Часть 4 (Главы 16-20)
22 апреля 2026 г., 07:20
Глава 16
Официальный разбор устроили утром, когда воздух в бункере пах ещё не завтраком, а ночной сменой: застоявшимся кофе, холодным металлом и чужой усталостью.
Большая переговорная была той же самой, где Пит впервые озвучил план спасения. Теперь она казалась чуть теснее — не из-за людей, а потому что каждый принёс сюда свою версию произошедшего и держал её при себе, как камень в кармане: не видно, а тянет.
Альма Коин стояла у голографической карты — руки за спиной, взгляд на экран, не на собравшихся. На лице ни радости, ни облегчения. Только внимание человека, привыкшего отвечать не за слова, а за цену.
Рядом — Торв, всё так же прямой, как линия на карте. Плутарх Хэвенсби — чуть в стороне, с планшетом, где он листал то ли сводки, то ли черновик будущего спектакля. Грегор опёрся ладонями о стол и смотрел так, будто любой успех — всего лишь отсрочка провала.
Хэймитч сидел ближе к дверям, в кресле, которое наверняка уже давно считал своим. В руках — не фляжка, а обычный металлический стакан с водой. И это почему-то выглядело тревожнее, чем если бы он держал своё привычное.
Пит стоял у стены — в тени, вне круга света от голограммы. Формально присутствовал как участник операции, но по негласной договорённости молчал. Его роль в этой комнате была не в том, чтобы объяснять.
— Итак, — голос Коин отрезал фоновые шорохи. — Отряд «четыреста пятьдесят первый». Итог.
Голос у неё и правда был сухой, как рапорт.
— Вернулся в полном составе, — отчеканил Торв. — Боеспособность частично утрачена, но командир и ключевой костяк — на месте.
— Потери?
Коин даже не подняла брови.
— Без безвозвратных. Двое тяжелораненых. Прогноз положительный.
Она кивнула — не как человек, который рад, а как тот, кто сверяет цифры и знает: цена могла быть иной.
— Теперь версия для протокола. — Коин перевела взгляд на Хэймитча. — Как именно это произошло.
Хэймитч чуть откинулся в кресле, сделал глоток воды и поморщился, будто она и была той самой горькой правдой.
— Разведданные по каналу Третьего подтвердились частично, — протянул он лениво, словно пересказывал сон. — Помехи на энергосети дали сбой в работе наземных ретрансляторов. Техперсонал, как и ожидалось, начал гонять систему на плановом обслуживании.
Плутарх едва заметно усмехнулся, но глаз не поднял.
— На фоне этих помех отряд «четыреста пятьдесят первый» восстановил локальный канал связи, — продолжил Хэймитч. — Сигнал был слабый, но мы его зацепили. Они передали координаты и запросили эвакуацию.
— То есть вы хотите сказать, — протянул Грегор, — что они сами вывели себя, а мы просто оказались в нужное время в нужном месте.
— Именно, — Хэймитч развёл руками. — Бывает, когда подготовка встречается с чужой халатностью.
Коин чуть повернула голову.
— Ховеркрафт. Единственный, который у нас есть с достаточным уровнем маскировки. Чем вы прикрыли вылет в журналах?
Плутарх поднял глаза от планшета.
— Техническим маршрутом, — сказал он. — Проверка линии связи и питания ретрансляторов вдоль третьего сектора. Рутина: там и так всё постоянно моргает. В отчётах это выглядит как скучная инспекция, а скучное никто не проверяет дважды.
Коин сузила глаза — не от недоверия, а ровно настолько, чтобы подчеркнуть: она слышит каждое слово.
— Чтобы ни одна лишняя запись не всплыла, — добавил Торв. — Ни в наших бумагах, ни в случае их перехвата. Вылет — технический. Посадка — не отмечена. Контакт с противником — отсутствует.
Коин кивнула.
— Так и должно быть.
Между ними проскочила короткая сухая искра: оба понимали, что именно сейчас решается — не «как красиво оформить», а как жить дальше, не давая Капитолию ни одной зацепки.
— Факт, — подвёл итог Торв. — «Четыреста пятьдесят первый» эвакуирован. Официальная версия: использовали окно помех, сами вышли на связь, мы отработали по запросу. Неофициальная… — он на секунду покосился на Пита, — в протокол не войдёт.
.
Коин сделала шаг ближе к карте, где участок Третьего был отмечен уже не тревожным красным, а нейтральным серым.
— Главное, — продолжила она, — что операция не была заметна ни для Капитолия, ни для их аналитиков. Не было взрывов. Не было открытой схватки. Не было сигнала, который можно раскрутить в пропаганде.
Грегор недовольно фыркнул:
— Зато не было и демонстрации силы. Иногда страх полезнее тишины.
— Страх они получат позже, — спокойно сказала Коин. — Сейчас нам нужно действовать из тени.
Она перевела взгляд на всех, но задержала его на Пите — не «молодец» и не «спасибо». Скорее оценка: насколько опасна вещь, если оставить её как есть.
— Хотите демонстрации силы? — продолжила Коин. — Выставить напоказ успешные операции? Тогда вы сами подскажете Капитолию, что именно подправить. Они не дураки. Они не будут вечно списывать провалы на «окно помех» и сонных миротворцев. Стоит им заподозрить, что у нас есть человек, который может проходить сквозь их охрану и выводить тех, кого они уже записали в расход, — они перепишут правила. Перенесут управление ошейниками на удалённый контур. Поставят ловушки не на людей — на саму попытку спасения.
Торв молча кивнул: так и будет.
— Поэтому миссии Мелларка будут засекречены, — сказала Коин. — Не «по возможности». Полностью. Чем меньше об этом знают даже здесь, тем дольше у нас останется этот ход. Никаких списков. Никаких отчётов. Никаких разговоров в столовой.
Она коротко кивнула в сторону Пита:
— Официально он — инструктор. Тренирует отряды, учит работать в тишине, учит не умирать в коридорах. На бумаге он никуда не летает и никуда не ходит. Если Капитолий не узнает, что у нас есть такая возможность, — у нас будет возможность ею воспользоваться.
В комнате стало тихо не потому, что все замолчали. Потому что все поняли.
— В протоколе будет записано: отряд «четыреста пятьдесят первый» использовал окно помех и самостоятельно вышел на связь, — произнесла Коин. — Ховеркрафт был направлен по запросу. Спасательная операция прошла штатно. Возражения?
Никто не заговорил. Даже Грегор.
— Хорошо. На этом официальная часть закончена.
Она взглянула на Пита — уже не как на «сложную систему», а как на риск, который теперь придётся прятать.
— Мелларк. Вы сегодня сработали тихо. Для всех сторон это сейчас самое ценное качество. Надеюсь, вы понимаете, что за любую подобную операцию будет отвечать ваш куратор.
Она кивнула на Хэймитча.
— Я всегда мечтал, — проворчал тот, — взять на себя ещё немного вины.
Коин ничего не ответила. Развернулась к двери.
— Свободны.
Дверь мягко закрылась за ней, и воздух в комнате сразу стал менее плотным.
— Ну что, — тихо сказал Плутарх, выдыхая, — теперь, когда мы все официально ни при чём, можно поговорить по-настоящему.
***
Настоящий разбор устроили в комнате, которой не было ни на одной карте. Слишком маленькая для штаба, слишком большая для кладовки. Официально — «архивное помещение». По факту — место, где говорят то, чего не должен слышать никто.
Стол — простой, металлический, поцарапанный. Два стула, табурет, пустой ящик из-под боеприпасов вместо ещё одного места. Пара ламп под потолком — и свет, от которого любой разговор становится похож на допрос.
За столом сидели Хэймитч и Плутарх. Пит устроился на табурете, поставив локти на колени. Джоанна опустилась на ящик, закинув ногу на ногу и прислонившись к стене так, будто ей здесь и положено быть.
— Ну, — протянул Плутарх, — теперь без официоза. Чисто. Очень чисто. Где вы… — он на секунду задумался, — находите такую возможность?
— Там, где её обычно не замечают, — ответил Пит. — В местах, которые всем кажутся слишком скучными, чтобы туда смотреть.
Джоанна хмыкнула:
— Я ему говорила, что это ненормально.
— Да, — кивнул Плутарх. —Но мы давно живём не по обычному распорядку — Он щёлкнул по экрану планшета. — Охрана до самого конца была уверена, что их командир уснул носом в отчёты. Никаких запросов наверх, никаких попыток поднять тревогу из-за пропажи людей.
— Так и не поймёшь, радоваться или плакать, — пробормотал Хэймитч. — Одни спят, другие за них пашут.
Он посмотрел на Пита:
— Скажи мне одно. Рейк. Как ты удержал его на месте?
Пит пожал плечами:
— Его удержала она.
Все посмотрели на Джоанну. Та изобразила удивление, но глаза смеялись.
— Я просто объяснила, — сказала она невинным голосом, — что лишний звук — это лишний труп. Иногда людям надо напоминать арифметику.
— Какая гуманная женщина, — буркнул Хэймитч.
— Практичная, — отрезала Джоанна. — И вообще, он собрался. Работал как часы. Даже дышал прилично.
Пит не улыбнулся, но уголок рта дрогнул — и тут же исчез.
— Суть не в угрозах, — сказал он. — Суть в том, что каждый понял: внутри — люди, и у них взрывчатка на шеях. Там нет права на шум.
Плутарх отложил планшет и потянулся к небольшой неприметной коробке на краю стола. Чёрная, без маркировки — и от этого сразу притягивала взгляд.
— Теперь о том, ради чего мы здесь, — сказал Хэймитч, становясь серьёзнее. — Формально ты сегодня сидел в ховеркрафте и слушал эфир. Неофициально — сходил туда, где нас не было, и вернулся с теми, кого там уже не должно было быть.
Он подтолкнул коробку ближе к Питу.
— Открой.
Пит задержал взгляд на Хэймитче, потом на коробке — и только после этого снял крышку.
Внутри лежало небольшое устройство, похожее на укороченный коммуникатор. Чёрный корпус, без маркировки. Никаких кнопок — только тонкая полоска индикатора по краю.
— Не нравится мне это, — пробормотала Джоанна. — Всё самое опасное выглядит либо как игрушка, либо как полезная мелочь.
— Прямой канал, — сказал Хэймитч. — Только между нами и тобой. Без общих сетей. Без журналов. Без привычных для Тринадцатого «учётов».
Плутарх добавил:
— Каждый раз, когда ты его включишь, запускается отдельный протокол. Название мы придумали сегодня, послушав Боггса. «Призрак».
Пит провёл пальцем по гладкой поверхности. Устройство откликнулось короткой вибрацией; полоска вспыхнула тусклым светом и погасла.
— Это не награда, — сказал Хэймитч. — Это повод взвалить на тебя ещё больше. Появится то, что обычным отрядам не поручишь, — мы придём к тебе. Через эту штуку.
— Цели — от нас, — добавил Плутарх. — Способы — на твоей совести. Как и последствия.
— «На совести», — фыркнула Джоанна. — Перевожу: если всё пойдёт к чёрту, мы дружно скажем, что Пит вообще-то был инструктором и никуда не ходил.
Хэймитч улыбнулся одними глазами.
— Именно так. — Он кивнул в сторону стены, будто там за бетоном сидел Капитолий и делал пометки. — Они умеют слушать. Мы должны сделать так, чтобы им было нечего услышать.
Пит закрыл коробку и поднялся.
— Мне нужно закончить еще одно дело.
