Часть 11 (Главы 51-55)
16 мая 2026 г., 07:20
Глава 51
Пит не шевелился. Он продолжал держать цель, но его палец не лежал на спусковом крючке. Патовая ситуация, где любая ошибка означала конец света. Командир, почуяв свое мимолетное преимущество, впервые за всё время схватки улыбнулся — торжествующе и зло.
— Видишь, мальчик? Даже тебе не под силу...
Резкий свист разорвал тишину. Китнисс замерла в дверном проеме, тетива её лука еще вибрировала после спуска. Дистанция в тридцать метров, движущаяся цель, рука, занесенная над кнопкой апокалипсиса — для нее этого было достаточно. Бронебойная стрела, последняя в колчане, прошила запястье командира насквозь, намертво пригвоздив его конечность к панели управления.
Зал наполнил истошный, почти звериный крик. Обливаясь кровью, командир в отчаянии рванулся, пытаясь дотянуться до заветного сенсора свободной рукой, но Пит уже был рядом. Короткий удар в горло оборвал крик, а следующий — в висок — заставил врага обмякнуть. Тело командира повисло на собственной руке, удерживаемое лишь стальным древком стрелы.
Пит обернулся к последнему защитнику. Пятнадцатый гвардеец, бледный юноша с лихорадочно расширенными зрачками, продолжал сжимать автомат. Его палец судорожно давил на спусковой крючок, но предохранитель или парализующий страх не давали оружию заговорить.
Мгновение — и автомат с грохотом полетел на пол. Руки парня взметнулись вверх.
— Сдаюсь! — выкрикнул он сорвавшимся на фальцет голосом. — Пощадите! Не убивайте!
Пит смотрел на него. Перед ним был не матерый фанатик, а обычный призывник, которому едва исполнилось двадцать — мальчишка, по иронии судьбы оказавшийся в эпицентре финала.
— На пол. Лицом вниз. Руки за голову.
Парень рухнул так поспешно, что чувствительно ударился лицом о бетон. Он лежал, содрогаясь от беззвучных рыданий, а Пит уже потерял к нему интерес.
Сорок семь секунд. Четырнадцать мертвецов. Один пленник и один пригвожденный к консоли офицер в глубоком беспамятстве.
Пит стоял в центре зала. Его дыхание оставалось пугающе ровным, а пульс едва достигал шестидесяти двух ударов в минуту — абсолютный, ледяной контроль. Лишь чужая кровь на дорогом костюме и ладонях напоминала о том, что произошло. Перед ним мерцал багровым огнем терминал «Судного дня», требуя биометрических данных для отмены протокола.
— Бэйтс, — позвал Пит.
— Гейл уже доставил его в сектор, — ответила Китнисс, подходя ближе. — Будут здесь через пять минут.
Пит кивнул, бросив короткий взгляд на стонущего командира, который начал медленно приходить в сознание.
— Оставим его для трибунала?
— Нет, — Пит резким движением вырвал стрелу из запястья офицера. Тот захлебнулся воплем, который Пит тут же оборвал очередным точным ударом. — Он слишком предан идее и знает больше, чем безопасно для новой власти.
Джоанна, окинув взглядом побоище, подошла к пульту.
— Сорок семь секунд, — произнесла она, сверяясь с внутренним чувством времени.
— Ты вела отсчет?
— Нет, но мои внутренние часы никогда не подводят.
Она коротко и резко рассмеялась — так смеются, когда невидимая пружина внутри наконец ослабевает.
— Ты совершенно безумен, кексик. Тебе это говорили?
— Неоднократно.
Китнисс стояла рядом, не сводя с него глаз. В её взгляде не было ни тени страха или брезгливости перед тем, кто только что хладнокровно уничтожил четырнадцать жизней. Там было лишь глубокое, молчаливое принятие.
— Ты в порядке? — тихо спросила она.
Пит посмотрел ей в глаза — серые, как предрассветное небо.
— Буду. Когда всё это закончится.
Она не отвернулась и не сделала шага назад. Трое выживших среди тел в комнате, ставшей колыбелью и несостоявшимся гробом мира. Они выиграли это сражение.
Прошло пять минут.
Гейл ввел Бэйтса в Комнату 12. Тот едва держался на ногах, но двигался сам, цепляясь за обрывки былого достоинства. Его взгляд скользнул по безжизненным телам, по багровым росчеркам на бетонных стенах и замер на Пите, неподвижно стоявшем в самом центре этой бойни. Бэйтс промолчал. Он лишь коротко, по-деловому кивнул, признавая масштаб проделанной работы.
— Пульт, — произнес Пит, указывая на терминал.
Бэйтс направился к консоли. Каждый шаг был для него испытанием: сломанные ребра, поврежденное колено и последствия трехдневных пыток превращали движение в пытку. Но он дошел. На главном экране по-прежнему пульсировало зловещее предупреждение: «СУДНЫЙ ДЕНЬ — СТАТУС: АКТИВЕН».
Он опустил руку на панель сканера. Искалеченные пальцы легли неловко, под неестественным углом, но сенсор послушно отозвался. По стеклу пробежала изумрудная полоса. Затем Бэйтс наклонился к оптическому датчику. Тонкий алый луч скользнул по его заплывшему глазу.
Наступила вязкая, тяжелая тишина. Система обрабатывала данные, решая судьбу Панема. Наконец, вспыхнула вторая зеленая линия.
— Код, — выдохнул Бэйтс.
Пит замер над клавиатурой. Его пальцы, не знающие дрожи, быстро ввели комбинацию: 7–4–2–9. Альфа. Омега. Ввод.
Миг томительного ожидания — один, второй, третий... Экран дрогнул. Агрессивный багровый свет сменился мягким сиянием. «СУДНЫЙ ДЕНЬ — СТАТУС: ДЕАКТИВИРОВАН».
Бэйтс издал долгий, рваный выдох, похожий на всхлип, и бессильно осел на пол, привалившись спиной к консоли. Он прикрыл веки, и на его измученном лице проступило подобие мира.
— Получилось, — прошептал он. — Боже мой... получилось.
Пит коснулся коммуникатора на запястье.
— «Молот», я — «Феникс». Как слышно? Прием.
Сквозь треск статических помех прорвался голос Боггса — напряженный, наэлектризованный ожиданием:
— «Феникс», на связи «Молот». Слушаю тебя.
— Протокол «Судный день» деактивирован. Код подтвержден системой. Угроза устранена. Повторяю: угрозы больше нет. Можете начинать операцию.
Последовала краткая пауза, в которой Пит явственно ощутил коллективный вздох облегчения тысяч людей, спасенных от неминуемой гибели.
— Принято, «Феникс». Объект обезврежен, — голос Боггса мгновенно обрел стальную твердость командира. — Начинаем общий штурм. Пять минут до соприкосновения с периметром. Всем подразделениям — зеленый свет. Пошел!
— Мы на позиции. Выдвигаемся к главной цели.
— Понял тебя. — Боггс на секунду замолчал, и в его тоне промелькнуло нечто человеческое. — Удачи, Пит. Всем вам.
Связь оборвалась.
Минуло тридцать секунд.
А затем раздался звук — далекий, приглушенный толщей бетона и бронированной стали, но отчетливо узнаваемый. Глухой рокот взрыва, следом еще один и еще. Штурм начался.
Цитадель содрогнулась в конвульсиях. С потолка тонкой серой вуалью посыпалась пыль. Лампы мигнули, грозя погрузить всё во тьму, но устояли.
Китнисс подняла взгляд к сводам. Там, над ними, семь тысяч бойцов шли на последний оплот Капитолия. Танки, пехота, авиация — неумолимый вал огня, призванный захлестнуть дворец и похоронить под собой всё, что он олицетворял.
***
— Уходите, — приказал Пит, обращаясь к Гейлу и Лин. — Забирайте Бэйтса. Выводите его через служебный туннель.
Гейл перевел взгляд с него на Китнисс и Джоанну.
— А как же вы?
— Наше дело еще не завершено.
— Пит…
— Это личное, Гейл, — Мелларк посмотрел ему прямо в глаза. — Сноу должен увидеть мое лицо перед тем, как всё закончится. Он должен осознать, что проиграл не армии и не восстанию. Он проиграл мне.
Гейл хранил молчание. Наконец он кивнул — коротко, как человек, который не одобряет услышанное, но понимает его неизбежность.
— Удачи вам.
Он помог Бэйтсу подняться. Тот издал сдавленный стон, но все же выпрямился, тяжело опираясь на плечо Гейла.
— Мелларк, — позвал Бэйтс.
— Слушаю.
— Убей его, — в глазах раненого сверкнул холодный блеск. — За всё, что он сотворил. За каждого из нас. Просто убей его.
Пит промолчал. Он лишь провожал их взглядом, пока две тени не растворились в полумраке коридора. Когда эхо их шагов окончательно затихло, тишина вновь воцарилась в зале. Их осталось трое.
Китнисс подошла к нему и осторожно коснулась его плеча; она почувствовала, как по его телу пробежала едва заметная дрожь.
— Ты справишься? — тихо спросила она.
Пит посмотрел на неё. Он был мертвенно блден, на виске выступила тонкая испарина. Костюм, пропитавшийся чужой кровью, казался липким и тяжелым.
— Сил хватит, чтобы поставить точку.
— Это не тот ответ, который я хотела услышать.
— Это единственный ответ, который я могу тебе дать.
Она не отстранилась. В её серых глазах, подернутых усталостью, всё еще теплился неугасимый огонь.
— Раны?
Пит окинул себя быстрым взглядом.
— Терпимо.
— Пит…
— Китнисс, — он накрыл её ладонь своей. — Я дойду. Я обязан дойти. А когда всё кончится, можешь зашивать меня столько, сколько потребуется. Обещаю.
Она долго всматривалась в его лицо. Наконец на её губах промелькнула едва уловимая тень улыбки.
— Я ловлю тебя на слове.
— Лови.
Джоанна приводила в порядок свое оружие. Она вытирала лезвия топоров методично и сосредоточенно, словно совершала некий ритуал.
— Что со стрелами? — спросила она, не поднимая глаз на Китнисс.
— Осталась одна. Обычная.
— Скудный запас.
— Мне хватит.
Джоанна хмыкнула и привычным движением закрепила топор в петле на поясе.
— Что ж, решено. Идем убивать президента?
Пит посмотрел на нее, заметив, как под курткой тускло блеснули жетоны — Марек, Данна, Хорн. Имена тех, кого она незримо несла на своих плечах сквозь этот ад.
— Идем ставить точку в этой войне, — поправил он.
— Одно и то же, кексик, — отозвалась она с привычной горечью. — Одно и то же.
Они покинули Сектор 12, оставляя позади то, что еще недавно было людьми. Четырнадцать бездыханных тел. Юный пленный, что все еще содрогался от беззвучных рыданий на холодном полу. Командир, пребывающий в беспамятстве с рукой, пригвожденной к металлу консоли.
