А вы получите выпускников, которые не знают, с какой стороны подойти к ребёнку. Гермиона медленно выдохнула. — Откуда ты знаешь зарплаты координаторов? — Я спонсор и инвестор, Грейнджер. Моя обязанность — знать, куда уходят мои деньги. И если вы думаете, что я позволю вам провалить этот проект из-за ложной экономии, вы глубоко ошибаетесь. — Это не ложная экономия, это… — Это страх, — перебил он. Спокойно, даже мягко. — Ты боишься попросить больше, потому что думаешь, что откажут. Что скажут: «Слишком дорого, мисс Грейнджер, сворачивайте лавочку». Но я здесь, чтобы этого не случилось. Так что пересмотри смету. Удвой зарплаты координаторам. Добавь психологу премиальные за каждого ребёнка, который успешно пройдёт адаптацию. И включи в пункт «непредвиденные расходы» — не пять процентов, а пятнадцать. Гермиона смотрела на него, и впервые за долгое время ей нечего было сказать. — Ты… ты серьёзно? — Я никогда не был серьёзнее. — Он добавил, чуть тише: — Ты думаешь, я пришёл сюда играть в благотворительность? Строить из себя филантропа, чтобы загладить вину за папочкины грехи? Нет, Грейнджер. Я здесь потому, что это единственный проект за последние несколько лет, который действительно имеет значение. Всё остальное — политика, передел власти, громкие речи и пустые обещания. А это — реальная жизнь. Реальные дети. И они не заслуживают того, чтобы взрослые дяди и тёти спорили о деньгах, пока они голодают в приютах. Он замолчал. Отвёл взгляд. На секунду — всего на секунду — его лицо стало уязвимым. А потом маска вернулась. — Итак, — он снова стал Малфоем — насмешливым, циничным, опасным. — Пересматриваем смету. Я жду новый вариант к завтрашнему утру. И, Грейнджер… — Что? — Тео зайдёт к тебе на неделе. Он встал, поправил манжеты и вышел, оставив после себя запах сандала и ощущение, что разговор этот был не о деньгах. Совсем не о деньгах. Гермиона сидела, глядя на пустую дверь, и чувствовала, как в груди разгорается что-то тёплое, чужое, опасное. «Нет, — сказала она себе. — Только не это. Только не с ним».

***

В 14:30 у неё была встреча с Отделом магического правосудия. Это был её личный ад. Отдел магического правосудия занимал весь четвёртый уровень. Тяжёлые дубовые двери, портреты бывших министров на стенах. Здесь время текло иначе — медленно, вязко, как патока. Люди, работавшие здесь, казались Гермионе ожившими портретами: такие же серые, плоские, лишённые эмоций. Главу отдела звали Элвин Боунс. Дальний родственник Амелии Боунс, погибшей во время войны. Он был хорошим человеком — насколько вообще хорошим может быть чиновник, проработавший в правосудии тридцать лет. Но его приверженность процедурам граничила с патологией. — Мисс Грейнджер, — Боунс поднялся из-за стола, когда она вошла в кабинет. Высокий, сутулый, с жидкими седыми волосами и очками на цепочке. — Я получил ваш запрос. Должен сказать, он… нестандартный. — Добрый день, мистер Боунс. — Гермиона села на предложенный стул, положила перед собой папку. — Я понимаю, что юридическая сторона проекта вызывает вопросы. Именно поэтому я здесь — чтобы ответить на них. — Вопросов много. — Боунс надел очки, взял в руки бумагу — Гермиона узнала свой запрос, поданный в пятницу вечером. — Начнём с главного: на каком основании крёстные не выбирают ребёнка? — На основании статистики, — ответила Гермиона. — За последние семь лет в трёхстах двадцати случаях, когда ребёнка выбирали опекуны, процесс затягивался в среднем на одиннадцать месяцев. За это время дети проходили через пять-шесть приёмных семей, меняли школы, теряли связь с магическим сообществом. Семь из них покончили с собой. Она произнесла это сухо, по-деловому, но внутри всё сжалось. Семь детей. Семь жизней, которые можно было спасти. Боунс поморщился. — Я помню эти случаи. Трагедия. Но устранение выбора не решит проблему. Это только создаст новые — юридические. Если крёстный не хочет ребёнка, он может… — Не может, — перебила Гермиона. — В договоре, который подписывают добровольцы, чётко указано: отказ от опекунства без уважительной причины влечёт уголовную ответственность. — Это жестоко. — Это необходимо. — Она подалась вперёд. — Мистер Боунс, я понимаю, что с вашей точки зрения эта программа выглядит как нарушение прав и свобод. Но чьи права мы защищаем? Взрослых, которые могут передумать? Или детей, которые умрут, пока взрослые принимают решения? — Шантаж, мисс Грейнджер. Не лучший метод убеждения. — Это не шантаж. Это факты. — Она открыла папку и выложила на стол пять графиков, пять диаграмм, три таблицы. — Вот динамика детской смертности в магической Британии за последние семь лет. Как видите, после третьего года войны она выросла на триста процентов. После войны — упала, но только на время. А потом снова пошла вверх. Почему? Потому что система опеки перегружена. Потому что у нас нет кадров. Потому что чиновники занимаются бумагами, а не детьми. Боунс долго смотрел на графики. Потом снял очки, протёр их. — Я не могу дать вам ответ сегодня. — Я знаю. — Мне нужно посоветоваться с коллегами. — У вас есть время до пятницы. — Это мало. — У детей, которые ждут в приютах, времени меньше. — Гермиона встала. — Спасибо за встречу, мистер Боунс. Жду вашего решения. Она вышла из кабинета, прошла коридором, завернула за угол — и прислонилась к стене. Сердце колотилось где-то в горле.