— Китнисс, — без вопроса сказала Джоанна.
Пит кивнул.
— Иди, — махнул рукой Хэймитч. — Только не рассказывай ей, что тобой восхищаются. Это вредно для отношений.
— Не расскажет, — уверенно сказала Джоанна. — Он у нас скромный. Просто посмотрит на неё так, будто она одна на всём этом бетонном свете.
Пит ничего не ответил. Спрятал коробку во внутренний карман и вышел.
***
Китнисс нашлась там же, где Пит и ожидал, — в небольшом зале связи, который они давно называли «аквариумом».
Стеклянная перегородка отделяла операторов от остального бункера. Несколько пустых кресел, один занятый стол — молодой связист, уткнувшийся в монитор. На кронштейне висели наушники с перетёртым проводом — такие всегда быстрее оказываются у кого-то на шее, чем на месте.
Китнисс сидела на подоконнике, поджав ноги, спиной к холодной стене. Наушники висели у неё на шее. Она смотрела не на экраны, а в серый потолок, где не было ни неба, ни ответов.
Пит остановился в дверях, прислушиваясь. Комната дышала тихими звуками: щёлканьем клавиш, шелестом бумаги, шорохом одежды. И поверх всего — их общее молчание. Присутствующий здесь связист пожал плечами, снял наушники и ушёл. Знал, видимо, что здесь сейчас лишний.
Пит подошёл ближе, но не вплотную — оставил между ними пару метров, чтобы она сама решила, сокращать это расстояние или нет.
— Давно здесь? — спросил он.
— Достаточно, — ответила Китнисс, не опуская взгляда. — С момента вылета. Слушала эфир.
Она не добавила, что большую часть времени слушала не слова, а их отсутствие.
— И что ты слышала?
Она наконец посмотрела на него.
— Каждую грязную паузу, — сказала она. — Каждый кусок тишины, где могла быть твоя смерть.
Пафоса в голосе не было. Только усталость человека, который слишком долго держал крик на замке из самоконтроля.
Пит подошёл ближе и положил на стол перед ней то, что она отдала ему перед вылетом. Значок сойки-пересмешницы лёг на тусклый металл и тихо звякнул — маленький круглый блеск среди серого.
— Он был со мной, — сказал Пит. — Как ты и хотела.
Китнисс опустила взгляд на значок, провела пальцем по знакомому контуру. Секунду помедлила — и не забрала.
— Оставь себе, — сказала она. — Тебе нужнее.
Пауза повисла тяжёлая, но не пустая.
— Я думала, — тихо сказала Китнисс, — что в какой-то момент связь просто оборвётся. Не с криками. Просто… исчезнет. И всё. Тогда я хотя бы знала, что ты не мучился долго.
Пит выдохнул:
— Любопытное утешение.
— Это единственное утешение, которое у нас тут есть, — отрезала она. — Версию «долго и счастливо» нам не выдали.
Он сел рядом, на край подоконника, оставив между ними ладонь пространства.
— Мы вернулись. Все.
Китнисс смотрела на него так, будто проверяла: живой ли он на самом деле.
Пит достал из внутреннего кармана чёрную коробку и поставил на стол.
— Что это?
— Мое назначение, — сказал он. — Теперь я «официально» инструктор.
Китнисс прищурилась:
— Ты и так инструктор.
— Теперь это будет и на бумаге. — Пит чуть помедлил. — Они решили спрятать мои вылеты. Не от нас — от Капитолия. Если те поймут, что у нас есть такой ход, они вывернут правила. Перенесут управление ошейниками на удалённый контур, начнут ставить ловушки на саму попытку спасения.
Китнисс кивнула. В её лице не было согласия — было понимание, которое всегда приходит слишком поздно.
— Значит, ты снова пойдёшь.
Не вопрос.
— Да.
Она молчала секунду, две, потом подняла глаза.
— Тогда ты возьмёшь меня.
Пит не ответил сразу. Смотрел на неё внимательно — как на карту, где нужно найти не маршрут, а границу допустимого.
— Я не буду сидеть за стеклом и считать паузы, — добавила Китнисс жёстче. — И не буду слушать, как ты исчезаешь.
Пит поднял ладонь — не приказом, а жестом: подожди.
— Хорошо, — сказал он. —Я хочу, чтобы ты была в моей группе.
Китнисс не моргнула.
— И?
— И ты остаёшься со своим луком, — продолжил Пит. — Без «нового оружия», без чужих игрушек. Ты стреляешь тем, чему доверяешь – глупо давать тебе в руки винтовку, и ожидать лучших результатов. Тем более, что лук намного тише – как раз то, что нужно.
Она опустила взгляд на кулак со значком — и снова подняла, уже спокойнее.
— Ты боишься, что я не справлюсь?
— Я боюсь, что ты попытаешься справиться, перестав быть собой, — ответил Пит. — А это самое опасное.
Китнисс долго смотрела на него. Потом тихо сказала:
— Хорошо.
Это «хорошо» звучало как согласие на войну, а не на разговор.
Она сдвинулась ближе и положила голову ему на плечо — без предупреждений, без просьб. Как человек, который больше не держит свой груз один. Пит замер, чувствуя, как её дыхание проходит через ткань рубашки, и осторожно обнял её за плечи.
Она усмехнулась коротко, почти беззвучно, и ткнула его кулаком в грудь — не больно, больше для формы.
Потом подняла голову, посмотрела на него в упор и вдруг, словно решившись, коснулась губами его щеки — быстро, почти неловко, будто боялась, что передумает.
— Это тебе, — сказала она. — Чтобы не забывал возвращаться.
***
Он пришёл в пищевой блок в рамках очередного пункта расписания, который нужно пройти, чтобы голова не расползлась по швам. К тому же, встречи с семьей действительно помогали – после них становилось легче, он как будто возвращал свою человечность по кусочкам.
Дверь в цех закрывалась тяжелее, чем все двери в жилых коридорах. За ней воздух был другим: горячий, влажный, густой от пара. Металл звенел о металл; где-то шипела вода, где-то глухо стукали ящики. Свет сверху был такой же, как и везде — бесцветный, упрямый, — но здесь он отражался от мокрых поверхностей и казался ярче, чем должен.
Пит отметил камеру почти сразу — маленький “глаз” над проходом. Отметил и отпустил. Не за чем тут играть в тень.
Отец был в серой форме, но руки выдавали его лучше любых слов: кожа на костяшках потрескалась, под ногтями белела мука. Он не бросился навстречу, не улыбнулся широко — просто приподнял подбородок, будто подтверждая: да, ты пришёл, и лишь потеплевший взгляд выдавал его истинные эмоции.
— Время появилось, и решил зайти? — спросил он. Ни “как ты”, ни “держись”. Вопрос — как у мастера к подмастерью.
Пит кивнул.
Отец кивнул в ответ и, не тратя секунды, подвёл его к столу, где лежало тесто — тугое, ещё не поднявшееся, но уже тёплое, хранящее работу чужих рук.
— Держи вот так, — сказал отец и показал. Ладонь под низ, пальцы — сбоку, не давить, а поддерживать. — Не рви. Складывай.
Пит опустил руки.
Тепло ударило в кожу неожиданно. Не болью — ощущением. Липкость, упругость, мука, которая сразу цепляется за линию ладони и будто делает её чужой.
Запах дрожжей поднялся из миски — простой, плотный, и от него внутри на секунду стало пусто, как будто кто-то выключил звук.
Пит замер. Не надолго — совсем на короткий миг, за который организм всё равно успел отреагировать: сухость во рту, маленький провал под грудиной, желание отдёрнуть руки, как от горячего.
Он не отдёрнул.
Он вдохнул медленно — на четыре, как учила Аврелия, хотя сейчас рядом был не кабинет, а пар и металл. Выдох — длиннее. И ещё раз.
Он заставил себя смотреть не в пустоту, а в работу: как тесто тянется, где оно рвётся, сколько муки нужно, чтобы не липло, но и не стало сухим. Перевёл внимание в фактуру: шершавость стола, влажность воздуха, вес в запястьях.
Отец не стал спрашивать лишнего, или говорить “всё нормально”. Он просто придвинул к нему миску с водой и бросил щепотку муки на край теста — точным, экономным движением.
— Вот. Теперь складывай. Не дави сверху. Дай ему… — он замолчал, подбирая слово, и в итоге сказал простейшее: — Дай ему стать тем, чем оно должно.
Пит кивнул и принялся за работу.
Сначала движения были неловкими — слишком осторожными, как будто любое давление могло сломать не тесто, а его самого. Потом ладони нашли ритм. Не привычный, но рабочий: повернул, сложил, прижал ребром, повернул снова. Тесто отвечало — сопротивлялось и поддавалось.
Где-то рядом прошёл человек с тележкой, колёса скрипнули, и на секунду Пит ощутил чужой взгляд — не любопытный, а оценивающий. Здесь всё оценивают. Даже то, как ты месишь тесто.
Отец чуть встал корпусом так, чтобы закрыть Пита от прохода, не делая из его визита спектакля для всех желающих. Просто чуть сместился — как закрывают печь спиной от сквозняка.
— Нормы сегодня опять урезали, — сказал он, будто продолжая разговор о тесте. — Муки меньше, воды меньше. Но если руки помнят — всё равно получится.
В этих словах не было жалобы. Было то, на чём держится жизнь: “работай — и будет”.
Пит поймал себя на том, что слушает.
— Сколько у вас смена длится? — спросил он, и сам удивился, что вопрос вышел таким простым, житейским.
— До двух. Иногда в три заканчиваем, — ответил отец. — Райан рядом, помогает. Мать… — он взглянул в сторону, где у раковины стояла женщина в той же серой форме, и не договорил. Это было слишком личным даже здесь. — Держится.
Пит снова сложил тесто, прижал, повернул. Запах всё ещё был рядом, но уже не бил. Он стал фоном — как гул вентиляции, который можно пережить.
Сигнал смены прозвучал резко — короткий, без просьбы. Люди вокруг не вздрогнули, просто ускорились. Здесь всё делалось так: без “ещё минутку”.
Отец вытер руки о полотенце, глянул на Пита.
— Всё, — сказал он. — Хватит на сегодня.
Пит медленно снял тесто с ладоней, смыл муку в холодной воде. Кожа под водой казалась тонкой, почти прозрачной. Он смотрел, как белёсые следы уходят в слив, и чувствовал, как в разуме встает на место еще один крохотный кусочек мозаики.
Отец положил на стол маленький свёрток — салфетка, в ней краюха, с корочкой, как он любил. Просто хлеб.
Подвинул ближе — как в прошлый раз. Без давления, не настаивая – но предлагая.
— Держи, — сказал он.
Пит взял. Тёплый тяжёлый сверток в руке, запах — не сладкий, не искусственный. Настоящий.
— Спасибо, — сказал он тихо.
Отец кивнул и, не задерживаясь, вернулся к столу, к мискам, к работе.
***
Свою комнату Пит иногда мысленно называл «каморкой» — по привычке из Двенадцатого. Узкая кровать, стул, маленький стол, встроенный в стену, и шкаф, где висело всё его имущество, умещающееся на нескольких вешалках.
Теперь в этой клетке появилась ещё одна вещь, которой не было ни в одном инвентаризационном листе.
Пит сел за стол, достал чёрную коробку, открыл и выложил коммуникатор на поверхность. На фоне поцарапанного металла гладкий матовый корпус казался чужим — как капля ночи среди дневного света.