— Что будет с ними? — Китнисс кивнула в сторону выживших.
— Их найдут, когда штурм завершится, — безучастно ответил Пит. — Если они доживут до этого момента.
— Теперь это их личная забота.
Его слова прозвучали пугающе холодно и жестко, но в них была та честность, которой требовал этот момент.
Они вышли в коридор и направились к лестнице. Вверх, к парадным этажам, к дверям президентского кабинета. К самому Сноу. Дворец содрогался в конвульсиях: взрывы гремели всё ближе и яростнее. Где-то в отдалении уже слышались крики и беспорядочная стрельба — предсмертный хрип рушащегося миропорядка.
А они продолжали свой путь. Трое выживших, связанных кровью и чем-то гораздо более глубоким, чем просто общая цель.
***
Цитадель агонизировала.
Пит ощущал это в каждом звуке: в раскатистых взрывах, подступающих всё ближе, в натужном стоне рушащихся перекрытий где-то в недрах восточного крыла, в хаотичных выстрелах и криках, которые метались эхом по бесконечным анфиладам. Империя, возводившаяся три четверти века, рассыпалась в прах за считаные часы.
Он уверенно вел группу по узкой технической лестнице — той, что предназначалась для прислуги. Парадные марши давно превратились в бойни, здесь же пока царила зловещая, зыбкая тишина.
Первый этаж встретил их помпезной роскошью, тронутой дыханием смерти. Просторный коридор с мраморным полом и хрустальными люстрами теперь был усыпан сверкающим крошевом. Одна из тяжелых люстр, сорванная с потолка близким ударом, лежала на полу, и осколки хрусталя жалобно стонали под их подошвами.
Из-за поворота выскочил слуга в накрахмаленной ливрее. Его безумные от ужаса глаза расширились еще сильнее при виде незваных гостей. Не дожидаясь реакции, он бросился наутек и скрылся за очередным поворотом. Его не преследовали — это был не враг, а лишь очередная жертва, пытающаяся спастись из рушащегося мира.
Дальше.
Троица охранников вынырнула из-за угла внезапно. Они не были готовы к схватке: судя по лихорадочному бегу, они либо искали путь к спасению, либо пытались занять позиции. Увидев Пита, они замерли на ту самую роковую секунду, когда решается участь живых.
Первый едва успел коснуться кобуры, как нож Джоанны вонзился ему в горло. Пит уже был в движении: два стремительных шага, сокрушительный удар в висок второму и захват его обмякшего тела, которое он тут же использовал как таран против третьего. Оба охранника повалились наземь; Пит довершил начатое короткими, выверенными движениями.
Три секунды. Три неподвижных тела.
— Не сбавлять темп, — бросил он.
Дальше.
Путь к верхним ярусам лежал через парадную лестницу — служебные проходы оказались завалены обломками. На широкой площадке замерли двое гвардейцев; заметив движение, они вскинули винтовки.
Китнисс действовала мгновенно. Изгиб лука взметнулся вверх, тетива коснулась щеки. Единственная оставшаяся стрела покинула ложе.
Она прошила горло первого бойца и глубоко вошла в грудь второму — они стояли на одной линии огня и пали одновременно, словно связанные одной невидимой нитью.
Две жизни. Одна стрела.
— Последняя, — выдохнула Китнисс, вырывая ее из плоти. Наконечник погнулся, древко пропиталось багрянцем, но сталь всё еще была способна убивать.
Дальше.
Второй этаж встретил их подлинным безумием.
Коридоры захлестнул хаос. Обезумевшая толпа — чиновники, секретари, вышколенные слуги — металась в поисках спасения. Кто-то лихорадочно тащил раздутые чемоданы, кто-то прижимал к груди кипы документов, ставших в одночасье бесполезной бумагой. Женщина в атласном платье, не замечая ничего вокруг, рыдала, вцепившись в шкатулку с драгоценностями. В этом водовороте паники никто не обращал внимания на троих призраков, покрытых копотью и кровью.
Пит шел сквозь эту толпу, словно раскаленный клинок сквозь масло. Люди инстинктивно расступались перед ним, гонимые первобытным чувством: от этого человека исходила аура такой ледяной решимости, что она перекрывала даже страх перед взрывами.
Он узнавал эти стены. Вот дверь, за которой его томили три часа перед вторым сеансом ментального насилия; он помнил каждый звук, долетавший тогда из пыточной. Вот поворот, где его предательски подвели ноги, а охранник ударом кованого сапога в ребра заставил его подняться. Каждый шаг вскрывал старое воспоминание, каждая дверь отзывалась фантомной болью. Но он не замедлял ход.
В боковом коридоре замер офицер. Пит заметил его лишь краем глаза: седой мужчина в безупречной парадной форме стоял у стены, уставившись в пустоту остекленевшим взглядом. Медленно, почти торжественно он поднял пистолет.
Дуло коснулось виска. Короткий хлопок — и тело сползло по белой штукатурке, оставляя за собой неровный багровый след. Они прошли мимо, не сбавляя шага.
— Крыса, — бросила Джоанна. В её голосе не было злобы, лишь сухое установление факта.
— Или человек, который слишком хорошо знал, что его ждет впереди, — отозвалась Китнисс.
— Одно и то же, — отрезала Джоанна.
Может, так оно и было. А может, и нет. Сейчас это не имело значения.
Президентское крыло встретило их внезапной, оглушительной тишиной. Суета и вопли беглецов остались позади; сюда никто не стремился, ибо отсюда не было иного пути, кроме как к одной единственной двери.
Потолки взмывали вверх на добрых шесть метров, подавляя своим величием. Позолота, вычурная лепнина, холодный блеск хрусталя — всё здесь дышало имперским пафосом. Стены украшали монументальные полотна: полыхающие Дистрикты, коленопреклоненные жнецы и триумфальный Капитолий, возвышающийся над телами врагов. Это была история, написанная победителями. И Пит знал: очень скоро её начнут переписывать заново.
В конце галереи высилась дверь — монументальное творение из резного дерева и бронзы, испещренное символами власти. Над притолокой раскинул крылья капитолийский орел, а косяки обвивали искусно вырезанные розы — стилизованные, холодные, вечно цветущие.
Святая святых. Кабинет президента. Пит замер в десяти шагах, глядя на свою цель.
— Вот и всё, — произнес он.
Китнисс встала плечом к плечу с ним. Её взгляд был прикован к двери — к распростертым крыльям орла и изгибам роз, к камню и бронзе, за которыми скрывалась сама суть Капитолия.
— Вместе? — тихо спросила она.
— Вместе.
Джоанна заняла позицию с другого фланга. Она перехватила топор поудобнее, готовая в любую секунду отправить сталь в полет.
— Если он там… каков наш план?
Пит не ответил сразу. Он вглядывался в искусную резьбу, в символы власти, которые на протяжении семидесяти пяти лет парализовали Панем ужасом. За этой преградой ждал человек, превративший его жизнь в пепел. Тот, кто методично ломал его разум, выжигая личность, чтобы превратить в послушное оружие против единственной, кого он любил. Там, внутри, были все ответы — или пустота, которая их заменит. Там был долгожданный предел.
— Просто покончим с этим, — отрезал он.
Он сделал последний шаг и коснулся массивной бронзовой ручки — та обожгла ладонь мертвенным холодом. Пит помедлил. Дворец содрогался в конвульсиях: взрывы гремели уже совсем рядом, где-то на нижних ярусах, а грохот рушащихся стен сливался с канонадой штурма. Прежний мир умирал в агонии прямо за их спинами.
Но здесь, у порога, застыла оглушительная тишина. Трое бойцов замерли в мгновении перед решающим прыжком. Китнисс положила ладонь ему на спину — безмолвный жест, красноречивее любых клятв: «Я здесь. Я рядом до самого конца». С другой стороны он чувствовал тяжелое, сосредоточенное присутствие Джоанны. Трое людей, сплавленных воедино кровью, невыносимой болью и той странной, изломанной любовью, которая выжила вопреки всему.
Пит толкнул дверь.
Изнутри хлынул мягкий золотистый свет. По всему кабинету горели десятки свечей, их пламя подрагивало от сквозняков. Громадные панорамные окна открывали вид на агонизирующий город: багровое зарево пожаров, ослепительные вспышки разрывов и густой дым, окончательно стерший звезды с небосклона.
И запах. Розы.
Тяжелый, приторный, удушающий аромат, который Пит знал до последнего оттенка. Запах, ставший лейтмотивом его самых страшных кошмаров. Кабинет поражал своим имперским размахом: уходящие под потолок стеллажи, бесценные полотна, ковры, чья стоимость превышала годовой доход всего двенадцатого дистрикта.
В самом центре, за массивным столом из черного дерева, стояло кресло. В кресле сидел Сноу.
Он не пошевелился. Не сделал попытки схватиться за оружие и не призвал на помощь верных псов из гвардии. Он просто сидел — немощный старик с печатью бесконечной усталости на лице. В его петлице белел безупречный бутон розы.
Сноу смотрел на них. На Пита — с тенью холодного любопытства. На Китнисс — с чем-то, отдаленно напоминающим уважение. На Джоанну — с полным, ледяным безразличием.
— А-а, — прохрипел он. Его голос был тихим и надтреснутым, но пугающе спокойным. — Наконец-то. Он сделал паузу, смакуя момент. — Я заждался вас.
Пит замер на пороге. Его рука покоилась на рукояти пистолета, но палец пока не касался спуска. Сноу небрежным, почти гостеприимным жестом указал на свободные кресла.
— Проходите. Нам стоит поговорить, — он улыбнулся, и эта улыбка, тонкая и лишенная тепла, была похожа на разрез скальпеля. — Перед тем, как занавес опустится.
Они вошли внутрь. Дверь за их спинами закрылась с тихим, окончательным щелчком.
Глава 52
***
Кабинет поражал своими масштабами.
Пит вошел первым, вскинув пистолет; его взгляд методично сканировал каждый угол, вычисляя засаду. Но угрозы не было — лишь пугающее величие пустого пространства. Пятиметровые потолки давили сверху, а в панорамных окнах во всю стену полыхал Капитолий. Оранжевое и черное зарево металось по стенам, словно живое, дышащее существо.
И запах. Повсюду были розы. В вазах на массивном столе, на книжных полках, в тяжелых напольных кадках вдоль стен. Белоснежные, пугающе свежие. Их аромат — густой, приторно-сладкий, до тошноты удушающий — ударил в ноздри. Внутри Пита что-то болезненно дернулось. Тело напряглось, узнавая этот запах.
Белые комнаты. Слепящий свет. Голос, неустанно шептавший: «Убей её». Он до боли сжал зубы. Не сейчас. Только не сейчас.