Среда, 8:00 утра.

Гермиона почти не спала четвёртые сутки. Не то чтобы это было рекордом — в последний год войны она не спала по восемь-девять дней подряд, питаясь одними зельями бодрости и ненавистью к врагу. Но теперь не было ни зелий (она отказалась от них два года назад, когда поняла, что без них уже не может заснуть), ни врага. Была только работа. Она сидела в конференц-зале № 7 — маленькой, тесной комнатушке без окон, которую ей выделили под офис проекта. Здесь было три стола, один плазменный экран, классная доска и запах пыли. Перед ней сидели десять человек. Пять психологов. Два юриста. Три представителя Департамента образования. И все они смотрели на неё так, будто она собралась их пытать. — Доброе утро, — начала Гермиона. — Спасибо, что пришли. Я ценю ваше время и постараюсь быть краткой. — Мы уже всё решили, — сказал главный психолог, женщина лет пятидесяти с кислым лицом и в очках с толстыми линзами. Её звали Милдред Хопкинс, и она была директором Центра магической психологии в Лондоне. — Мы не участвуем. — Вот как? — Гермиона сложила руки на груди. — И почему? — Потому что ваша программа — эксперимент над детьми. Вы берёте уязвимую группу, лишаете их права выбора и отдаёте чужим людям, которых они не знают. Это нарушает все принципы этики. — Какие именно? — Все, — отрезала Хопкинс. Гермиона медленно, очень медленно выдохнула. — Доктор Хопкинс, — сказала она, и её голос стал тихим, почти ласковым. — Я прочитала ваши работы. Особенно «Этику послевоенной психологии» и «Травмы второго поколения». Блестящие исследования. Я искренне восхищаюсь вашим подходом. Хопкинс слегка расслабилась. Ошибка. — Но, — продолжила Гермиона, и её голос зазвенел, как натянутая струна, — в этих работах вы пишете, что ждать, пока система изменится сама, — преступление. Что психолог, который не вмешивается, становится соучастником. Вы это писали? Да или нет? — Писала, но… — Но теперь, когда я предлагаю конкретный механизм вмешательства, вы отказываетесь. Потому что это «эксперимент». Потому что это «нарушает этику». — Гермиона сделала шаг к ней. — Скажите мне, доктор Хопкинс: что более этично — позволить детям умирать в приютах, пока мы обсуждаем тонкости методологии, или попытаться спасти их, даже если метод несовершенен? — Это нечестно, — прошептала Хопкинс. — Это жизнь. — Гермиона развернулась к остальным. — Я не жду от вас мгновенного согласия. Я прошу только об одном: дайте мне три месяца. Три месяца пилотного этапа. Если вы увидите, что дети страдают, если зафиксируете хоть один случай психологического вреда — я закрою программу. Собственноручно. И подам в отставку. В комнате повисло молчание. — Вы серьёзно? — спросил молодой психолог, парень с бородкой и в свитере с оленем. — Уйдёте в отставку? — Я никогда не шучу о таких вещах, — ответила Гермиона. Хопкинс долго смотрела на неё. Потом сняла очки, протёрла их носовым платком. — Три месяца, — сказала она. — И мы будем вести независимый мониторинг. — Договорились. — И я сама выберу команду. — Ваше право. — И мы будем иметь доступ к детям в любое время. — Конечно. Хопкинс вздохнула, словно её заставили подписать договор с дьяволом. — Хорошо. Мы в деле. Гермиона улыбнулась. Она знала, что это была только первая битва.