Он какое-то время просто смотрел, привыкая к мысли, что одним движением пальца может позвать не человека, а саму войну — упакованную в короткую строку.
Провёл по краю.
Полоска индикатора вспыхнула мягким светом и осталась гореть. На внутренней поверхности проступили буквы — нечётко, но читаемо.
Протокол «Призрак» активирован.
Канал: закрытый.
Отправитель: Х.
Следующая строка появилась с задержкой, будто тот, кто писал, думал дольше, чем ему хотелось.
Цель № 1: инженер гидроузла Третьего дистрикта.
Подробности в файле. Время — по готовности.
— Х.
Никаких пояснений. Никаких «это важно». Только координаты, краткая справка: возраст, привычки, маршрут от дома до работы и обратно.
Пит дочитал и выключил коммуникатор. Полоска света погасла, оставив в глазах лёгкое жжение — как после резкого мигания лампы.
Он откинулся на спинку стула, положил руки на стол и некоторое время сидел, впитывая новую реальность.
До этого момента всё можно было считать разовой акцией — рискованной, но всё же подчинённой логике спасения своих. Теперь начиналось другое. Не защита – охота.
Он подумал о Боггсе и его короткой усмешке. О Джоанне, которая будет смеяться и дальше — но уже по-другому. О Лин, о её внимательном молчании. О Нове у люка — неподвижной, готовой к любому исходу. О Рейке, который впервые понял цену тишины не умом, а кожей. И о Китнисс — о её «хорошо» и о коротком, почти неловком поцелуе в щёку, который вдруг оказался сильнее любой присяги.
Коммуникатор лежал между его ладонями, как маленький тяжёлый якорь.
Пит убрал устройство во внутренний карман, встал и на секунду задержался у двери — будто слушал не шаги и не голоса, а собственное решение.
— Ладно, — тихо сказал он. — Посмотрим, кто кого.
В коридоре было пусто. Но, выходя, он поймал себя на странном: впервые за долгое время пустота не казалась одиночеством.
Глава 17
Папка была чёрной. Никаких отметок — только тонкая белёсая полоска по краю корешка: след от пальцев, уже не в первый раз раскрывавших её.
Пит сидел за узким столом в маленьком брифинг-кабинете. Тот же бетон, тот же низкий гул вентиляции, тот же свет, от которого ломило глаза. На стене — голографический экран в дежурном режиме: карта Панема едва заметно пульсировала бледными огнями.
— Открой, — сказал Хэймитч, ставя рядом с папкой металлическую кружку.
От кружки пахло кофе, но Пит знал: там не только кофе.
Плутарх устроился напротив, откинувшись на спинку так, будто они собрались не на военный брифинг, а на вечерний покер.
Пит подтянул папку к себе. Пластик отдавал холодом.
Внутри — распечатки. ГЭС в Третьем дистрикте: вид сверху, разрез, подписи мелким чётким шрифтом. Расписание смен. Таблицы, где вода превращалась в киловатты и проценты нагрузки. Диаграммы «естественных отклонений». Всё аккуратно, почти педантично.
Снова Третий, — отметил он про себя. Неделю назад они вытаскивали оттуда Боггса и его людей. Теперь возвращались — уже не спасать.
— Гидроузел «Тридцать-три», — сказал Плутарх. — Официально — объект второй категории. Фактически — одна из артерий, качающих электричество в тот сектор Капитолия, где сидит половина их штаба наблюдения. Не весь город — только нужный кусок. Поэтому и удобно.
Пит изучал схему так, будто это был не узел, а чей-то мозг. Линии шлюзов, обходные каналы, лестницы техперсонала — жилки и нервы.
— Старший инженер ночной смены, — продолжил Плутарх, придвигая отдельный лист. — Ланрик Хоуп. Сорок восемь лет. Гидроэлектрик в третьем поколении. Верный системе. Два ордена за «стабилизацию энергоснабжения во время чрезвычайных ситуаций». Живёт при станции — в город выбирается раз в неделю. Смены у него как метроном.
На фотографии — мужчина с усталым лицом и плотной шеей. В нагрудном кармане комбинезона торчал уголок чего-то яркого — детский рисунок или открытка, сложенная вчетверо. Ничего броского. Но цифры под снимком были говорящими сами по себе: обходы, повторы, привычки, время на лестницах, время у щитов.
Пит задержал взгляд на фото дольше, чем требовалось.
— Он не кровавый палач и не подавитель бунтов, — вставил Хэймитч. — Он просто тот, кто делает так, чтобы лампочки загорались тогда, когда им положено. А нам нужно, чтобы кое-где лампочки моргнули – хотя бы время от времени. Не навсегда — ровно настолько, чтобы все смотрели туда, куда надо.
Он подвинул кружку ближе к Питу.
— Это другая война, Призрак, — добавил он тише. — Не та, где ты один против целого города. Здесь — скальпель вместо топора. Иголка вместо тарана.
Плутарх ткнул пальцем в схему.
— Главный интерес — вот здесь. Резервный контур. Обычно в спящем режиме. Если случается «естественная» авария, он перераспределяет нагрузку так, чтобы наверху ничего не заметили. Мы же хотим, чтобы наверху заметили — но не поняли, куда именно смотреть.
Пит проследил линию: резервный контур уходил от турбин, петлял через боковую подстанцию и возвращался в сеть уже выровненным, чистым, без рывков.
— Если мы его ослабим, — тихо произнёс он, — любая мелкая авария начнёт трясти их «чистый» сектор. Дёргать напряжение. Гнать тревожные сигналы.
— Ты быстро схватываешь, — хмыкнул Хэймитч. — Только нам не просто бытовые неудобства нужны. Нам нужно, чтобы следующие две-три операции можно было спрятать за серией странных, но формально объяснимых сбоев. Пусть они пишут отчёты, гоняют техников, ругаются на регламент — и при этом не подозревают нас.
Плутарх придвинул ещё один лист — короткий текст, сухой и аккуратный.
— Официальная версия, под которую нужно подогнать реальность. «Трагический несчастный случай на рабочем месте». Несоблюдение регламента. Пара шуточек о том, что даже опытные иногда отвлекаются. Похороны с флагом и правильными словами.
Он поднял глаза на Пита:
— Не выстрел в голову на камеру. Не кровь на стенах. Он нам нужен мёртвым, но так, чтобы система пожала плечами: «ну, бывает», и пошла дальше.
Пит кивнул. Внутри что-то сжалось — не протест, скорее узнавание. В прошлой жизни он делал такое десятки раз. Тогда это были контракты. Теперь — приказы. Разница была только в том, кто платил.
— Схему аварии вы продумали? — спросил он.
— Мы приготовили варианты, — ответил Плутарх. — Ты выберешь сам наиболее подходящий. И — главное — так, чтобы это не выглядело как злой умысел.
Хэймитч усмехнулся и откинулся на спинку стула.
— Команда у тебя есть. Ховеркрафт у тебя есть. Китнисс со своим луком — тоже в комплекте. Осталось съездить на место, устроить несчастный случай и вернуться живым.
Пит перелистнул ещё несколько страниц: расход воды, ночные и дневные пики. Время, когда Хоуп спускается в нижний зал — лично проверить турбины. Строчка: «03:20–03:35 — плановый обход зоны турбин».
Он коротко кивнул.
— Задачу понял.
— Тогда иди, — сказал Хэймитч. — Твоё стадо уже наверняка собирается в ангаре.
В голосе была привычная усмешка, но взгляд — серьёзный. Пит поднялся. Папку взял с собой. Кружку с кофе так и оставил на столе.
***
Стелс-ховеркрафт стоял в дальнем конце ангара — чуть в тени, не по центру. Чёрный корпус поглощал свет. Машина, созданная не для парадов.
Гейл проверял крепления на левом крыле, проводя пальцами по заклёпкам.
— Опять собираешься жаловаться, что тебе доверили игрушку посложнее? — бросила Джоанна из люка, болтая ногами в пустоту.
Она уже была в форме, расстегнув верхнюю молнию так, словно делала это назло распорядку. В руках вертела магазин от пистолета, щёлкая патронами.
Лин сидела внутри у консоли связи и тихо водила пальцами по экрану. Разведывательный канал Третьего, служебные частоты Капитолия, внутренние линии ГЭС — всё лежало слоями на панели. Рейк перетягивал ремень разгрузки и проверял каждую застёжку дважды. Рядом стояла Нова — с тем же спокойным, чуть отрешённым выражением. Она уже привыкла к этой компании, но привычка держать в поле зрения весь ангар осталась.
Китнисс появилась бесшумно. Сначала Пит увидел её лук — тот самый, знакомый до изгиба, только перемотанный матовой лентой там, где металл мог дать блик. Тетива выглядела новой. За плечом — колчан; хвостовики стрел были помечены так, чтобы различать их на ощупь.
Их первый совместный вылет после того разговора в «аквариуме». Она добилась своего — и теперь стояла здесь, в полной экипировке, готовая не ждать, а действовать.
— Опаздываешь, кексик, — заметила Джоанна. — Мы уже успели прикинуть, кто сколько раз умрёт.
— Вы и без меня с этим справитесь, — ответил Пит, поднимаясь по рампе.
Рейк издал звук, похожий на нервный смешок.
Гейл обернулся, вытирая руки о штаны.
— Вылет через семь минут. Погода ясная, болтанка терпимая.
— Хорошо.
Пит поставил папку на узкий откидной стол у борта и развернул первую схему.
— Цель — гидроузел «Тридцать-три».
Он не произносил «инженер Хоуп». Имя осталось у него в голове — вместе с уголком яркой бумаги в нагрудном кармане.
— Разведка дала окно для вылета. Наша цель – инженер, его распорядок тоже известен. Нам нужно, чтобы он дошёл до определенного места, и оттуда уже не вышел. После — я захожу в щитовую и ослабляю резервный контур так, чтобы это выглядело как перегрев после скачка напряжения.
— А мы? — спросила Лин.
— Вы — периметр. Точка наблюдения — вот здесь.
Он коснулся пальцем одного из холмов на карте.
— Гейл ставит ховеркрафт в тени. Радио — только по моему сигналу. Лин слушает всё: служебные частоты станции, общий фон. Нова и Рейк — внешний контроль. Джоанна — рядом с Лин.
Он повернулся к Китнисс.
— Ты — на высоте. Вот здесь.
На карте всплыла отметка: старый обслуживающий козырёк чуть в стороне от станции.
— Если я вдруг себя выдам и подгонят подкрепление, они поедут по этой дороге. Ты держишь её и боковой выход нижнего яруса под прицелом. Стреляешь только если моё тело несут куда не надо, или кто-то извне идёт ко входу явно не по делу. Никакой самодеятельности.
Китнисс чуть приподняла подбородок.
— То есть моя задача — смотреть, как ты работаешь, и не мешать?
— Твоя задача — прикрывать меня от того, что я изнутри не увижу. Лучшая работа — та, что осталась незамеченной.
Джоанна фыркнула:
— Он говорит, что любит тебя за способность ничего не делать.
Китнисс едва заметно улыбнулась, не отводя взгляда от Пита.
— Время, — напомнил Гейл.
Пит сложил папку и передал Лин.
— Если меня не будет в эфире больше десяти минут — запускаете резервный протокол. До этого — ни шага.
— Поняли, — отозвалась Лин.
Ховеркрафт вздрогнул, когда двигатели вышли на режим. Гул заполнил ангар. Пит сел на боковую лавку. Рядом устроилась Китнисс, прижимая к себе лук. Джоанна плюхнулась напротив.