За столом сидел человек. Сноу не сделал попытки встать или потянуться к оружию. Он неподвижно замер в кресле с высокой спинкой, сложив руки на столешнице. Его взгляд был Пит не сразу смог опознать — это было любопытство. Холодное, научное, будто натуралист наблюдал за редким, диковинным насекомым.
— Мистер Мелларк.
Голос звучал негромко, но поразительно отчетливо. Каждый звук был выверен. Даже сейчас, когда его империя рушилась в огне за окнами, Кориолан Сноу вел себя так, словно принимал гостя на светском рауте.
— Я ждал вас. Хотя признаюсь — не ожидал такой стремительности. Мои стратеги отводили вам сорок восемь часов на штурм дворца. Вы уложились в пять.
Пит хранил молчание. Мушка прицела замерла на уровне сердца — в самом центре массы. Одно лишнее движение — и всё закончится. Но Сноу оставался недвижим. Он перевел взгляд на порог, где в дверном проеме возникли Китнисс и Джоанна. Лук в руках одной, топор в пальцах другой.
— И мисс Эвердин. Мисс Мейсон. — Он едва заметно кивнул каждой, почти галантно. — Полный комплект. Как это романтично.
В уголке его рта проступила капля крови. Совсем немного. Он промокнул её белоснежным платком с вышитой розой и привычным, доведенным до автоматизма жестом убрал его в карман. Болезнь, которую он скрывал десятилетиями, больше не подчинялась его воле.
Китнисс шагнула вперед. Стрела — последняя, погнутая и испачканная чужой кровью — была нацелена в горло тирану.
— Это конец, Сноу. Дворец в кольце. Твоя армия сложила оружие.
— Я в курсе.
Он произнес это буднично. Без горечи, без тени страха. Просто констатация очевидного.
— Я слышу канонаду. Вижу пламя. — Он обвел жестом окно. — Мой Капитолий в огне. Да, это конец. Но вопрос в том — чей именно?
— Твой.
— Мой? — Сноу усмехнулся. Улыбка не коснулась его глаз, лишь обнажила десны, розовые от крови. — Возможно. Но позвольте спросить, раз уж мы собрались столь тесным кругом: что ждет вас после меня?
Джоанна встала рядом с Китнисс. Три стрелка — три вектора смерти. Сноу оказался в центре перекрестья, и он прекрасно это осознавал.
— Свободный Панем, — отрезала она. — Без твоего присутствия.
Сноу рассмеялся. Сухо, с хрипом — легкие начали отказывать, — но совершенно искренне.
— Свободный? О, мисс Мейсон. Неужели вы и впрямь в это верите?
Он поднялся. Медленно, тяжело опираясь на край стола. Изможденный старик в дорогом костюме, который теперь висел на нем мешком — за последние недели он катастрофически исхудал, и ткань больше не могла скрыть его немощи.
— Вы полагаете, Альма Койн подарит вам свободу?
Имя упало в тишину зала, словно камень в глубокий колодец.
— Она — мое зеркальное отражение. — Сноу начал медленно обходить стол. Шаг, еще один. Пит разворачивался вслед за ним, не опуская пистолета. — Просто моложе. И куда голоднее. Я правил Панемом полвека, потому что усвоил простую истину: страх — это и есть порядок. Она правит всего десять лет, но уже пришла к тому же выводу.
— Ты лжешь, — выдохнула Китнисс.
— Возможно. Сноу замер у окна, глядя на агонизирующий город. Свой город. — А возможно — нет.
Он обернулся и посмотрел на Пита — прямо, не отрываясь, взгляд в взгляд.
— Спросите его. Он научился распознавать истину под слоями лжи. Я сам преподал ему этот урок — там, в комнатах, которые вы так старательно обходили стороной.
Пит молчал. Запах роз впивался в сознание, царапая что-то глубоко в затылке. Что-то темное, что очень хотело проснуться.
— Койн уже занята планированием новых Игр.
Слова Сноу прозвучали негромко, почти доверительно, словно он делился сокровенной тайной.
— Для детей Капитолия. Она называет это актом справедливости. Возмездием. «Последняя Жатва» — как это символично, не находитe ли? Двадцать четыре ребенка, обреченных на заклание. — Он сделал паузу, смакуя эффект. — Кажется, этот сценарий нам всем до боли знаком, верно?
Китнисс непроизвольно вздрогнула, Джоанна напряглась всем телом, но Пит, заметив их реакцию лишь краем глаза, продолжал сверлить Сноу ледяным взглядом.
— Довольно.
Его голос был пугающе ровным и бесстрастным — голос, который он отточил за долгие месяцы войны. Голос человека, чей счет убитых уже давно пошел на десятки.
— Хватит речей. Хватит твоих игр.
Пит сделал шаг вперед, сокращая дистанцию. Ствол пистолета замер точно напротив лба Сноу — там, где над переносицей сходились глубокие морщины.
— За каждое твое преступление. За стертые с лица земли дистрикты. За Голодные игры. За каждого ребенка, чью жизнь ты принес в жертву ради своего величия, — его голос оставался твердым, как скала. — И за меня.
Сноу смотрел прямо в дуло, не моргая и не пытаясь отстраниться.
— Неужели ты действительно намерен убить меня, мальчик?
— Да.
— Вот так просто? Без формального суда? Без ослепительного света телекамер? — Тонкая усмешка искривила губы тирана. — Я был уверен, что вы принесли на своих знаменах справедливость. Демократию. Новый, безупречный порядок.
— Я принес тебе конец.
— Что ж… в этом ты, несомненно, преуспел.
Сноу медленно кивнул, словно подтверждая истину, которая была ему известна задолго до этой встречи.
— Тогда позволь мне последнее слово. Традиция ведь предписывает выслушать приговоренного перед казнью?
Пит не опустил оружия. Его палец уже ощущал сопротивление спускового крючка — всего пара килограммов необходимого усилия отделяла Сноу от небытия.
— Говори.
— Пит… — в голосе Китнисс послышалось предостережение. — Пусть скажет.
Сноу улыбнулся — и произнес те самые слова, которые Пит всем сердцем надеялся никогда больше не услышать.
***
Семь слов.
Латынь. Мертвый, древний язык, который Пит никогда не изучал, но знал до последнего звука. Этот шифр впечатали в его сознание там, в стерильной белизне пыточных комнат, под удушающий аромат роз и навязчивый гул мониторов.
«Cerbere, surge et occide omnes proximos».
«Цербер, восстань и истреби всех, кто рядом».
В голове что-то щелкнуло. Не в пространстве кабинета — внутри него самого. Словно сработал старый выключатель. Словно замок, который сопротивлялся восемьдесят девять сеансов кряду, наконец нашел свой ключ — и провернулся.
Мир вокруг застыл.
Звуки реальности мгновенно выцвели. Грохот горящего города, прерывистое дыхание Китнисс за спиной, стук собственного сердца — всё это утонуло в густой вате белого шума, провалилось в небытие. Остался лишь голос.
Это не был голос Сноу. Это был другой голос — тот, что поселился в нем в те страшные недели. Голос алгоритма.
Протокол «Цербер» активирован.Цель: полная зачистка в радиусе десяти метров.Приоритет: немедленная реализация.
Убей.
Тело начало двигаться само по себе. Это не было его решением, не было актом его воли. Чужие, налитые свинцом руки развернули ствол пистолета. Прочь от Сноу. В сторону. Туда, где замерла она.
— Пит?..
Её голос донесся до него словно сквозь толщу воды. Он видел её лицо — четкое, пугающе близкое. Видел, как расширяются её зрачки, как осознание ледяной волной заливает серые глаза.
Черный зев дула смотрел ей прямо в грудь.
УБЕЙ.
Палец уже давил на спусковой крючок. Два килограмма усилия. Доля секунды до выстрела.
УБЕЙ ЕЁ.
[POV: Китнисс]
Она видела, как это произошло — во всех жутких подробностях.
В одно мгновение перед ней стоял Пит. Её Пит. Тот самый человек, который баюкал её после ночных кошмаров и согревал своим теплом. Тот, кто целовал её перед уходом в бой, обещая непременно вернуться. Человек, который сумел пройти сквозь круги ада и каким-то чудом сохранить в себе свет.
А в следующее мгновение — лишь зияющая пустота.
Его глаза остекленели, превратившись в два безжизненных зеркала. Лицо застыло неподвижной маской, из которой стерлось всё человеческое, всё знакомое. Перед ней больше не было Пита — лишь пустая оболочка, идеально отточенное орудие убийства. И черный зев пистолета, нацеленный ей прямо в сердце.
— Пит?.. — позвала она, и её голос дрогнул.
Он не отозвался. Даже не моргнул. Его пальцы уже начали сокращаться на спусковом крючке. Джоанна рванулась было вперед, готовая вмешаться, но Китнисс коротким жестом руки остановила её. Нет. Не таким должен быть финал.
— Пит, это я. Посмотри на меня. Китнисс.
Ответа не последовало. Пустые глаза продолжали смотреть сквозь неё, а палец всё сильнее вдавливал металл крючка. Но выстрела так и не случилось.
Его рука внезапно забилась в конвульсиях. Крупная, яростная дрожь сотрясала всё тело, и ствол пистолета лихорадочно ходил ходуном. Казалось, за контроль над этой плотью ведут смертельную схватку два разных существа.
За своим столом Сноу наблюдал за этой борьбой, и торжествующая улыбка медленно, дюйм за дюймом, сползала с его лица.
[POV: Пит — внутри]
Его поглотила бездна.
Он оказался в непроглядной темноте, на самом дне чего-то безымянного и чудовищного. Программа навалилась сверху многотонным прессом, она затапливала его сознание, пытаясь утопить в себе его «я». Голос не просто звучал — он неистово ревел:
УБЕЙ. УБЕЙ. УБЕЙ.
Но он отказывался тонуть.
В этой пустоте его что-то удерживало. Нечто, за что он отчаянно цеплялся все эти долгие месяцы, все восемьдесят девять кругов ада, все те ночи, когда он вскидывался в холодном поту, забыв собственное имя.
Она не враг.
Голос алгоритма возражал ледяным скрежетом: ОНА — ЦЕЛЬ. ЛИКВИДИРОВАТЬ.
Нет. Она — Китнисс.
ЦЕЛЬ. ЛИКВИДИРОВАТЬ. НЕМЕДЛЕННО.
У неё коса на левом плече. От неё пахнет лесом и свободой. Она — не враг.
Образы. Он выхватывал их из хаоса, словно обломки разбитого корабля в бушующем море.
Та пещера. Первые Игры. Она спасала его, когда жизнь по капле уходила вместе с лихорадкой. Тот пляж. Квартальная бойня. Её поцелуй, в котором не было притворства — только горькая, обжигающая правда. Госпиталь в Тринадцатом. Её взгляд, в котором он, вопреки всему, всё еще оставался человеком.