— Ну что, Призрак, — наклонилась она вперёд. — Пора делать вид, что тебя не существует.
— Это у меня получается лучше всего, — тихо ответил Пит.
Ховеркрафт мягко оторвался от пола.
***
Ночь над Третьим была не такой, как над Двенадцатым. Там небо было густым и звёздным. Здесь его подсвечивали станции, слабое свечение линий энергоснабжения, зыбкие отблески на тумане.
Гидроузел показался сперва на экране, потом — в иллюминаторе. Тёмная масса бетонных стен, полоска белой пены там, где вода срывалась из шлюзов, цепочка дежурных огней вдоль перил. Внизу всё гудело — глухо, как сердце огромного зверя.
— Красиво, — пробормотала Джоанна. — Почти романтично.
Никто не ответил.
Гейл вёл машину низко, скользя вдоль склона. Ховеркрафт прошёл над тёмной полосой леса и спрятался в тени холма. Гул стих.
— Точка — через минуту, — сказал Гейл. — Дальше пешком.
Пит поднялся, закрепил на поясе кобуру, нож, небольшую сумку с инструментами. Проверил перчатки.
Китнисс поставила лук между колен, проверила тетиву. По меткам на хвостовиках она различала стрелы без подсказок.
Когда рампа приоткрылась, в салон хлынул влажный воздух. Запах воды, сырого камня, масла.
— Пятнадцать минут до обхода у турбин, — сказала Лин. — По плану он сейчас еще в верхнем блоке.
— Принял.
Первыми вышли Пит и Нова. Грунт под ногами был мягким, пружинистым. Лес подступал почти к служебному ограждению станции.
Китнисс молча двинулась к своему месту. Лук лёг на плечо — без звона. Тень её фигуры растворилась между деревьями. Нова и Рейк заняли позиции ниже по склону.
Ховеркрафт откатился дальше и лёг в ложбину.
Пит подошёл к ограждению. Тонкая сетка, табличка: «Служебный вход. Посторонним вход воспрещён». Замок — стандартный, с рыжими пятнами ржавчины.
Он провёл пальцами по корпусу, нащупал слабое место, вставил тонкую пластину между язычком и скобой. Чуть давления — и замок сдался.
Вода гудела под ногами, через бетон. Ровно и постоянно. Вдох на четыре. Выдох на шесть. Он скользнул внутрь.
***
Внутри было светлее: бледные лампы под потолком давали ровный, чуть дрожащий свет. Узкий коридор с серыми стенами; по одной стороне — трубы, по другой — двери с табличками: «щитовая», «архив», «персонал». Влажный воздух пах маслом, краской и железом.
Пит двигался так, будто сам строил это здание. Схема, увиденная на брифинге, идеально наложилась на реальность.
Первая камера — там, где и должна: верхний угол, короткий коридор. Он остановился под ней так, чтобы объектив смотрел мимо, и достал из кармана маленький тампон — кусочек ткани, пропитанный смесью воды и масла. Одно касание — и на линзе осталась мутная плёнка.
На записи это будет выглядеть как обычная беда промышленного объекта: влажность, пыль, старый корпус.
Следующая дверь — «служебная лестница». Замок электронный, старой модели. Пит приложил к панели служебный пропуск, который Лин вытащила из системы ещё днём. Писк. Мигание. Замок открылся.
Лестница уходила вниз, к турбинам. Шаги отдавались глухим эхом. Там, внизу, вода уже чувствовалась — вибрация шла по ступеням, по перилам, поднималась в ноги.
Он включил передатчик.
— Я на лестнице. Лин?
— Слышу. Хоуп вышел из офиса. Через три минуты будет на лестнице номер два.
— Понял.
Пит спустился ещё на пролёт и остановился там, где бетонная перегородка закрывала его от взгляда снизу. Вдох. Выдох. Время стянулось в тонкую нить.
***
На козырьке над станцией Китнисс лежала неподвижно, прижавшись щекой к холодному металлу.
Лук — рядом, на расстоянии вытянутой руки. Стрела — уже на тетиве, но не натянута. В прицеле — пустая дорога, боковая площадка, край нижнего выхода.
Тишина.
Она слышала в наушнике дыхание Лин — ровное, механическое. Иногда — короткие фразы: «периметр чист», «движения нет». И молчание там, где должен был быть голос Пита.
Он внутри. Делает то, что должен.
Китнисс смотрела на станцию и думала о человеке, которого никогда не видела. Ланрик Хоуп. Сорок восемь лет. Инженер в третьем поколении. Через несколько минут он спустится по лестнице, чтобы проверить турбины — как делал это тысячу раз до этого.
И не поднимется.
Она сжала пальцами холодный металл козырька. Не от злости — от понимания, что это теперь её жизнь тоже. Не только Пита. Она сама захотела быть здесь.
Лучшая работа — та, что осталась незамеченной.
Дорога оставалась пустой.
***
Шаги по металлу Пит услышал раньше, чем увидел фигуру. Мужчина шёл уверенно, но чуть шаркая — привычка человека, который знает эту лестницу на уровне инстинктов.
Пит сдвинулся к краю площадки и прижался к стене.
Инженер появился с фонарём в руке, в рабочем комбинезоне, с планшетом под мышкой. Усталость была видна в каждом движении. Он уже мысленно был там, внизу: приложить ухо к трубам, послушать, решить — нормально ли шумит вода.
На пролёте ниже ступени чуть провисали. На схемах этого не было, но Пит заметил: один болт вытянуло, краска вокруг треснула, металл немного прогнулся, заржавев у краев.
Затылок с короткими волосами. Седые прядки возле ушей. Рука с фонарём. В нагрудном кармане —уголок яркой бумаги. Детский рисунок.
Не думай об этом.
Шаг. Ещё шаг.
Пит достал из сумки клинышек — тонкий, как щепка, испачканный той же масляной грязью, что была здесь на каждом углу. Подсунул его в старое, треснувшее крепление перил — помог и без того слабому креплению стать чуть хуже.
Металл не хрустнул – лишь вздохнул легким скрипом.
Хоуп наступил на провисшую ступень. Та качнулась. Мужчина рефлекторно схватился за перила.
Перила дрогнули — чуть, почти незаметно. Но этого хватило. Ступень ушла ниже, край ботинка соскользнул — и всё произошло быстро.
Инженер не успел ни выругаться, ни крикнуть. Тело пролетело два пролёта и ударилось о бетонный угол площадки. Звук вышел короткий, глухой. Фонарь вылетел из руки и замер где-то внизу.
Пит спустился, все также держась в мертвой зоне камеры. Одним взглядом оценил позу. Голова вывернута неестественно. Крови почти нет — тонкая струйка у виска. Перелом шеи. Быстрая смерть.
Он присел на корточки. Лицо было спокойным — даже удивлённым, но не испуганным. Из нагрудного кармана выглядывал сложенный рисунок: жёлтое солнце, зелёная трава, фигурка с надписью «ПАПА» детским почерком.
Пит смотрел на это несколько секунд — дольше, чем следовало.
Он не выбирал, кому служить. Он просто делал свою работу. Как ты — свою.
Горло сжалось. Он заставил себя встать.
— Обрыв сигнала на персональном браслете, — сказала Лин в ухо. — Служба безопасности получит сигнал тревоги через пару минут.
Пит поднялся и задел плечом перила — и без того слабое крепление сдалось окончательно. Металл стукнул громче, чем хотелось. Но это был правильный звук: не «диверсия», а «старьё».
Теперь всё выглядело так, как должно: ночная смена, усталый инженер, лестница, которую давно надо было чинить.
— Лин на связи. Пост безопасности наверху сидит тихо. Всё в рамках протокола «несчастный случай».
— Хорошо. Перехожу к резервному контуру.
***
Щитовая пахла озоном и нагретым железом. Ряды шкафов, мигающие индикаторы, кабели в коробах. Низкий непрерывный шум трансформаторов.
Пит нашёл нужный шкаф — тот, где стоял блок резервного контура. Достал из сумки два зачищенных проводка и миниатюрные клипсы.
Пара движений — маленькая искра вспыхнула внутри. Система отреагировала сразу: индикаторы на соседних панелях мигнули, где-то щёлкнул автомат.
Он выдернул несколько предохранителей, чуть подогнул пластины, чтобы они выглядели перегретыми, и поставил обратно. На вид — просто немного закоптились. На деле — при следующем серьёзном отклонении эти элементы не выдержат.
— Импульс заметили, — сообщила Лин. — Отметили как «кратковременное отклонение». Дежурный связался с блоком турбин. Там ответили утвердительно, сославшись на несчастный случай.
Пит на мгновение стиснул зубы. Не от злости — от того, как легко слова превращают человека в строку отчёта.
— Я закончил.
***
Снаружи воздух казался ещё более холодным. Небо над станцией чуть светлело на востоке. Вода шумела громче, тяжело, как сырое дыхание реки.
Пит вышел через боковую дверь. Замок щёлкнул за спиной. На площадке — никого.
— Лин?
— Верхний пост занят телом инженера. В диспетчерской обсуждают протокол. Внешний охранник курит у ворот.
— Принял. Китнисс?
Ответ прозвучал с задержкой:
— Площадка чистая. Дорога пустая.
Пит двинулся к лесу.
— Как он? — спросила Китнисс после паузы. — Инженер.
— Быстро. Не успел испугаться.
— Это ты так утешаешь себя или меня?
Он не ответил. В кармане у мёртвого человека лежал детский рисунок. Жёлтое солнце. Зелёная трава. «ПАПА».
***
Ховеркрафт лежал в тени, сливаясь с камнем. Из приоткрытой рампы тянуло сухим тёплым воздухом.
Пит поднялся первым.
Внутри все молчали. Лин убрала со своего экрана служебные линии станции. Рейк сидел, вцепившись в ремни, — бледный, но собранный. Нова смотрела в стену с тем отсутствующим выражением, которое появляется у людей, когда они стараются ни о чём не думать. Гейл смотрел на Пита, не спрашивая.
Китнисс уже была внутри. Лук лежал у её ног.
— Лин, — сказал Пит. — Есть что-то ещё?
— Отчёт уходит по защищённой линии. В графе «причина» — «ошибка персонала». Режим работы станции восстановлен. Резервный контур помечен как «требует проверки». Повода для тревоги нет.
Пит кивнул.
— Тогда домой.
Гейл включил двигатели. Ховеркрафт мягко оторвался от склона.
Несколько секунд никто не говорил. Потом Джоанна громко выдохнула.
— Ну что ж. Поздравляю, кексик. Ты только что убил человека, и мы даже не успели устать.
В её голосе не было обвинения. Только сухой юмор, за которым пряталось понимание.
— Привыкайте, — сказал Пит тихо. — Это будет повторяться.
Китнисс сжала пальцами тетиву.
— Главное, чтобы повторялось именно так. Сначала ты возвращаешься живой и невредимый. Потом мы делаем вид, что всё в порядке.
Рейк нервно сглотнул. Нова закрыла глаза. Гейл смотрел вперёд, в тёмное небо. Лин убрала папку в защищённый отсек.
Ховеркрафт шёл в сторону Тринадцатого, растворяясь в ночи.
Пит смотрел в иллюминатор на удаляющиеся огни станции. Где-то там, на холодной лестнице, лежало тело человека, который просто делал свою работу. Как и он сам.
Разница была только в том, что один из них ещё дышал.
Глава 18
В медблок Пита всегда вели одни и те же двери. Узкий коридор, белый свет, не знающий ни утра, ни вечера, и запах: смесь стерильности и металла, от которой на языке появлялся привкус железа.
Сегодня он шёл сюда не после драки. Не с ожогом и не с дырой в боку. Тело было целым. Даже дыхание — обычным.
И всё равно, когда у лица блеснула табличка «осмотр», внутри коротко кольнуло — по старой памяти.
— Заходи, — отозвались из кабинета.
Доктор Вернер был сухим, жилистым мужчиной с вечно усталым взглядом — из тех, кто успевает видеть и переломы, и то, что за ними прячут. Он оторвался от планшета и кивнул на кушетку.
— Мэлларк. Призрак вернулся.
Пит пожал плечами.
— По расписанию.
— Ложись.
Холод пластика пробежал по спине. Прикосновения были быстрыми, отточенными: давление, пульс, зрачки.
— Падений не было? Провалов в памяти?
— Нет.
— Головокружение?
Пит подумал. Вспомнил гул воды на ГЭС, тело инженера на бетоне.
— Только от звука воды. Но это, кажется, не по вашей специальности.
Вернер хмыкнул.
— Это как раз по нашей. Просто мы делаем вид, что всё в рамках нормы.
За дверью послышались шаги. Три шага — пауза. Два. Ещё пауза. Кто-то не просто проходил мимо.
Пит заметил тень под дверью. Знакомая. Тень человека, привыкшего быть рядом и одновременно — чуть в стороне.
— У тебя там поклонники, — заметил Вернер, не поднимая глаз. — Одна. Но упорная.
— Это из отряда.
— Тогда, может, и живым останешься. Раз уж есть кому напомнить, что ты — не просто набор рефлексов.
Он снял датчики, жестом велел сесть.
— По телу — норма. По голове — отдельная история, но с ней Аврелия разберётся.
Пит кивнул и направился к двери.
Китнисс стояла у стены, спиной к бетону. Лук — за спиной. Колчан снят и прислонён рядом. Пальцы завязывали и развязывали лямку — сами по себе, в отрыве от сознания.
Увидев его, она оттолкнулась от стены.
— Я сказала, что Хэймитч просил передать сообщение. Врач сделал вид, что поверил.
Уголок губ дрогнул.
— Тогда считай, ты передала мне отсутствие сообщения, — ответил Пит. — Функция выполнена.
Они пошли к лифту. Шаги отдавались в бетон с разной частотой: его — ровно, её — мягче, но в том же ритме.
— Столовая? — спросила Китнисс.
— Столовая.
***
Столовая Тринадцатого напоминала большую шумную лёгочную систему. Люди приходили сюда потоками, сменами. Выдыхали усталость, вдыхали что-то горячее из металлических тарелок и уходили обратно в коридоры.
Запахи стояли плотные: разогретая крупа, кисловатый суп, чуть кофе и чуть пота.
Стол отряда «Феникс» уже был занят. Узнать его было легко — не по табличке, а по тому, как вокруг старались не садиться слишком близко и одновременно косились в ту сторону.
Гейл сидел ближе к краю, ковырял вилкой что-то, пытавшееся притвориться мясом. Лин — напротив, с планшетом рядом с тарелкой: пальцы иногда тянулись к экрану, но она с усилием отодвигала их и бралась за ложку. Рейк уже успел заляпать рукав подливкой и теперь ожесточённо тёр пятно салфеткой. Нова сидела рядом с ним, молча разламывая хлеб на ровные куски — с той сосредоточенностью, которая выдаёт человека, привыкшего занимать руки, чтобы не думать.
Джоанна сидела так, будто стол принадлежал ей по праву: развалившись, откинувшись, закинув ногу на ногу. Вилка служила ей скорее указкой, чем прибором.
Увидев Пита и Китнисс, она ухмыльнулась и сдвинула поднос.
— О, наши звёзды. Штатный призрак и его личная пересмешница-наводчик.
Китнисс поставила поднос и села рядом с Питом. Лук не сняла — лишь ослабила ремень.
— Я думала, у призраков не бывает ничего «штатного», — сказала она. — Тем более пересмешницы.
Гейл тихо фыркнул в тарелку. Лин улыбнулась — быстро, почти незаметно. Рейк, не успев среагировать, выдал нервный смешок.
— Слушайте, слушайте, — протянула Джоанна. — Наша пересмешница научилась отвечать. Скоро выгонит меня с должности заводилы.
— У тебя не должность, — заметил Пит, разламывая хлеб. — У тебя дурная привычка.
— Привычка — это как чистить зубы. А у меня просветительская миссия.
Разговор пошёл волнами. Обсуждали еду — как всегда, ругали её. Обсуждали полёт: Гейл сообщил, что «машина ведёт себя лучше, если к ней относиться как к живой», на что Джоанна бросила: «тогда перестань на неё орать».
Лин рассказала, что в логах станции уже появился сухой отчёт о «падении инженера» — и что служба безопасности больше переживает из-за срыва планового осмотра, чем из-за самой смерти.
Пит слушал. Ему было достаточно.
Он видел, как взгляды людей за соседними столами задерживаются на луке Китнисс. Но настороженность уже не резала — скорее оценивали, как оценивают инструмент. Или символ.
Рейк вспомнил, как чуть не наступил на ветку у станции и как Нова остановила его одним взглядом. Голос дрожал, но уже не от паники — от возбуждения. Он понял, что может быть частью этого и не умереть в процессе.
— Так, значит, — подвела итог Джоанна, ковыряя пюре, — у нас теперь тандем. Призрак, который делает вид, что его нет, и девочка, которую весь Панем знает по телевизору.
— Глаз да глаз, — пробормотал Гейл. — Чтобы один не решил раствориться в тенях, а другая — устроить прямой эфир.
Китнисс посмотрела на него спокойно.
— Если кто и устроит прямой эфир, так это Плутарх. Мы тут всего лишь материал.
Пит поймал на себе её взгляд — короткий, внимательный. Едва заметно кивнул. Они оба знали: у «материала» иногда есть зубы.
***
Комната для брифингов. На стене — карта Восьмого дистрикта, поверх неё — снимки с дронов: обугленные кварталы, пятна дыма, прямоугольник госпиталя, втиснутый между развалинами.
Плутарх водил стилусом так, будто дирижировал оркестром, а не чужой смертью.
— Нам нужен живой материал, — говорил он. — Не очередное обращение из подземелья, а ты среди людей, Китнисс. Кровь, пепел, раненые — и Пересмешница, которая остаётся с ними.
Китнисс сидела за столом, сцепив руки так, что костяшки побелели.
— То есть я снова должна работать на камеру?
Плутарх натянул улыбку.
— Нет-нет. На этот раз как раз не надо играть. Нам нужна ты — такая, как есть. Заходишь в госпиталь, говоришь с людьми, они…
— …умирают у неё на руках, — буркнул из угла Хэймитч.
Он сидел, закинув ногу на ногу, и водил пальцем по краю кружки.
— Название уже придумал? «Пересмешница и её больные»?
Плутарх выдохнул.
— Хэймитч…
— На этот раз тебе даже изображать ничего не придётся, девчонка, — Хэймитч повернулся к Китнисс мягче. — Просто не сбеги.
Техник в сером поднял глаза от планшета:
— По последним данным — патрульные ховеркрафты, стандартная частота. Крупных бомбардировщиков в секторе не фиксировали.
— Запасные маршруты эвакуации? — спросил Пит.
На экране вспыхнули три линии.
— Основной выход — восточный. Запасной — через складские ангары. Третий… — техник поморщился, — существует только в теории.
Пит отметил их в памяти. Он уже «видел» этот госпиталь — через дроны, схемы, чужие отчёты. И сейчас складывал в голове не монтаж кадра, а отход: куда поставить Нову, откуда проще вытаскивать раненых, как далеко успеет уйти ховеркрафт, прежде чем по нему откроют огонь.
— Этот вылет — боевой? — спросил он.
— Это прежде всего информационная операция, — осторожно начал Плутарх. — Но да, с вами пойдёт отряд. Полное сопровождение. И да — полетим на стелс-борту.
— Ты — щит, — кивок в сторону Пита, — она — символ. Никакой самодеятельности, никаких героических…
— …самоубийств в прямом эфире, — закончил Хэймитч.
Китнисс за всю беседу ни разу на него не посмотрела, но пальцы на ремне лука теребили всё чаще.
— Ладно, — сказала она глухо. — Если это поможет делу.
***
Внутри стелс-ховеркрафта было полутемно. Лампы горели вполнакала, приборная панель светилась зелёными и янтарными точками.
Через иллюминаторы тянулись полосы черноты — выжженные кварталы вперемешку с серыми прямоугольниками уцелевших зданий. Изредка среди руин вспыхивали тусклые оранжевые точки — генераторы, костры, чьи-то попытки разогнать тьму.
Пит стоял у задней рампы, держась за поручень. В правом ухе шелестел голос Лин:
— Каналы миротворцев чистые. Обычный фон. Никаких команд на вылет.
«Ничего особенного» в этом мире ещё никогда не означало «ничего опасного».
На лавке вдоль борта сидела Китнисс. Лук рядом, футляр приоткрыт. Камера уже была наведена на неё: оператор ловил ракурс «героиня смотрит на разрушенный город».
Она выдержала полминуты, потом отвела взгляд на пол. Пит видел, как напряглись её плечи. Она ненавидела это — быть материалом. Но научилась терпеть.
Джоанна сидела напротив, жевала что-то запрещённое и наблюдала за оператором с ленивым цинизмом.
— Может, ты ещё попросишь её плакать по команде? Слёзы отлично работают на рейтинги.
Оператор сглотнул, но промолчал.
Гейл по связи отстучал:
— Тридцать секунд до зоны высадки. Ветер слабый, дым на север.
Пит коротко пробежался по плану:
— Нова, Рейк — внешнее кольцо. Периметр держите, небо не отпускайте. Лин — внутрь, найди точку с обзором. Джоанна — рядом с Китнисс. Ближний круг. Если что-то пойдёт не так — сначала вытаскиваем её.
— О, — протянула Джоанна. — Так вы всё-таки цените искусство.
Китнисс подняла на Пита взгляд. Коротко кивнула. Пальцы легли на рукоять лука. Ховеркрафт коснулся земли. Рампа опустилась.
Навстречу ударил воздух — густой, тёплый, тяжёлый. Запах лекарств, пота, дыма. Свет был серым: небо затягивал дым, солнце превратилось в мутное пятно.
Перед ними — бывший склад, наскоро переделанный под госпиталь. По обе стороны входа — толпа: раненые на носилках, женщины с перевязанными руками, дети со свёртками на груди. Кто-то держал обрывок старого плаката с её лицом — ещё капитолийского, парадного.
— Сойка… — донёсся шёпот.
Пит первым спустился по рампе, пробежал взглядом по крышам, переулкам, небу.
— Нова, Рейк — по местам. Лин — за мной. Джоанна, Китнисс — средний коридор.
***
Ряды коек тянулись вдоль бывшего цеха. Металлические конструкции, освобождённые от станков, теперь держали на себе чужие тела. Между койками — узкие проходы, и там запах крови забивал даже запах лекарств.
Китнисс шла медленно. Камера держалась на расстоянии вытянутой руки.
Пит шёл чуть позади, считая выходы. Дверь справа — в складскую зону. Проём в конце зала. Маленькая техническая дверь слева.