ЛОЖЬ. ВСЁ ЭТО ЛОЖЬ. ОНА — ПЕРЕРОДОК. ОНА…
НЕТ!
Этот крик разорвал всё. Он кричал внутри себя, он кричал каждой клеткой измученного тела, так, что связки грозили лопнуть от напряжения.
Я — Пит Мелларк. Мне двадцать лет. Мой дом — Двенадцатый дистрикт. Мой отец был пекарем, и я помню запах свежего хлеба. Я люблю рисовать. И я люблю её.
Я. ЛЮБЛЮ. ЕЁ.
И я не стану убивать.
[POV: Китнисс]
Тишину кабинета разорвал крик.
Это был нечеловеческий звук — первобытный сплав ярости и невыносимой муки, облеченный в рваный, исступленный вой. Пит судорожно обхватил голову обеими руками; пистолет выскользнул из его пальцев, со звоном ударился о мрамор и отлетел в сторону. Пит рухнул на колени.
Его тело выгибалось в страшных конвульсиях, словно от ударов тока. Крик, перешедший в хрип, казалось, исходил из самых глубин его существа — так звучит человек, который в буквальном смысле разрывает себя на части, чтобы вытравить чужую волю.
Китнисс рванулась к нему.
— Пит! Пит, я здесь!
Она упала на колени рядом и крепко обхватила его лицо ладонями. Его веки лихорадочно дрожали, а по вискам катился пот, смешанный с кровью.
— Ты слышишь меня? Пит, посмотри на меня!
Джоанна замерла рядом, не опуская топора, её взгляд метался от бьющегося в судорогах Пита к застывшему у окна Сноу.
А Сноу… он просто смотрел. Сначала в его глазах вспыхнуло триумфальное торжество, которое быстро сменилось искренним недоумением. А следом пришло нечто, чего Китнисс никогда не надеялась увидеть в этом человеке. Страх.
— Невозможно… — едва слышно прошептал он. — Протокол «Цербер»… абсолютный контроль… он должен был…
Пит распахнул глаза.
Они были пугающими, налитыми кровью — сосуды лопнули от чудовищного напряжения, окрасив белки в розовый цвет. Но это были его глаза. Живые. Человеческие.
Он смотрел на Китнисс, и в этом взгляде было узнавание.
— Ты… — его голос был сорванным и надтреснутым, слова давались с титаническим трудом. — Ты не…
— Я здесь, — она еще сильнее сжала его лицо, пытаясь передать ему всю свою силу. — Я здесь, Пит.
С невероятным усилием, будто его голова весила целую тонну, он перевел взгляд на Сноу.
— Ты больше… не властен… надо мной…
Силы окончательно оставили его. Он повалился вперед, и Китнисс едва успела подхватить его, смягчая падение. Пит обмяк в её руках — тяжелый, опаленный жаром борьбы, потерявший сознание.
Но он жил. Он дышал — тяжело, со свистом и хрипом, но это было дыхание живого человека.
Наступила тишина.
Её нарушало лишь далекое потрескивание огня за окном да тяжелое, неритмичное дыхание Пита. Кориолан Сноу замер у окна, и впервые за всё время их знакомства он выглядел по-настоящему старым. Не грозным тираном, не всемогущим архитектором людских судеб — просто изможденным, смертельно больным стариком, чей последний козырь только что рассыпался в прах.
— Поразительно, — наконец выдохнул он. Его голос звучал почти благоговейно, с оттенком искреннего потрясения. — Он сумел сокрушить программу. Изнутри. Без антидотов, без внешнего вмешательства… ведомый одной лишь волей.
Он медленно покачал головой, словно не верил собственным глазам.
— Я полагал, что это за гранью возможного. Мы испытывали протокол на сотнях субъектов, и никто — абсолютно никто — не смог сопротивляться активации. А он…
— Он не «субъект», — отрезала Китнисс. Её голос был холодным, как лед. — Он человек.
— Да, — Сноу согласно кивнул. — Теперь я это вижу. Мы фатально недооценили… — он замялся, — …любовь. Как это банально. Как возмутительно, невыносимо банально.
Джоанна сделала шаг к нему, крепче перехватив рукоять топора.
— Ты сдохнешь за всё, что с ним сделал.
— Вполне вероятно, — Сноу медленно, демонстративно поднял пустые руки. — Но не здесь. И не от вашей руки.
— Дай мне хоть одну причину, почему я не должна снести тебе голову прямо сейчас, — процедила Джоанна, и лезвие опасно качнулось в сторону его шеи.
— Потому что вам необходим суд.
Сноу говорил ровно и размеренно, словно разъяснял очевидные истины нерадивым ученикам.
— Публичный процесс. На глазах у всего Панема. Народу нужно видеть падение тирана, чтобы ваша победа обрела легитимность. — Его губы искривились в подобии усмешки. — Мертвый Сноу в этом кабинете станет мучеником. Осужденный Сноу в зале суда станет символом вашего триумфа. Убийство в темноте, без свидетелей и камер, просто украдет у вас эту победу.
Джоанна замерла. Острая сталь застыла в дюйме от его горла.
— Он прав.
Это была Китнисс. Она сидела на полу, положив голову Пита себе на колени, и осторожно гладила его взмокшие от пота волосы.
— Будет суд. Открытый. Перед лицом каждого жителя этой страны.
— Китнисс… — в голосе Джоанны послышалось сомнение.
— Я хочу его смерти, — Китнисс подняла взгляд. Её серые глаза были холодны и пусты, как зимнее небо над Двенадцатым дистриктом. — Каждая клетка моего тела жаждет мести. За Прим. За Пита. За каждый наш шрам.
Она сделала короткий вдох, возвращая себе самообладание.
— Но Пит здесь, на полу. И сейчас ему нужна помощь, а не чья-то кровь.
Джоанна долго всматривалась в её лицо, после чего нехотя опустила топор.
— Хорошо. Пусть будет суд, — она обернулась к президенту. — Но если ты попытаешься исчезнуть — я найду тебя. И тогда ни один объектив в мире тебе не поможет.
— Я никуда не уйду, мисс Мейсон. — Сноу улыбнулся, обнажив окрашенные кровью зубы. — Мне некуда идти. И незачем.
Он отошел от окна и опустился в кресло — в свое законное место за столом, в кабинете, который в это мгновение перестал ему принадлежать.
— К тому же, — добавил он с ледяным спокойствием, — на процессе я поведаю много любопытного. О мадам Койн. О её истинных замыслах. О том, какое будущее она уготовила вам после «освобождения».
— Рассказывай, — бросила Китнисс. — Мы будем слушать.
— О, вы будете слушать очень внимательно, — кивнул Сноу. — И тогда вы осознаете: я был лишь меньшим из зол.
Китнисс ничего не ответила. Она склонилась над Питом, прижав ладонь к его груди — сердце под ребрами билось неровно, но уверенно.
— Мы здесь, — прошептала она ему, словно молитву. — Когда ты откроешь глаза — мы будем здесь.
Джоанна подошла и опустилась рядом. Она молча положила руку на плечо Китнисс, предлагая ту скупую, но искреннюю поддержку, на которую была способна.
Снаружи звуки штурма постепенно стихали. Одиночные выстрелы звучали всё реже, а отголоски взрывов уходили вглубь города. Великая война подходила к концу.
Но здесь, в комнате, пропитанной запахом увядающих роз и смерти, всё только начиналось.
Глава 53
Двери с грохотом распахнулись.
В образовавшуюся брешь, подобно хлынувшему потоку, ворвались десятки бойцов Тринадцатого дистрикта. Черная броня, вскинутые винтовки, алые нити лазерных прицелов, заплясавшие по стенам, дорогой мебели и неподвижному лицу Сноу.
— Чисто слева!
— Правый сектор чист!
— Объект захвачен!
Солдаты замерли, оценивая представшую перед ними картину: Сноу в своем кресле с демонстративно поднятыми руками; Пит, лежащий без сознания на коленях Китнисс; и Джоанна, чей топор наконец был опущен.
Командовал группой сержант Коллинз. Китнисс узнала его — они были плечом к плечу на площади всего три дня назад. Три дня, которые сейчас казались тремя столетиями.
— «Феникс»? — Коллинз стремительно сканировал помещение, не опуская автомата. — Доложите статус.
— Президент взят под стражу, — Китнисс кивнула в сторону Сноу. — Под конвой и в камеру. Он должен предстать перед судом живым.
— Живым? — Коллинз перевел взгляд на тирана, затем снова на Китнисс. В его глазах на мгновение отразилось нечто среднее между горьким разочарованием и немым протестом, но дисциплина взяла верх. Он коротко кивнул: — Принято.
Двое гвардейцев приблизились к Сноу. Тот поднялся без посторонней помощи — медленно, сохраняя остатки своего ледяного достоинства, — и протянул руки навстречу металлу.
— Джентльмены, — произнес он с едва уловимой иронией. — Я в вашем полном распоряжении.
Раздался сухой, окончательный щелчок наручников на его исхудавших запястьях.
— Ему требуется срочная помощь. Немедленно.
Китнисс указала на Пита. Её голос звучал ровно и властно — в этот миг она едва узнавала саму себя.
***
Медицинская бригада прибыла почти мгновенно. Носилки, капельницы, кислородная маска — всё пришло в движение с профессиональной точностью.
— Каков анамнез? Что с ним произошло? — спросил один из врачей, нащупывая пульс.
— Хайджекинг, — отозвалась Джоанна. — В действие был приведен финальный протокол. Но он… он сумел подавить его. Сам. Изнутри.
Медик на секунду замер. В его глазах недоумение сменилось чем-то похожим на благоговейный трепет.
— Пересилил прямой приказ?
— Именно так.
Пита подняли на носилки. Действовали бережно, почти трепетно, словно в их руках оказалась самая хрупкая и бесценная реликвия в мире. Китнисс неотступно следовала рядом, не разжимая пальцев, сжимавших его ладонь.
Она не смотрела на Сноу, когда его уводили под конвоем. У неё не было на это ни сил, ни желания. Но она отчетливо слышала его мерные, спокойные шаги и голос, эхом отозвавшийся в коридоре:
— Мы еще встретимся, мисс Эвердин. На процессе. Обещаю, вы узнаете правду. Всю без остатка.
— С нетерпением жду этого момента, — бросила она, не оборачиваясь.
Тяжелая дверь захлопнулась. Эхо шагов Сноу растаяло вдали. Диктатор был низложен.
***
Дворцовые коридоры лежали в руинах.
Китнисс следовала за носилками, безучастно фиксируя взглядом шрамы недавнего сражения. Тела Миротворцев застыли там, где их настигла смерть; под подошвами с сухим надрывным хрустом лопались стреляные гильзы. Стены, некогда безупречные, теперь были испещрены выбоинами от пуль и покрыты жирными потеками копоти.
Но канонада стихла. Бойня подошла к концу.