Если начнётся — три секунды до ближайшего укрытия. Пять — до выхода. Слишком много.
Женщина с перевязанной головой подняла глаза.
— Мы видели тебя.
Китнисс кивнула. Слова приходилось вытаскивать по одному.
— Мы… стараемся. Они… — взгляд на потолок с треснувшими балками, — так всегда не смогут.
Рядом на койке лежал мальчик лет десяти. Рука забинтована до локтя, ожог. Он смотрел на Китнисс так, как дети смотрят на что-то невозможное — с недоверием и надеждой одновременно.
— Ты правда она? — спросил он. — Та, что с огнём?
Китнисс присела рядом. Камера подползла ближе.
— Правда, — сказала она тихо. — А ты — тот, кто выжил. Это важнее.
Мальчик не улыбнулся, но что-то в его лице изменилось — будто внутри зажёгся маленький огонь.
— Можно ещё раз… — осторожно вмешался оператор, когда женщина разрыдалась у Китнисс на груди. — Фразу про «они так всегда не смогут». Я не уверен, что взял звук.
Пит шагнул вперёд, закрыв линию.
— Нет. У вас уже есть достаточно.
Оператор встретился с ним взглядом и отступил. В этом взгляде не было угрозы, но и места для торга не было тоже.
И тут в ухе треснуло:
— Пит, — голос Лин, приглушённый. — Странный трафик. Короткие пакеты на частотах миротворцев. Без позывных.
— Где?
— Точно не скажу. Похоже на подготовительные коды. Типовые для воздушных операций.
Где-то снаружи протянулся глухой вой сирены — неполный, прерывающийся.
***
Сирена прокатилась по залу. Люди подняли головы: кто-то вскинулся, кто-то вжался в матрас, кто-то замер.
Пит почувствовал, как всё внутри выстраивается в одну прямую.
— Лин, подтверждение.
— Код «семь-два». В их таблицах это заход на удар по площади. Не патруль.
Не патруль. Бомбардировка.
— «Феникс», — сказал он на общий канал. — План «Отход один». Нова, Рейк — готовьте внешнее кольцо. Лин — гони тех, кто может ходить, к восточному выходу. Джоанна…
— Я знаю. Держать её за шкирку.
— Пит… — начала Китнисс.
Над потолком прошёл первый гул. Низкий, тяжёлый — будто кто-то катил по небу огромный камень.
Первые взрывы легли не по госпиталю — дальше, для пристрелки. Стены дрогнули, осыпалась штукатурка, из соседнего ряда сорвался крик.
Китнисс повернулась на крик.
— Они целятся сюда.
Пит положил ладонь ей на плечо. Она дёрнулась.
— Я не оставлю их.
— Ты не прикроешь их собой. Но если погибнешь здесь — они умрут зря.
Джоанна шагнула ближе, взяла Китнисс за второе плечо. Голос жёсткий, без насмешки:
— У нас над головой ховеркрафты с бомбами. Я люблю драму, но не в формате «символ размазали по стене».
Ещё один гул — ближе. В воздухе запахло озоном.
В наушнике зашипел Плутарх:
— Выведите её на открытую площадку с видом на небо, если будет возможность… Нам нужно…
Пит выключил связь.
— Наверх. Сейчас.
***
Лестница на крышу была узкой, металлической. Сирена, взрывы, крики снизу — всё сливалось в один звенящий фон.
Дверь на крышу поддалась с третьего рывка. В лицо ударил ветер — дымный, пахнущий горящей резиной.
Небо было низким и грязным. На его фоне чёрными силуэтами ходили ховеркрафты Капитолия — металлические насекомые с пузатыми брюхами подвесок.
Ближайший уже заходил на снижение. Линия была очевидна: на госпиталь.
Первый взрыв лёг по дальнему краю здания. Вспышка, глухой удар, столб дыма.
Китнисс прижалась к парапету. Лук оказался у неё в руках так, будто всегда там и был.
Пит видел, как меняется её лицо. Страх уходил, уступая место чему-то другому — холодному, сосредоточенному.
Следующий ховеркрафт шёл ниже, сбоку. Траектория — идеальная для сброса.
Она натянула тетиву. Стрела — тяжёлая, с бронебойным наконечником и зарядом в хвостовике. Специальная, из арсенала Тринадцатого.
Ветер бил в лицо, дым лез в глаза. Она выждала долю секунды, поймала движение машины.
Выстрел.
Стрела ушла вверх. Пит уловил траекторию по короткому блеску. Попала — в сочленение между корпусом и двигательной гондолой.
Ховеркрафт дёрнулся. Вспыхнула подвеска, посыпались искры. Машина завалилась набок и скрылась в дыму, оставляя чёрный шлейф.
Китнисс не успела выдохнуть — второй силуэт уже резал небо.
— Ещё, — коротко сказала она себе.
Второй выстрел — почти без прицеливания: по звуку, по интуиции. Стрела вошла под брюхо. Взрыв вышел не ярким, но достаточным: ховеркрафт сбился с курса и ушёл, не добравшись до госпиталя.
Камера ловила всё.
Китнисс позволила себе выдохнуть. Рука, сжимавшая лук, дрогнула. Она подняла голову — сквозь дым, прямо туда, где за горизонтом сидел Капитолий.
— Твари, — сказала она. — Если мы сгорим — вы сгорите вместе с нами.
Не лозунг. Проклятие. Сырое и настоящее, со слезами на глазах.
Оператор выдохнул:
— Есть…
Пит смотрел на неё и чувствовал не гордость — понимание. Этот момент уже не принадлежит им. Его порежут, обрамят музыкой, пустят по каналам. Но в основе останется то, что прозвучало сейчас.
***
Воздух стал тяжелее. Огонь усилился: теперь били не только по госпиталю, но и по улицам вокруг.
— Вниз, — сказал Пит. — Сейчас.
Они рванули к люку. Где-то сверху прошёл ещё один залп.
В общий канал посыпались голоса:
— …южное крыло почти сложилось…
— …периметр держится, но недолго…
Пит отсёк лишнее:
— «Феникс», переходим к «Отходу два». Нова, Рейк — собирайте тех, кто может двигаться. Лин — помехи по максимуму. Мне нужно, чтобы их наведение на пару минут ослепло.
— Принято, — ответила Лин. В голосе — знакомая сухая жёсткость.
Китнисс шла рядом. Лук на плече — руки нужны были для другого: оттащить, поддержать, прижать к стене того, кто в панике рванул не туда.
— Шевелитесь! — рявкнула Джоанна в главном зале. — Кто не может бежать — орите. Кто может — тащите тех, кто не может!
У бокового выхода Пит увидел Нову и Рейка. Нова тащила на плече раненого, второй рукой прикрывая голову от штукатурки. Лицо — спокойное, собранное. Она уже бывала в местах, где всё горит.
Рейк нёс носилки и одновременно смотрел в небо. Руки тряслись, но он не останавливался.
— Ремень, — коротко бросил ему Пит, указывая на болтающийся карабин.
Рейк подтянул. Кивнул. Не споря, не оправдываясь. Просто сделал.
Растёт, — отметил Пит.
Ховеркрафт Гейла уже ждал, двигатели выли, поднимая пыль и пепел.
Лин стояла с планшетом, пальцы бежали по экрану. Над ними что-то вспыхнуло — невидимая сетка перекосилась.
— Помехи пошли. Пара минут плохого наведения.
— Этого хватит. Уходим. Гейл — поднимай.
Рампа поползла вверх. Снаружи остались дым, госпиталь, люди.
Ховеркрафт оторвался от земли.
Никто не кричал «ура». Сначала просто тяжело дышали. Потом кто-то всхлипнул. Потом кто-то рассмеялся — нервно, на выдохе.
Гейл вёл машину молча, вцепившись в штурвал. Пит видел его лицо в отражении приборной панели — напряжённое, бледное. Он тоже знал людей там, внизу. Восьмой был соседом Двенадцатого.
***
Монтажная в Тринадцатом. Слишком много экранов, слишком мало воздуха. Здесь войну пережёвывали в короткие ролики.
На одном из экранов крутили то, что сняли в госпитале. Без звука.
Пит стоял у стены и смотрел, как сегодняшняя кровь превращается в «материал».
Кадры сменяли друг друга: Китнисс входит; руки тянутся к ней; она поправляет одеяло мальчику; затем — первый взрыв; крыша; ховеркрафт в небе; стрела; машина, уходящая в дым; и наконец — крупный план её лица на фоне огня.
— Вот она, — сказал рядом Хэймитч. — Та самая сказка, которую будут пересказывать по подвалам.
— Сказка?
— Легенда. Ты же понимаешь, как это будет выглядеть на их экранах. Там нет запаха гари. Нет тел под завалами. Есть девочка с луком и очень красивое проклятие.
Китнисс вошла тихо. Остановилась в паре шагов от экрана и уставилась на себя — на ту, на крыше, в дыму.
Когда кадр дошёл до её фразы, она вздрогнула и отвернулась.
— Это не я. Там, на видео.
Пит подошёл ближе. Встал рядом — не напротив.
— Там то, что им надо увидеть. А остальное знаем мы.
Она подняла на него глаза. В них не было ни благодарности, ни протеста — только тяжёлое понимание.
Мы оба знаем, как это работает. Ты отдаёшь кусок себя — и они делают из него оружие. А потом ты смотришь на это оружие и не узнаёшь собственное лицо.
Где-то сбоку Лин наклонилась к Нове:
— Видела, как на это реагируют по эфиру? Дистрикты кипят. Каналы не успевают глушить.
Ролик докрутили до конца, картинка погасла. Монтажник запустил снова — уже с черновой музыкой, тяжёлой, давящей.
Пит смотрел на экран, но видел другое: мальчика с обожжённой рукой, который спросил «ты правда она?». Женщину, которая плакала у Китнисс на груди. Тела, которые не успели вынести.
Ролик покажут по всему Панему. Люди будут смотреть и верить. Восставать. Умирать.
А они вернутся в столовую, сядут за свой стол, и Джоанна скажет что-нибудь едкое, а Рейк нервно засмеётся, и всё будет как обычно.
До следующего вылета.
Глава 19
Коридор к инженерным мастерским пах иначе, чем жилые уровни: железом, раскалённым пластиком и лёгким озоном. За тяжёлой дверью слышался тонкий нервный гул — не машинный шум, а что-то живое, настороженное.
Китнисс шла рядом, на шаг позади. Лук за её спиной казался частью тела — рукоять торчала из-за плеча, лямка поскрипывала в такт шагам.
— Ты уверен, что ему есть что добавить? — спросила она, кивнув на дверь. — Стрелы и так работают.
— Работают, — согласился Пит. — В госпитале они были очень кстати.
Он остановился у панели. На мгновение задержал ладонь — не от сомнения, по привычке: всё, что открывается, должно открываться в нужный момент.
— Если мы хотим, чтобы ты оставалась наверху и не лезла туда, где я работаю, — он подобрал слово так, чтобы оно не звучало слишком гладко, — при этом оставаясь весомой огневой поддержкой на крайний случай – нам нужны другие инструменты. Тихие. Точные.
И такие, чтобы ты могла защитить себя, когда меня не будет рядом.
— Звучит вдохновляюще, — сухо бросила Китнисс.
Мастерская встретила их островками света: над каждым столом своя лампа, свой маленький день посреди общего полумрака. Повсюду лежали провода, куски брони, разобранные механизмы. На одном столе в ряд были выложены три сломанных прицела — аккуратно, как экспонаты.