Бойцы Тринадцатого дистрикта заняли ключевые позиции, взяв под контроль лестничные марши и перекрестки. Уцелевшие Миротворцы рядами сидели на полу, уткнувшись лицами в стены и сцепив руки за головами.
Капитолий пал, теперь уже окончательно.
Китнисс видела лица своих соратников — солдат Тринадцатого и ополченцев из дистриктов. В их глазах читалась запредельная усталость, смешанная с облегчением. У некоторых проскальзывало нечто похожее на радость — робкую и недоверчивую, словно первые бледные лучи солнца после бесконечной полярной ночи.
Она не разделяла их чувств. Внутри нее не осталось ничего, кроме звенящей пустоты и ледяного, тягучего страха за человека, лежащего на носилках.
— «Феникс», я — «Молот».
В наушнике ожил голос Боггса.
— Доложите статус.
— Сноу захвачен, — Китнисс коснулась гарнитуры, механически чеканя слова. — Дворец под нашим контролем. Мелларк ранен, приступаем к эвакуации.
На мгновение связь утонула в помехах. Когда Боггс ответил, в его тоне промелькнуло нечто непривычное — какая-то человеческая нотка, пробившаяся сквозь стальной устав.
— Принято, «Феникс». Беру на себя руководство зачисткой. — Короткая заминка. — Отличная работа.
«Отличная работа».
Китнисс посмотрела на Пита. На его восковое лицо под прозрачным куполом кислородной маски. На его ладонь, которую она продолжала сжимать — холодную и безвольную.
«Отличная работа». Ну разумеется.
Они покинули стены дворца.
Утренний свет полоснул по глазам — слепящий, безжалостный после сумрака подземелий. Китнисс зажмурилась, и на миг мир превратился в белое марево с пульсирующими алыми пятнами.
Затем зрение вернулось.
Площадь перед цитаделью была неузнаваема. Три дня назад здесь царила смерть, а теперь колыхалось море людей. Сотни бойцов, медиков и гражданских заполняли пространство: кто-то сидел на обломках, кто-то рыдал в голос, кто-то просто замер, запрокинув голову к небу, будто пытаясь удостовериться, что оно всё еще существует.
А над всем этим хаосом гордо реяло знамя.
Не флаг Панема. Не золоченый орел Капитолия.
Нечто иное. Алое полотнище с эмблемой Сойки-пересмешницы — символ мятежа. Ветер яростно трепал его края, провозглашая новую эпоху над руинами старой власти.
Война была окончена.
Китнисс остановилась, не сводя глаз с флага. Она честно пыталась выдавить из себя хоть каплю торжества или триумфа, но не находила ничего. Только усталость — бесконечную, выматывающую душу, осевшую в костях и мышцах свинцовой тяжестью.
На плечо легла ладонь Джоанны.
— Эй.
Китнисс обернулась. Джоанна стояла рядом — измазанная сажей и чужой кровью, с темными разливами синяков на скулах. Но она была здесь. Живая.
— Он выкарабкается, — твердо произнесла Джоанна. — Это же Пит. Он всегда находит дорогу назад.
— Знаю.
— Тогда почему у тебя такой вид, будто мы всё проиграли?
Китнисс помедлила, провожая взглядом носилки, которые осторожно грузили в медицинский фургон.
— Потому что я еще не поняла, что именно мы выиграли, — наконец произнесла она. — И какой ценой нам досталась эта «победа».
Джоанна промолчала, лишь понимающе кивнула и крепче сжала её плечо.
— Справедливо. Идем. Поедем вместе с ним.
Они поднялись в машину. Двери захлопнулись с глухим звуком, отсекая шум ликующей площади. Фургон тронулся.
За окном медленно уплывал вдаль Капитолий — растоптанный, объятый пожарами, поверженный. И над всем этим пепелищем трепетал новый флаг, чей цвет пугающе напоминал кровь, пролитую ради того, чтобы он там оказался.
***
Полевой госпиталь разместили в паре кварталов от дворца, в здании, которое в прошлой жизни дышало роскошью. Быть может, это был отель для элиты или центральный банк, но теперь залы заполнили стройные ряды коек и штативы с капельницами, а запах дорогих парфюмов вытеснила едкая смесь антисептика и запекшейся крови.
Пита немедленно определили в отдельный бокс. Китнисс и Джоанна остались в коридоре. Время превратилось в густую патоку; каждый час растягивался до бесконечности, а минуты давили на плечи многотонным грузом. Китнисс сползла по стене и села прямо на пол — стоять не было сил, а думать — желания. Она лишь не сводила глаз с двери, за которой врачи боролись за жизнь самого дорогого ей человека.
Джоанна принесла воду, позже — безвкусный армейский паек, к которому Китнисс даже не прикоснулась. Наконец она просто села рядом, разделяя с ней тишину. Это было правильное, целительное молчание — молчание того, кто прошел через тот же ад.
Спустя три часа дверь отворилась.
На пороге появилась Аврелия — невысокая седовласая женщина с лицом, изборожденным морщинами усталости, и тонкими, уверенными руками хирурга. Китнисс знала её: главный нейрофизиолог Тринадцатого дистрикта, она вела Пита с самого момента его спасения из плена. Никто не знал лабиринты его разума лучше, чем она.
— Мисс Эвердин. Мисс Мейсон.
Китнисс вскочила на ноги, Джоанна поднялась следом.
— Как он?
Аврелия помедлила с ответом. Она медленно, словно через силу, стащила перчатки и устало потерла переносицу.
— Состояние стабильное.
Китнисс судорожно выдохнула. Она и не замечала, что всё это время едва дышала.
— Он будет жить?
— Да, — Аврелия кивнула. — Но мне необходимо объяснить вам, что именно произошло. И к чему нам готовиться дальше.
Она указала на дверь палаты.
— Идемте. Он всё еще без сознания, но вам лучше находиться рядом.
Палата оказалась тесной. Из мебели — лишь койка, заставленная мониторами, и штатив капельницы. Пит лежал неподвижно, пугающе бледный, с тонкими трубками кислородного катетера у носа. Китнисс опустилась на стул подле него и осторожно взяла его за руку. Кожа была холодной, но живой — под ней слабо, но упрямо пульсировала жилка.
Джоанна замерла у окна, скрестив руки на груди. Аврелия осталась стоять в изножье кровати.
— То, что совершил этот юноша, — начала она, подбирая слова с осторожностью ювелира, — выходит за рамки известной нам медицины. Протокол «Цербер» — это терминальная стадия хайджекинга. Абсолютное порабощение. Как только звучит кодовая фраза, личность перестает существовать. Субъект превращается в инструмент. В бездушную машину для убийства.
— Мы видели это, — глухо отозвалась Джоанна. — Он нацелил пистолет прямо в Китнисс.
— Верно. И по всем законам нейробиологии он должен был нажать на спуск, — Аврелия покачала годовой. — Программа не предусматривает выбора. Нейронные связи в его мозгу были буквально переписаны. Импульс идет от команды к действию мгновенно, минуя кору головного мозга и сознание.
— Но выстрела не было.
— Не было, — Аврелия посмотрела на своего пациента, и в её взгляде на миг промелькнуло нечто, похожее на научное благоговение. — Он заблокировал этот импульс. Изнутри. Подавил программу чистой силой воли.
Она замолчала, словно сама еще не до конца верила в сказанное.
— Я занимаюсь нейрологией тридцать лет. Видела сотни жертв хайджекинга. Никто и никогда не мог противостоять активированному протоколу. Теоретически это… невозможно.
— Но Пит смог, — произнесла Китнисс.
— Смог, — подтвердила Аврелия. — И за этот подвиг ему пришлось заплатить свою цену.
— Какую цену?
Голос Джоанны прозвучал резко, словно удар хлыста. Аврелия тяжело вздохнула.
— В тот момент, когда он отринул приказ, в его мозгу развернулось настоящее сражение. Нейронные сети, перекроенные Капитолием, столкнулись с его собственной, истинной личностью. Произошло нечто вроде… колоссального короткого замыкания.
— Что это означает? — Китнисс неосознанно сжала ладонь Пита еще крепче.
— Это означает, что часть поврежденных связей выгорела дотла. Навсегда.
В палате воцарилась тяжелая, осязаемая тишина.
— Хайджекинг? — едва слышно прошептала Китнисс.
— Частично стерт, — Аврелия подошла к монитору, изучая бегущие строки показателей. — Протокол «Цербер» деактивирован. Скорее всего, кодовые фразы больше не имеют над ним власти. Он… обрел свободу, но ценой саморазрушения тех цепей, что держали его в узде.
— Но есть какое-то «но»?
— Мозг — это не машина, — Аврелия обернулась, и в её взгляде Китнисс прочла тревогу. — Нельзя выжечь яд, не задев живую ткань. Будут последствия: глубокие провалы в памяти, возможная трансформация личности. Мы не сможем оценить масштаб потерь, пока он не придет в себя.
Китнисс перевела взгляд на Пита. Сейчас, во сне, его лицо казалось безмятежным, почти таким же, как прежде.
— Когда он очнется?
— Неизвестно, — Аврелия покачала головой. — Это могут быть часы или дни. Разум восстанавливается в собственном, ведомом только ему ритме. Нам остается лишь ждать.
Джоанна подошла ближе и замерла по другую сторону койки, глядя на Пита сверху вниз.
— Он останется собой? — спросила она глухо. — Когда он откроет глаза, узнаем ли мы в нем прежнего Пита?
Аврелия долго хранила молчание, прежде чем ответить.
— Я не знаю, — наконец призналась она. — Говорю вам как врач: я не знаю. Он прошел через испытание, не имеющее аналогов. Сокрушил алгоритм, который считался непобедимым. Его разум перестроился в горниле этой борьбы. Какой формы он стал теперь — покажет лишь время.
Она направилась к выходу, но на самом пороге остановилась.
— Но я скажу вам одно. То, что он нашел в себе силы воспротивиться, когда сопротивление было физически невозможно — это не работа нейронов и не программный сбой. Это его суть. Его воля. Его… — она замялась на мгновение, — …любовь, если угодно. Как бы сентиментально это ни звучало в наших обстоятельствах.
Она приоткрыла дверь.
— Человек, способный на подобное, не исчезает бесследно. Что бы ни сотворила с его памятью война, он всё еще там.
Дверь тихо закрылась, оставив их в полумраке палаты.
Их осталось трое.
Китнисс, Джоанна и Пит, застывший между ними в глубоком сне — в коме, чья длительность могла измеряться часами, а могла растянуться на долгие дни.
За окном просыпался Капитолий. Наступал новый рассвет — первый в истории Панема день без власти Сноу.
Китнисс по-прежнему сжимала ладонь Пита, не в силах разомкнуть пальцев.
— Я буду ждать, — произнесла она в пустоту, обращаясь не то к Джоанне, не то к самой судьбе. — Сколько потребуется, столько и буду ждать.