Бити сидел в глубине, поджав ногу. Провода тянулись от его кресла к терминалам. Очки сползли на кончик носа, пальцы двигались по воздуху быстрее, чем казалось возможным.
Пит видел его лишь пару раз после Квартальной бойни — мельком, издалека. В коридорах о нём говорили шёпотом, как о человеке, которого лучше не тревожить без причины.
Теперь причина была.
Бити поднял голову ещё до того, как Пит успел заговорить.
— А, — сказал он. —Заходите. Только не наступите на провода — они у меня с характером.
Пит просчитал шаг и перешагнул через пучок кабелей. Китнисс прошла следом, лишь раз задев коленом ящик с инструментами. Металл звякнул и затих.
— Что-то не так с вашими стрелами? — Бити снял очки. — Или, наоборот, слишком так?
Китнисс фыркнула — коротко, без веселья.
— С луком всё в порядке. А вот то, что вы мне дали перед госпиталем... — она чуть наклонилась ближе. — Это сработало. Одна стрела — и ховеркрафт ушёл в сторону. Ещё одна — и второй тоже получилось подбить.
Она запнулась. Ей явно не нравилось признавать, что зависит от чьих-то рук, кроме своих.
— Я не хочу больше летать на задания с ощущением, что у меня в запасе только обычные стрелы и злость.
— То, что вы сделали, дало нам несколько секунд — добавил Пит. — Иногда секунды — это всё, что у нас есть. Мы хотим расширить наши возможности. Но по возможности без фокусов — тихо и предсказуемо.
— То есть вы пришли сказать «спасибо» и попросить ещё? — Бити криво усмехнулся.
— Да, Бити, все так и есть, — ответила Китнисс.
— Ладно. — Бити вздохнул, и в этом вздохе было больше заботы, чем он признал бы вслух. — Говорите, что именно нужно.
Пит выложил на стол простое:
— Стрелы, которые умеют больше, чем просто пробивать чье-то тело. Нам нужно управлять шумом, светом и высотой. И так, чтобы это не превращалось в цирк.
Китнисс скрестила руки, опёрлась о край свободного стола.
— И чтобы они летели как надо. Если стрела ложится в руку чужой по ощущению, я промахнусь. А если промахнусь — кто-то из наших может пострадать.
Бити кивнул серьёзно.
— Важная деталь. Мы и вправду этого не хотим.
Он порылся в ящике и выложил три голых древка без оперения. Хвостовики отличались на ощупь: одно гладкое, второе — с редкими насечками, третье — с кольцевым выступом, который цеплялся за палец.
— По минимуму, — сказал он. — Шум. Вспышка. Трос. Остальное — когда поймёте, что вам это действительно нужно, по факту необходимости.
Пит кивнул. Так и надо.
— Шумовая. — Бити постучал по древку с насечками. — Не взрыв. При ударе — резкий металлический звук, как будто что-то сломалось. Короткий скрежет. На записи камер это будет выглядеть как поломка.
Китнисс взяла древко, прикинула в руке.
— Центр тяжести?
— Смещён вперёд. Сделаю одинаково для всех. Единственное отличие – насечки, они будут разными, чтобы можно было быстро определять где какая.
— Вспышка, — сказал Пит, указав на древко с кольцом.
Бити поморщился.
— Это риск и для союзников тоже. Она слепит всех. Поэтому свет идёт вперёд, веером. Позади — тень. Но конструкция не спасет от случайности, если вдруг оплошаешь. — Он посмотрел на Китнисс поверх очков. — Тебе придётся помнить, куда смотришь сама.
Она встретила его взгляд спокойно.
— Думаю, я справлюсь.
Последнее древко Пит не трогал. Оно лежало как решение, которое не хочется озвучивать раньше времени.
— Трос, — сказал он. — Соединять уровни – и вниз, и вверх. Подтянуться. Перебросить груз. Вытащить человека. И чтобы Китнисс могла сменить позицию без лестницы.
— Я, конечно, не циркачка, — фыркнула она. И тут же, без улыбки: — Но идея мне нравится.
Бити кивнул.
— Трос тонкий, но при этом выдерживающий вес человека. Оплётку сделаем, чтобы не резало ладони. И перчатки. — Он помолчал. — С боекомплектом будет плохо. Это не вам фабрика. Ошибетесь — и останетесь с обычными стрелами.
— Этого достаточно, — сказал Пит.
— Мне нужно несколько часов на первые образцы. Потом — на закрытый полигон, потренируетесь. Вы двое — и никто больше. Чем меньше людей увидят, как вы этим пользуетесь, тем лучше.
***
Полигон был не тем фанерным городком, где Пит гонял добровольцев из «Молота». Здесь было меньше декораций и больше пространства ввысь.
С одной стороны — металлические конструкции: платформы, лестницы, узкие мостки под потолком. С другой — короткий коридорный лабиринт: углы, слепые карманы, обманные двери. Свет скупой, нарочито тусклый.
Воздух пах пылью, резиной и старой гарью.
— Наверх, — сказал Пит.
Китнисс ушла к лестнице. Лук за спиной стукнул в такт шагам — сухо, ритмично.
Пит остался внизу, у входа в лабиринт. На столике лежали три стрелы — уже с оперением. Он взял первую и ощутил шероховатость насечек.
— По насечкам – шумовая, — отозвалась Китнисс сверху. — Чувствую до выстрела, нужно немного практики, чтобы запомнить.
В её голосе мелькнуло что-то похожее на удовлетворение. Она уже приняла это — не как подарок, а как инструмент.
— Начнём с простого, — сказал Пит. — Я иду по маршруту. Ты закрываешь мои слепые зоны.
— И как ты объяснишь мне свои слепые зоны? Таблицей?
— Логикой. Если я поворачиваю направо — справа мой фронт. Слева и сзади — твоя зона.
Он шагнул в коридор. Фанера под ногами отзывалась мягко, с лёгким скрипом. Стены были по-настоящему замызганы — подтёки, следы от старых попаданий.
— Представь, что здесь двое, — продолжил Пит. — Один передо мной, другой — за углом. Твои стрелы должны лететь туда, куда я не смотрю.
Он остановился у поворота.
— И считай, что у меня нет дальнего оружия. Только нож. Всё, что дальше трёх шагов, — твоё.
Сверху скрипнул металл: Китнисс сместила вес.
— Если ты идёшь так медленно, у меня будет слишком много времени на раздумья. Это плохо.
— Ускоримся.
Первый выстрел прозвучал неожиданно, хотя он ждал.
Мягкий свист — и в дальнем конце коридора звякнул металл. Шумовая стрела ударилась о подвешенную пластину. Звук вышел резким, раздражающим — как сорванная крышка, бьющаяся о трубу.
Пит почувствовал, как тело перестраивается автоматически. Кто-то обернулся бы на звук. Шагнул бы туда. В этот момент нож делает своё дело.
— Это был твой левый угол, — сказала Китнисс. — Если бы там стояли, они бы ушли на звук.
— Да.
Он ускорился. Движение стало ближе к тому, что он умел: короткие перебежки, остановки на полшага, собранный корпус. На повороте он чуть изменил угол головы — нащупал брешь в обзоре.
— Сейчас.
Ослепляющая стрела вспыхнула — не в глаза, ниже, по линии пола. Свет ударил веером, и коридор на мгновение стал белым до боли.
Пит моргнул — один раз. Этого хватило, чтобы представить, как чужие глаза превращаются в молочную пустоту.
Сверху Китнисс выдохнула резко.
— Я всё равно чувствую дискомфорт. Даже если она бьёт вперёд. Это... неприятно.
— Неприятно — хорошо. Значит, она не обманывает.
Значит, ты будешь помнить, что это оружие, а не базарные фокусы.
***
Последней отработали стрелу с тросом.
Наконечник вонзился в край платформы. Трос со свистом вышел из корпуса, натянулся. Пит дёрнул — проверяя прочность. Оплётка была шершавой, но кожу не резала.
— Я не циркачка, — повторила Китнисс, когда он предложил ей перебраться на соседнюю платформу.
— Мне нужен способ вытащить тебя оттуда, где тебе нельзя оставаться. И не каждый раз ногами.
Она фыркнула — почти улыбнулась.
— Ладно. Только если упаду — скажешь Бити, что виноват его трос, а не я.
— Договорились.
Она перебралась быстро — быстрее, чем он ожидал. На миг её силуэт завис под потолком в тусклом свете: руки на тросе, тело вывернуто, но под контролем.
Опасно. И почему-то правильно.
Когда она спрыгнула на платформу, пальцы у неё были красные, на коже — тонкие тёмные следы от оплётки.
Она посмотрела вниз, на Пита.
— Значит, я теперь не просто символ.
Это был не вопрос ради вопроса. Скорее — проверка, что же он думает на этот счет.
Пит поднял одну из стрел, провёл пальцем по насечкам.
— Ты и раньше не была «просто символом». Но теперь у нас есть способ, чтобы твоя решимость работала вместе с планом, а не вопреки ему.
Китнисс заметила, как осторожно он подобрал слова при ответе. Она всегда замечала такое.
— Ты поэтому всё это затеял? Чтобы я была полезной?
Пит поднял на неё глаза.
— В первую очередь чтобы ты оставалась жива. А полезность... пусть будет сопутствующим плюсом.
Она молчала — дольше, чем нужно для ответа. Потом кивнула, едва заметно, как кивают тем, кто сказал правду, от которой легче не стало.
— Я не собиралась стоять и смотреть. Даже до этого спец боекомплекта.
— Знаю, — ответил Пит. — Поэтому мне и нужно было сделать так, чтобы ты не бросалась за мной туда, откуда не выберешься.
Где-то сбоку лампа коротко моргнула, и полигон на мгновение погрузился в темноту.
Китнисс подняла лук и повесила за плечо. Значок пересмешницы на груди холодил кожу.
— Значит, буду теперь тебя прикрывать, — сказала она. — Я думаю, ты сможешь это учесть.
Они пошли к выходу. Он — уже прокладывая новые маршруты в голове, с учётом её высоты и её углов.
Она — прислушиваясь к тому, как изменилось ощущение лука за спиной. Не только оружие теперь. Часть крепнущей связи, способ быть ближе к нему даже там, куда он предпочитает идти один.
Глава 20
Ночью арсенал жил по своим законам. Днём он был складом — всё на виду, всё пересчитано. Ночью превращался в мастерскую: вместо шестерёнок — металл и порох, вместо маятника — редкий глухой лязг затвора.
Камеры висели в углах, но свет был приглушен вполовину, и красные точки объективов казались слепыми. Главное всё равно не в железе. Главное — в том, кто его держит.
Пит сидел за длинным столом, где лампа падала сбоку, оставляя половину столешницы в тени. Перед ним — разобранные пистолеты, ножи, горсть патронов, два магазина ровными рядами, тряпка, пропитанная оружейным маслом. Запах въедался в пальцы, в рукава — потом его можно было узнать в общем воздухе Тринадцатого, как отдельную ноту.
Он двигался спокойно и скупо. Шомпол проходил по стволу; палец проверял упор; взгляд отмечал каждую царапину — как факт, не как беду. Завтра рано. Завтра опять будет время, которое не прощает ошибок. Здесь, ночью, можно было сделать всё правильно.
Ритуал. Единственный, который остался от прошлой жизни — той, где руки знали, что делать, без какого-либо мыслительного процесса.