Джоанна медленно опустилась на край кровати и положила ладонь на ноги Пита поверх одеяла.
— Мы, — негромко поправила она. — Мы будем ждать.
Китнисс подняла на неё взгляд и едва заметно кивнула.
Мы.
Сейчас это слово было единственно верным.
***
Радио пробудилось внезапно.
Динамик в углу палаты — изящный, старой капитолийской работы, с потускневшей позолоченной решеткой — отозвался сухим треском помех. А мгновение спустя пространство заполнил голос. Женский. Знакомый до мельчайших интонаций. Голос Койн.
Китнисс вскинула голову. Джоанна мгновенно подобралась, превратившись в натянутую струну.
— Граждане Панема.
Голос Альмы Койн был безупречно ровным, точно линия горизонта. В нем не слышалось ни ликования, ни триумфа. Только сухие факты, изложенные тоном человека, который воспринимал свою победу как давно предрешенную неизбежность.
— Сегодня, в шесть часов двадцать три минуты утра, силы Сопротивления установили полный контроль над Президентским дворцом. Кориолан Сноу взят под стражу; он ожидает трибунала за преступления против человечества.
Последовала пауза. Короткий шорох — то ли помехи связи, то ли звук перекладываемой бумаги.
— Война окончена.
Три слова, которые должны были перевернуть мир. Китнисс ждала, что в душе шевельнется хоть что-то: запоздалая радость, облегчение, катарсис. Но внутри было мертво и тихо.
— Ввиду чрезвычайного положения, — мерно продолжала Коин, — и необходимости поддержания порядка в этот переходный период, я принимаю на себя полномочия временного президента Панема.
Джоанна издала короткий, едкий смешок.
— «Временного», — эхом отозвалась она. — Ну разумеется.
— В ближайшие дни будет объявлено о формировании Переходного совета. Делегаты от каждого дистрикта примут участие в созидании нового правительства. Нового Панема. Свободного Панема.
Ритм речи Койн оставался неизменным. Она чеканила слова, словно удары метронома.
— Однако прежде чем мы приступим к строительству будущего, мы обязаны подвести черту под прошлым. Суд над Сноу состоится в течение месяца. Он будет публичным. Он будет справедливым. Весь Панем станет свидетелем того, как тиран ответит за свои деяния.
Радио замолкло. Всхлипнули помехи, и на палату вновь опустилась оглушительная тишина.
Глава 54
Джоанна резко поднялась. Она принялась мерить палату шагами — три стремительных шага к стене, три обратно, словно хищник в клетке.
— Игры, — выплюнула она это слово. — Она действительно жаждет Игр. Для капитолийских детей.
Китнисс хранила молчание, не сводя глаз с Пита. Его лицо оставалось пугающе неподвижным, застывшим в неестественном покое.
«Койн уже планирует новые Игры. Справедливость — так она это называет».
Слова Сноу. Те самые слова, произнесенные в кабинете за мгновение до катастрофы. Он не лгал. Он предостерегал их.
— Сноу не лгал, — произнесла Китнисс так тихо, что звук едва коснулся стен.
— Что? — Джоанна замерла на полушаге.
— Там, в кабинете… Он сказал, что Коин готовит Жатву. Я сочла это ложью, последней попыткой посеять между нами вражду.
— А теперь?
Китнисс подняла на неё взгляд, в котором читалась ледяная ясность.
— Теперь я больше в этом не уверена.
Джоанна опустилась на стул. Тяжело, сокрушенно, будто из неё в одночасье выкачали весь воздух.
— «Символические Игры», — с ядом в голосе процитировала она. — «Акт высшей справедливости». Знаешь, как это называется на самом деле?
— Как?
— Месть, — Джоанна произнесла это слово так, словно оно горчило на языке. — Та же бесконечная цепь, только звенья поменялись местами. Дети Капитолия вместо детей дистриктов. Словно эта рокировка способна что-то исправить.
Она замолчала, а затем добавила едва слышно:
— Мы за это проливали кровь? Чтобы просто сменить одних жертв на других?
Китнисс не нашлась с ответом. У неё не было слов, способных оправдать это «новое» будущее.
За окном пробуждался Капитолий. Первый рассвет нового миропорядка. Люди выбирались на улицы — робкие, озираясь по сторонам. Еще вчера здесь властвовала смерть, а сегодня город пестрел новыми флагами и лозунгами. И над всем этим — голос Коин, льющийся из каждого динамика.
Временный президент.
Китнисс невольно вспомнила Сноу. Чуть больше шестидесяти лет назад он тоже начинал как «временный» лидер — устранив всех прочих конкурентов на этот пост. Временные меры, перерастающие в вечность. Чрезвычайные полномочия, ставшие законом. Переходный период длиной в жизнь.
— Ты ей не веришь, — констатировала Джоанна. Это не было вопросом.
— А ты?
Молчание Джоанны было красноречивее любого признания.
— Сейчас это вторично, — наконец произнесла Китнисс. — Сейчас единственное, что имеет значение — это он.
Она кивнула в сторону койки.
— Когда он придет в себя, мы решим, что делать. С Коин, с Играми, со всей этой страной.
— А если он не очнется?
Вопрос повис в воздухе, тяжелый и холодный, как надгробная плита.
— Очнется, — отрезала Китнисс. — Он всегда возвращается.
Джоанна долго и пристально вглядывалась в её лицо.
— Ты действительно в это веришь?
— Я верю в него.
Воцарилось безмолвие.
За окном пульсировал звуками новый мир: в лихорадочный гул толпы вплетались обрывки музыки и победные выкрики. Где-то уже праздновали триумф, где-то в тишине оплакивали павших, а кто-то в растерянности пытался осознать, как жить в этой новой реальности.
В палате же властвовала тишина, нарушаемая лишь мерным гудением мониторов и глубоким, размеренным дыханием Пита.
— Знаешь, что пугает меня сильнее всего? — внезапно спросила Джоанна.
— Что именно?
— То, что Сноу не лгал. — Она горько усмехнулась, и в этой усмешке не было ни капли веселья. — Не во всём, конечно. Но здесь он попал в цель. Коин ничем не лучше его. Просто другая сторона всё той же монеты.
Китнисс сосредоточенно обдумывала это. В её голове эхом отдавались слова Сноу, бесстрастный голос Коин из динамиков и образы капитолийских детей, которых уже обрекли на арену.
— Возможно, — отозвалась она. — А возможно, и нет. Пока нам это доподлинно неизвестно.
— А когда узнаем, может быть уже слишком поздно.
— Может и будет, — Китнисс крепче сжала ладонь Пита. — Но сейчас не время для политики. Сейчас важен только он. Всё остальное — потом.
Джоанна медленно кивнула, принимая этот довод.
— Хорошо, — она откинулась на спинку стула, прикрыв глаза. — Сначала он. А потом — весь мир.
— Вместе.
— Да, — подтвердила Джоанна. — Только вместе.
И они погрузились в ожидание.
***
Время утратило четкие контуры.
Снаружи бушевал триумф: в воздухе дрожали звуки музыки, восторженные вопли и беспорядочная стрельба в небо. Капитолий упоенно праздновал собственное поражение — или, по крайней мере, старательно имитировал радость. В этом хаосе было невозможно разобрать, где заканчивается искреннее облегчение и начинается парализующий страх перед новыми хозяевами жизни.
В палате же властвовала нерушимая тишина, оттеняемая лишь электронным гудением мониторов и мерным, едва слышным дыханием Пита.
Китнисс застыла, словно изваяние. Она по-прежнему сжимала его ладонь — пальцы были прохладными, но живыми. Под кожей бился пульс, ровный и упрямый. Пит был там, в недосягаемой глубине своего сознания, и он медленно находил дорогу назад.
Джоанна принесла кофе — черный, невыносимо горький, в помятой жестяной кружке. Китнисс сделала глоток, обжегшись, и молча поставила кружку на пол.
— Спасибо.
— Пустяки.
Джоанна опустилась рядом — не на стул, а прямо на пол, привалившись спиной к стене и вытянув уставшие ноги. Каждая линия её фигуры кричала о запредельном изнурении. Наступило долгое молчание, лишенное тяжести, — безмолвие двух душ, которым не требуются слова, чтобы разделить общую ношу.
— Я была уверена, что он тебя убьет.
Джоанна произнесла это негромко, не отрывая взгляда от потолка.
— В тот миг, когда Сноу произнес код. Его глаза… они стали пустыми, мертвыми.
Китнисс слишком хорошо помнила прошлый раз, когда протокол сработал. Железная хватка на горле, мучительный дефицит кислорода и ледяной, чужой взгляд Пита за мгновение до того, как его оттащили.
— Я тоже так думала, — отозвалась она.
— Но ты не шелохнулась. Не вскинула лук. Просто стояла и ждала.
— Я не могла поступить иначе.
— Но почему?
Китнисс задумалась, пытаясь нащупать истину. Почему она не защищалась, когда вороненое дуло смотрело ей прямо в сердце?
— Потому что это был он, — наконец выдохнула она. — Несмотря на остекленевший взгляд и палец на спусковом крючке. Это был Пит. И в самой глубине души я знала: он не нажмет на спуск.
— Откуда такая уверенность?
— Не знаю, — Китнисс покачала головой. — Просто знала, и всё.
Джоанна издала короткий, сухой смешок.
— Вера. Любовь. Вся эта высокопарная чепуха, — она помедлила, смягчая тон. — Оказывается, она всё-таки работает.
— Оказывается.
Тишина воцарилась вновь, но на этот раз она была иной — более мягкой, почти теплой.
— Что ждет нас впереди? — тихо спросила Джоанна. Китнисс не сразу уловила масштаб вопроса.
— Ты о Панеме? О режиме Койн?
— Я о нас.
Китнисс перевела взгляд на Пита, затем на Джоанну, а после — на собственные руки. Одна из них покоилась в ладони Пита, другая судорожно сжимала кружку с давно остывшим кофе.
— Я не знаю, — призналась она. — У меня никогда не было… ничего подобного.
— Ни у кого не было, — Джоанна усмехнулась. В этой усмешке не осталось ни яда, ни желчи — лишь сухое признание реальности. — Три надломленных души. И одна из них сейчас по ту сторону сознания.
— Он выбрал меня. Давно. Еще тогда, на первых Играх.
— Я знаю.
— И все же ты здесь.
— Да.
Джоанна не отвела взгляда. Она смотрела прямо и обезоруживающе честно — так, как умела только она.
— Я не пытаюсь его отвоевать, я уже говорила тебе об этом, — отчеканила она. — Если ты опасалась именно этого.
— Нет, я думала совсем о другом.
— О чем же?
Китнисс мучительно подбирала слова. Ей всегда было сложно говорить о сокровенном; чувства казались куда понятнее, пока оставались безымянными.
— Я действительно не хочу, чтобы ты уходила, — выдохнула она наконец. — Я… привыкла. К тебе. К нам троим. Когда ты рядом, эта ноша кажется легче. Не знаю почему.
Джоанна долго хранила молчание.
— Это ненормально, — произнесла она. — То, о чем ты говоришь. Втроем… люди так не живут.
— Ничто из того, что с нами произошло, не вписывается в рамки нормального, — возразила Китнисс. — Игры, бойня, хайджекинг… Мы давно оставили «нормальность» за порогом этой войны.
— Справедливо.
Тишина сделалась напряженной, полной немого ожидания.
— Решение за ним, — отрезала Джоанна. — Когда он очнется. Это его жизнь. Его воля.
— Знаю.
— И если он выберет только тебя — я исчезну. Без лишних слов, без драм и обид. Просто уйду.
— Знаю.
— Но если он захочет… — Джоанна осеклась.
— Если он захочет — ты останешься?
— Да.
Китнисс медленно кивнула, принимая это.
— Хорошо. Значит, подождем. И спросим его самого.
Внезапный звук. Тихий, почти призрачный шорох. Китнисс затаила дыхание. Пит шевельнулся.
Пальцы, которые она согревала в своих ладонях, едва заметно дрогнули. Но для нее это движение было подобно грому.
— Пит? Она склонилась к нему. Джоанна в мгновение ока оказалась по другую сторону койки.
Его губы беззвучно задвигались, словно в попытке договорить неоконченную фразу из сна. Веки мелко подрагивали — он отчаянно пытался разомкнуть их, но силы еще не вернулись.
— Пит, ты слышишь? Ты меня слышишь?
Ответа не последовало, но его пальцы сжались. Слабо, почти невесомо — но это было осознанное пожатие. Он чувствовал ее присутствие, где бы ни блуждало сейчас его сознание.
— Мы здесь, — прошептала Китнисс. — Когда ты вернешься, мы будем здесь.
Джоанна положила свою ладонь поверх их сцепленных рук. Три руки, сплетенные воедино. Как перед тем роковым штурмом. Как всегда, когда решалась их судьба.
— Обе здесь, — добавила она хрипло. — Так что давай, пекарь, хватит прохлаждаться. Там снаружи целый новый мир, и кто-то должен печь в нем хлеб.
Пит не открыл глаз. Еще нет. Но уголки его губ едва заметно дрогнули в подобии улыбки. Он услышал. Он понял. И этого — пока — было более чем достаточно.
***
Освещение переменилось.
Китнисс не уловила мгновения, когда это произошло — время в палате застыло, став густым и тягучим, точно мед. Но в какой-то миг она подняла голову и осознала: за окном занимается утро. Настоящее, первозданное утро, лишенное багрового зарева пожаров и резких всполохов прожекторов. Начинался солнечный день.
Она поднялась. Ноги онемели — сколько она просидела без движения? Часы? Сутки? Первые шаги отозвались тупой болью, но она заставила себя дойти до окна.
Перед ней раскинулся Капитолий.
Город внизу напоминал израненного, но всё еще живого зверя. Кое-где еще курился ленивый дым, уже не пугающий, а скорее декоративный. Городской пейзаж уродовали руины и воронки от взрывов, но величественные башни, шпили и сияющие стеклянные купола уцелели — они пережили эту войну так же, как привыкли переживать всё остальное.
На улицы начали выходить люди.
Это не были солдаты или Миротворцы. Обычные горожане выбирались из своих укрытий, щурясь на непривычно яркий свет и озираясь по сторонам. Они двигались осторожно, недоверчиво, напоминая зверей, впервые покинувших норы после долгой зимы. Кто-то тащил узлы с вещами, куда-то целеустремленно шагая, а кто-то просто замер, не в силах оторвать взгляда от чистого неба.
Это были первые, робкие шаги нового мира.
Китнисс прижалась лбом к стеклу. Его живительная прохлада отрезвляла.
Война закончилась.
Она повторяла эти слова про себя, точно священную мантру. Пыталась заставить себя поверить. Пыталась хоть что-то почувствовать.
Война закончилась. Сноу повержен. Цитадель пала. Мы одержали победу.
Слова казались правильными, но никак не желали складываться в единую картину. Они были похожи на осколки разбитой чаши: каждый фрагмент на месте, но самой чаши больше не существовало.
Торжество не ощущалось как победа.
Слишком велика была цена. Финник — искалеченный, в госпитале через несколько палат. Бесчисленные бойцы, чьи имена уже стерлись из памяти, ставшие прахом и пеплом. Дистрикты, превращенные в выжженную землю. Дети, чьи жизни оборвались, не успев начаться.
И Пит — там, за её спиной, в пограничном состоянии, из которого он мог никогда не вернуться.
Какая же это победа?
Позади послышались тихие шаги. Джоанна поравнялась с ней и тоже уставилась на городской пейзаж.
— Красиво, — произнесла она негромко. — По-своему, в этом хаосе разрушений.
— Да.
— Словно лесное пожарище. Всё кругом черное, мертвое. Но ты кожей чувствуешь, что скоро сквозь пепел пробьется молодая трава.
Китнисс промолчала. В её памяти всплыли леса вокруг Двенадцатого дистрикта. Прим видела, как они полыхали, когда её увозили на ховеркрафте — бескрайнее море огня. Дом, который перестал существовать.
— Что теперь? — спросила Джоанна.
Тот же вопрос терзал Китнисс с самой минуты выхода из дворца.
— Теперь… — Китнисс мучительно подбирала слова. — Суд над Сноу. Формирование правительства. Разборки с Койн и её амбициями. Придется разгребать всё это.
— И символические Игры.
— Да. И это в первую очередь.
Джоанна издала короткий смешок.
— Звучит как обыденный список дел: постирать, погладить, низложить тирана, предотвратить новую резню.
— Что-то в этом роде.
— Ну, по крайней мере, скучать нам не придется.
На губах Китнисс на мгновение промелькнула тень улыбки. Почти настоящей.
— Ты думаешь о доме? — спросила Джоанна.
Вопрос застал Китнисс врасплох.
— О каком доме ты говоришь?
— О любом. О том месте, куда ты направишься, когда всё это кончится. По-настоящему, бесповоротно кончится.
Китнисс задумалась, перебирая в памяти обломки прошлого. Двенадцатый дистрикт превращен в пепелище. Деревня Победителей — лишь ряд пустых глазниц мертвых окон. Тринадцатый — холодный бетонный бункер, залитый бездушным светом ламп. Нигде не осталось ничего, что можно было бы согреть словом «дом».
— Не знаю, — ответила она глухо. — У меня больше нет дома.
— У меня тоже.
Джоанна произнесла это буднично, без тени жалости к себе — просто констатировала факт.
— Седьмой давно перестал быть для меня пристанищем. Там некому меня встречать. Все, кого я когда-то любила, лежат в земле. Сноу позаботился об этом.
Она сделала паузу, глядя в пустоту перед собой.
— А может, в этом есть свой смысл. Нет привязанностей — нет и боли. Ты вольна идти на все четыре стороны.
— Или строить нечто новое.
Джоанна резко повернула голову.
— Строить?
— Дом — это ведь не географическая точка, — Китнисс сама удивилась той ясности, с которой пришли эти слова. — Это люди. Те, кто идет с тобой плечом к плечу.
Она обернулась к койке. Взгляд её смягчился, скользнув по бледному лицу Пита, по его сомкнутым векам и вздымающейся в такт дыханию груди.
— Мой дом — здесь.
Джоанна проследила за её взглядом. Молчание затянулось.
— Возможно, в твоих словах есть правда, — наконец произнесла она. — Возможно, дом — это просто там, где тебя всё еще ждут.
— В таком случае, у тебя он тоже есть.
Джоанна иронично вскинула бровь:
— И где же?
— Тоже здесь, — Китнисс обвела рукой палату, задержав жест на Пите и на себе самой. — С нами. Если ты, конечно, этого хочешь.
Наступила пауза — длинная, густая, почти осязаемая. Джоанна не ответила. Она поспешно отвернулась к окну, но Китнисс успела заметить, как судорожно она сглотнула и как едва заметно дрогнули её плечи.
— Ладно, — выдохнула Джоанна спустя вечность. Её голос звучал хрипло. — Ладно. Поживем — увидим.
Это было согласие. На языке Джоанны Мейсон это было безоговорочное «да».
Они стояли у окна — две женщины, созерцающие рождение нового мира. За их спинами спал Пит. Раненый, но живой. Впереди простиралась пугающая неизвестность: Койн с её опасными амбициями, предстоящий суд и Панем, который предстояло кропотливо собирать из осколков.
Но они были вместе. И это было началом. Не сказочным финалом, не абсолютной победой. Просто — началом новой главы.
***
Китнисс вернулась к постели.
Она опустилась на край койки — туда, где ткань уже протерлась от её бесконечного бдения. Привычным движением, ставшим почти священным ритуалом, она вновь взяла ладонь Пита в свою.
Джоанна осталась у окна. Её взгляд был прикован к городу, к суетящимся внизу людям и к алым флагам, что теперь венчали каждое здание. Полотнища с эмблемой Сойки-пересмешницы гордо развевались на ветру — неоспоримый символ триумфа. Или знак новой диктатуры. Смотря с какой стороны взглянуть.
— Я думаю о прошлом, — негромко произнесла Китнисс, обращаясь скорее к тишине палаты. — О Голодных играх. О Квартальной бойне. О войне.
Джоанна не обернулась, но по её застывшему силуэту было ясно: она ловит каждое слово.
— О том мальчике с хлебом, который спас меня от голодной смерти, когда мне было одиннадцать. Он ведь даже не знал меня тогда. Просто протянул хлеб — и вся моя жизнь потекла по другому руслу.
Китнисс вглядывалась в лицо Пита. Сейчас оно казалось умиротворенным, будто за плотно сомкнутыми веками он видел что-то светлое и доброе.
— И о мужчине, который нашел в себе силы сокрушить программу, только чтобы не причинить мне вреда. Всего несколько часов назад. Я уже потеряла счет времени…
Она крепче сжала его пальцы.
— Один и тот же человек. Несмотря на всё, что они с ним сотворили. Несмотря на тот яд, что они вливали в его разум. Его суть осталась нетронутой. Он остался собой.
В палате слышалось лишь мерное гудение мониторов. Откуда-то издалека доносились отголоски празднества — а может, и новых беспорядков; в этом безумном мире одно было неотделимо от другого.
— Я не знаю, что готовит нам завтрашний день.
Китнисс говорила вслух уже не для себя и не для Джоанны. Она обращалась к нему — к человеку, который, быть может, слышал её сквозь толщу своего забытья.
— Я не знаю, каким станет обновленный Панем. Не знаю, на что решится Коин. И не знаю, сумеем ли мы остановить эту новую резню — эти проклятые «символические Игры» для капитолийских детей.