— Люблю смотреть, как ты это делаешь, кексик, — сказала Джоанна.
Она полулежала на соседнем столе, закинув ногу на ногу. Перед ней тоже лежало оружие: укороченный карабин, два крючковатых ножа и чёрная рукоять топорика с выбитой отметиной.
— Так аккуратно, так нежно. Если бы ты с людьми обращался хотя бы вполовину также бережно, все бы давно были счастливы, живы и по домам.
Пит не поднял глаз.
— С людьми сложнее. Они ломаются в неожиданных местах.
— Да ну. А я-то думала, ты как раз мастер именно по этой части.
Она взяла нож и лениво повела по лезвию тряпкой. Движения резкие, короткие, но точные — ни один палец не задел кромку.
— Кстати, — уронила она после паузы, — у нас теперь два вида сверхоружия. Ты — и её лук.
Она сделала вид, что взвешивает мысль на ладони.
— Даже не знаю, что страшнее. Ты хотя бы иногда улыбаешься. Лук — никогда.
Пит едва заметно усмехнулся.
— Лук без человека не стреляет.
— Люди тоже не всегда стреляют. Зато лук не задаёт вопросов и не смотрит так, будто ты только что утопил его котёнка.
***
Из соседней комнаты донёсся смех. Сначала один — прерывистый, с хрипотцой, потом другой, выше. Следом — голос, почти возмущённый:
— Я не храплю. Это двигатель у вас дребезжит.
— Двигатель не кричит «мама» во сне, — уверенно возразил Рейк. — Это точно не он.
— Это не «мама», я просто… — и смех накрыл их снова.
Пит различил Лин: её смех был тише, но живее — она выдавала его порциями, экономно. Они спорили о том, кто громче всех храпит в ховеркрафте, и сам факт такого спора — ночью, под бетонным потолком — казался роскошью.
Они живые, — подумал он. Не функции. Не строчки в списке. Живые люди, которые завтра пойдут за мной в темноту.
— Слышишь? — кивнула Джоанна. — Это твоя стая. Выясняют, кто сильнее мешает тебе спать на вылетах.
Она прищурилась.
— И кто, кстати?
— Я всё равно не сплю.
— Ой, прости, забыла. Наше любимое оружие в отдыхе не нуждается.
Она откинулась назад и посмотрела на него снизу вверх.
— Знаешь, кексик, если тебя когда-нибудь выключат, мы, наверное, даже не сразу заметим, что до этого ты был живой.
Пит на секунду задержал палец на затворе. Не потому что попало по больному — к её уколам он привык. Потому что в этой фразе была слишком точная нота.
— Заметите, — спокойно сказал он. — Некому будет делать всё тихо и аккуратно.
— Ого. Это почти личное. — Она наклонилась вперёд. — А по поводу сверхоружия… ты же понимаешь: если выбирать, я за тебя. Лук хорош, но разговаривать не умеет.
— Зато стреляет далеко.
— Я тоже, если хорошенько раззадорить, — сказала она так, будто это шутка, а не обещание.
***
Дверь шевельнулась почти неслышно.
Пит заметил тень под порогом раньше, чем повернулась ручка. Движение было аккуратным: человек, который не любит привлекать внимание.
Китнисс появилась в проёме с футляром для лука на плече. Волосы собраны в небрежный хвост; кончик выбился и цеплялся за воротник. В руках — коробка с отметками Бити.
— Хоть бы дверью хлопнула, — беззлобно бросила Джоанна. — А то подумают, что сюда заходят приличные люди.
— Ты просто начни выходить через другую дверь, — спокойно ответила Китнисс. — Тогда и подумают.
Она вошла, поймала взгляд Пита и на секунду задержалась на нём — проверяя: всё ли на месте. Он коротко кивнул. За последние дни это стало их немым ритуалом.
— Бити просил принести использованные наконечники, — сказала она, ставя коробку на стол. — Те, что он дал перед госпиталем, и те, что после. Хочет посмотреть, что с ними стало.
Джоанна приподняла бровь.
— Так вы пришли к нему не потому, что захотелось поиграть в оружейный кружок?
Китнисс не отвела взгляд.
— Мы пришли, потому что его стрелы пригодились. Очень. И если мы всё равно летаем туда, где над нами висят бомбы, мне бы хотелось иметь в запасе не только злость и обычный стальной наконечник.
Пит продолжал держать пистолет, но движения на миг замедлились — не из-за слов, из-за того, как она их выговорила. Без героики. Как сухую необходимость.
— Он дал тебе лишние секунды жизни, — коротко сказал Пит. — Тогда, на крыше. Эти секунды мы и покупаем.
— «Покупаем секунды», — Джоанна усмехнулась мягче обычного. — Сколько стоит секунда? Пачка крупы? Новый бинт?
Китнисс открыла коробку. Внутри лежали наконечники: один с насечками, другой потемневший, третий со следами перегрева; тросовой — с содранной кромкой. Она перекладывала их осторожно.
— Две шумовые. Одна ослепляющая, тренировочная. И тросовая. Трос, кстати, цел. Руки после него… — она посмотрела на свои пальцы, — терпимо.
— Скажи Бити, что его трос мягче, чем выглядит, — хмыкнул Пит. — Ему понравится.
— Скажу. — И добавила, не поднимая глаз: — И что его стрелы не подводят.
Джоанна театрально прикрыла сердце ладонью.
— О, огонёк, ты сейчас почти сказала «спасибо». Ещё чуть-чуть — и я разрыдаюсь от счастья.
***
Китнисс закрыла коробку и машинально коснулась значка пересмешницы на груди — холодный, настоящий.
— Если кто и должен быть на плакатах, — сказала она, — так это те, кто шьёт нам жилеты и чинит связь. Или те, кто вытаскивает раненых. А не мой профиль и дикая птица.
— Птица, значит, — Джоанна медленно повернула голову. — Забавно.
— Этот символ поднимает их на бунт, но не только он. Плакаты не согреют и не накормят, и не дадут лучшей жизни, пока сам не возьмешься.
В голосе не было истерики. Было ровное, усталое знание. Джоанна хмыкнула — и на секунду стала казаться старше, чем обычно кажется тем, кто слышит ее шутки.
— Из трибун мир виден лучше, чем из клетки, огонёк. Но ты права в одном: дым одинаковый и там, и там. Просто на трибунах его показывают красиво.
Она ткнула тряпкой в плечо Пита.
— Скажи что-нибудь умное, кексик. А то я сейчас начну читать мораль.
Пит отложил пистолет и выстроил детали в ряд. Чётко. Тихо.
— Плакаты — не наша работа, — сказал он. — Наша — чтобы мы возвращались живыми.
Он посмотрел на Китнисс.
— Ты наверху, когда надо. Прикрываешь меня. Не споришь с планом.
Потом — на Джоанну.
— Ты рядом, когда надо – и когда не надо, тоже рядом. Не даёшь нам забыть, что мы ещё люди.
Из соседней комнаты донёсся протяжный, нарочито громкий храп — кто-то из троицы изображал «главную угрозу». За ним — дружный рёв «заткнись!» и тихое «это не я».
— Вот видишь, — удовлетворённо кивнула Джоанна. — Все на местах. Ты чистишь оружие, молодёжь выясняет, кто громче, а мы с огоньком тебя делим.
— Я ни с кем его не делю, — спокойно сказала Китнисс. — Я делю с ним вылеты. Остальное — пусть делает, как хочет.
Фраза прозвучала просто — и от этого более весомо.
Джоанна вгляделась пристальнее.
— Ого. Это уже заявка.
Потом усмехнулась и отступила, словно отметила границу.
— Ладно. На сегодня хватит. Не хочу, чтобы наш кексик окончательно зачерствел.
— Почему ты говоришь о нём, как о выпечке? — не удержалась Китнисс.
— Всё лучше, чем как о святыне, — бросила через плечо Джоанна и у двери добавила: — Не засиживайтесь.
Дверь закрылась, оставив запах апельсина и оружейного масла.
***
Голоса в соседней комнате потекли дальше: спор о храпе перетёк в обсуждение того, кто дольше выдержит в ховеркрафте и не заноет. Они смеялись тихо, с оглядкой — будто сама база могла сделать замечание за лишнюю человечность.
Китнисс складывала наконечники обратно. Пальцы двигались уверенно, но медленнее обычного. Закрыв крышку, она постояла секунду, не убирая рук.
— Она правда думает, что… — начала Китнисс негромко, не глядя на Пита. — Что тебя нужно делить?
Пит посмотрел на её профиль — линия скулы, чуть сжатые губы.
— Думаю, она просто переводит всё в шутку. Иначе будет слишком больно.
— Ей?
Пит чуть выдохнул.
— Всем. Включая тебя.
Он вытер руки чистой тряпкой.
— У нас нет времени, чтобы делить друг друга. Его едва хватает, чтобы делить задачи.
Китнисс подняла взгляд. В нём не было обиды — скорее проверка: «ты опять прячешься за рациональным?»
— Тогда не распадайся, — сказала она тихо. — Мы привыкли, что ты один. Но теперь ты не один.
Она коснулась пальцами рукава его куртки — еле-еле, как проверяют ткань на прочность, — и тут же убрала руку.
— Я отнесу это Бити. Пусть порадуется: его работа пережила ещё один день.
— Пусть сделает ещё, — сказал Пит.
Китнисс кивнула, забрала коробку и лук, и вышла. Её шаги отсчитывали расстояние по коридору, пока не растворились в общем шуме базы.
***
Каюта встретила его знакомым полумраком: узкая койка, металлический шкаф, стол, который упорно не становился «письменным».
На столе лежали три предмета.
Чёрный коммуникатор — ближе к краю, напоминание: даже сон теперь по расписанию. Рядом — значок пересмешницы, снятый и положенный лицом вверх. Свет цеплялся за золотые контуры, превращая птицу то в огонь, то в кусок металла.
А между ними — мелочь, которую он не оставлял сам. Апельсиновая корка, свёрнутая в тугую спираль. Она лежала небрежно, но не случайно — ровно посередине, как знак препинания.
Пит на секунду задержал взгляд.
Джоанна, конечно.
В Тринадцатом двери закрывались, но никогда по-настоящему не запирались. Всегда оставалась возможность просочиться — для воздуха, для приказов, для чужих рук. Для шуток, которые проще оставить на столе, чем сказать вслух.
Он взял корку, повертел между пальцами. Запах ударил резко, кисло-сладкий — живой. На одном краю остался след зуба — слишком аккуратный, чтобы быть случайным.
Её способ сказать: «Я была здесь. Я думала о тебе. Не благодари.»
Пит положил корку обратно — чуть ближе к краю, но всё равно между коммуникатором и значком. Пусть лежит.
Он сел на край койки, упёрся локтями в колени и на миг позволил себе просто посидеть.
Тишина здесь была не пустой. В ней держались гул вентиляции, отдалённый смех, запах оружейного масла на пальцах и память о том, как щёлкает тетива — где-то наверху, в руках, которые учились быть не только символом.
Коммуникатор молчал. Птица на значке блестела холодно. Апельсиновая корка лежала между ними — напоминание: кто-то рядом всё ещё смеётся и ест апельсины.
*** У автора есть бусти, https://boosty.to/stonegriffin - там уже доступна вся книга. Это никак не коснется вас здесь - я слово свое держу (уже не первую книгу, между прочим), обновления будут регулярными, книга будет выложена полностью. Всем добра, и пусть удача всегда будет с вами : )