Она сделала паузу, чувствуя, как внутри нарастает тревога.
— Сноу предостерегал меня. Я отказывалась верить, считая это его последним коварством. Теперь же я ни в чем не уверена.
За окном раздался резкий хлопок. Праздничный фейерверк или случайный выстрел? Грань между ними окончательно стерлась.
Прошел час, а может, и два. Время в стенах палаты текло причудливо: оно то застывало в неподвижности, то неслось вскачь, не оставляя ориентиров.
Джоанна принесла еще кофе. Затем — одеяла, заметив, что Китнисс начала бить мелкая дрожь. В конце концов она просто опустилась рядом и погрузилась в молчание. Порой тишина — это самое ценное, что один человек может подарить другому.
За окном простирался Капитолий. Новый день лениво полз над крышами, заливая улицы бледным, неживым светом зимнего солнца. Это был первый полный день в мире, где больше не было Сноу. Первый день эпохи Койн.
Китнисс невольно вспомнила о Хеймитче. Где он сейчас? Забылся ли в пьяном угаре где-нибудь в темном углу, отмечая триумф? Или так же, как и она, вглядывается в очертания нового мира, задаваясь вопросом: за это ли они проливали кровь?
Она думала о Прим, о матери. Живы ли они? Вести из Тринадцатого доходили лишь жалкими обрывками — Койн железной хваткой держала под контролем все каналы связи. Разумеется, иначе и быть не могло.
Вспомнила о Финнике: он лежал всего в трех палатах отсюда. Без ноги, искалеченный, но живой. С ним была Энни. Хоть один островок света в этом океане мрака.
Думала о Гейле. Он где-то там, в лабиринтах города, координирует зачистку или выполняет иные приказы. Они не проронили ни слова с того момента, как переступили порог дворца. Возможно, их общение на этом и закончится. Некоторые связи обрываются не грохотом взрыва, а удушающей тишиной.
И, конечно, она думала о Пите.
О том, что предстанет перед его взором, когда пелена забвения спадет. Что она сможет ему рассказать? Как найти слова, чтобы объяснить: война официально окончена, но истинный мир так и не наступил? Что Сноу гниет в камере, но его место на троне уже занято Койн. Что их победа подозрительно напоминает поражение.
Пит пошевелился.
Движение было едва уловимым — дрогнули пальцы, чуть качнулась голова. Китнисс замерла, боясь неосторожным вздохом спугнуть это хрупкое возвращение. Его губы шевелились, беззвучно складываясь в слова, которым еще только предстояло родиться.
Она склонилась к самому его лицу, ловя каждое движение. Одно-единственное слово сорвалось с его губ — скорее выдох, чем звук, едва различимый шелест: — …дома…
Китнисс зажмурилась. По щеке скатилась обжигающая капля, и она не сразу осознала, что это слезы.
Дома.
Там, в вязкой черноте своего сна, в глубинах сознания, из которых он мучительно пробивался к свету, он думал о доме.
— Да, — прошептала она в ответ. — Мы найдем дом. Обязательно. Вместе. Я обещаю тебе.
Джоанна подошла ближе и молча положила руку ей на плечо.
— Он что-то произнес?
— Дома. Он сказал: «Дома».
Джоанна промолчала, лишь на мгновение прислонилась головой к её плечу — просто так, чтобы разделить тяжесть момента. Трое выживших. Двое — в реальности, один — на самом её пороге. Но они были едины.
— Он придет в себя, — уверенно произнесла Джоанна. — Совсем скоро. Может, завтра, может, через пару дней. Но он вернется.
— Я знаю. — И тогда мы со всем разберемся. С Койн, с её Играми, со всем этим прогнившим миром.
***
За окном продолжал пробуждаться Капитолий.
Городские улицы наполнялись людьми: одни спешили праздновать падение тирана, другие — укрыться в тенях, надеясь на забвение. Третьи же выходили мстить — за семьдесят пять лет кровавой жатвы Голодных игр, за каждую жизнь, принесенную в жертву арене.
В глубине кабинетов Альма Койн уже диктовала новые приказы. Где-то спешно формировались Трибуналы, а первые жители Капитолия уже замерли у кирпичных стен в ожидании «справедливости» — или того, что новая власть решила так называть.
Война официально завершилась. Но именно сейчас начиналось самое сложное испытание.
Нужно было осознать, ради чего на самом деле проливалась кровь. И, что еще важнее — удержать этот новый мир от превращения в то самое чудовище, против которого они восстали.
Пит не пришел в себя в тот день. И на следующий — тоже.
Глава 55
Капитолий был объят пожаром.
Но то не было буйство стихии — открытое пламя укротили еще три дня назад, когда последние очаги сопротивления миротворцев захлебнулись под натиском повстанческой армии. Капитолий горел иначе: он тлел изнутри, пожираемый невидимым огнем страха и неопределенности. Это ментальное пламя стелилось по улицам и площадям медленнее настоящего пожара, но действовало столь же неумолимо.
Китнисс шла по проспекту Согласия, и город казался ей чужим.
Всего несколько месяцев назад — по ощущениям, целую вечность — она видела этот проспект залитым ослепительным светом, кишащим толпами людей в невероятных нарядах, пьяным от роскоши и чувства безнаказанности. Тогда Капитолий представлялся ей квинтэссенцией всего порочного в этом мире: блестящим, самодовольным и бесконечно жестоким в своем равнодушии.
Теперь лик проспекта исказился.
Витрины магазинов зияли пустотой, но они не были разбиты — их вычистили с пугающей аккуратностью. Повстанцы из беднейших дистриктов, никогда прежде не видевшие подобного изобилия, действовали методично: сначала реквизировали провизию, затем одежду, а после — всё, что представляло хоть какую-то ценность. То была логика голода, помноженная на десятилетия накопленной ненависти.
Фонтан в центре площади — некогда венчанный золотыми русалками и триумфальными струями воды — замер. Кто-то обезглавил статуи, и теперь из изувеченных торсов сиротливо торчали обрубки труб. На постаменте алела надпись, нанесенная размашистыми мазками: «ИГРЫ ОКОНЧЕНЫ».
Китнисс остановилась, всматриваясь в неровные, злые буквы. Их выводил тот, кто слишком долго ждал этого мига.
Игры окончены.
Но так ли это на самом деле?
Она бросила взгляд на свое сопровождение — двоих бойцов Тринадцатого дистрикта, приставленных к ней Койн «в целях безопасности». Официально они защищали Сойку-пересмешницу от возможных приспешников павшего режима. Неофициально — и Китнисс осознавала это всё отчетливее — они надзирали за ней, фиксируя каждый её жест.
Три дня великой победы. Три дня новой эры. И уже — конвой.
Она свернула в боковой переулок, где шрамы войны были менее заметны. Здесь теснились обычные многоэтажки — не дворцы элиты, а жилища тех, кто обеспечивал функционирование капитолийского блеска: поваров, техников, водителей и уборщиков. Эти люди тоже носили кричащие парики и меняли пигментацию кожи, но делали это не от пресыщенности, а ради выживания — так было принято, так было безопаснее.
Теперь эти люди затаились.
Китнисс замечала их в проемах окон — мимолетные тени, судорожно задергиваемые занавески. Она слышала, как обрывались разговоры при её приближении, и кожей чувствовала страх — густой, почти физически ощутимый.
Они боялись её.
Они трепетали перед Сойкой-пересмешницей — символом мятежа, чье лицо теперь взирало на них с каждого агитационного плаката. Ирония судьбы была беспощадной: семьдесят пять лет жители Капитолия рукоплескали, глядя, как дети дистриктов терзают друг друга на арене. Теперь эти дети выросли и пришли за долгами. Аплодисменты смолкли.
Китнисс пыталась нащупать в своей душе верное чувство. Справедливость? Жажда мести?
Нет. Там была лишь пустота.
Резкий, надрывный крик оборвал нить её раздумий.
Впереди, в тени узкого переулка, беснующаяся толпа взяла кого-то в плотное кольцо. Китнисс узнала нашивки Восьмого дистрикта — ткачи и портные, чей дом был практически стерт с лица земли ковровыми бомбардировками. Их было около десяти человек; они били лежащего на земле мужчину — молча, методично, с той ледяной яростью, что копится десятилетиями.
Китнисс сорвалась на бег.
Охранники бросились следом, выкрикивая предостережения, но она не слушала. Расталкивая людей, она ворвалась в круг и перехватила чью-то руку, уже занесенную для очередного удара.
Жертва была стара. Мужчине на вид было за шестьдесят, хотя под коркой крови и грязи возраст угадывался с трудом. На нем висели лохмотья некогда роскошного костюма, теперь превратившегося в бурое от пыли тряпье. Седые волосы, когда-то уложенные в причудливую капитолийскую прическу, позорно торчали в стороны, слипшись от ран. Он даже не пытался защищаться — просто лежал, свернувшись калачиком, и бессильно прикрывал голову ладонями.
— Что вы творите? — голос Китнисс полоснул по воздуху, прозвучав неожиданно властно.
Толпа дрогнула и расступилась, узнавая её лицо. Кто-то поспешно отвел глаза, но другие продолжали смотреть на неё в упор, не скрывая вызова.
— Это распорядитель, — выплюнул один из повстанцев, рослый мужчина, чье лицо было обезображено страшным ожогом. Шрам, багровый след бомбежки, тянулся от самого виска до подбородка. — Шестьдесят седьмые Игры. Моя сестра была там.
Китнисс взглянула на человека у своих ног. Распорядитель. Один из тех архитекторов смерти, кто выстраивал рейтинги на крови, решал, чей уход будет достаточно эффектным для вечернего эфира, и превращал агонию детей в зрелищное шоу.
— Его должен судить закон, — произнесла она.
— Закон? — мужчина с ожогом шагнул к ней. Его голос вибрировал от едва сдерживаемого гнева. — Моей сестре едва исполнилось четырнадцать. Она двое суток умирала в муках от яда, который этот выродок выпустил на арену. А камеры в это время ловили каждый её вздох крупным планом.
Китнисс замерла. Что она могла возразить? Сказать, что ей ведома эта боль? Напомнить, что она сама дважды прошла через ад Арены? Что её собственная сестра уцелела лишь по нелепой случайности, а сама она каждую ночь кричит во сне, видя призраков убитых друзей? Всё это было истиной. И ничто из этого не могло стать оправданием.
— Он заслуживает смерти, — продолжал мужчина, буравя её взглядом. — Но не легкой. Он должен на своей шкуре ощутить то, что чувствовали наши…
— Довольно.
Слова принадлежали одному из её охранников. Молодой боец из Тринадцатого, со стальным взглядом и в безупречно отутюженной форме, выступил вперед.
— Приказ президента Койн предельно ясен: все задержанные передаются в распоряжение Трибунала. Самосуд карается по всей строгости.
Человек со шрамом обернулся к нему с горькой усмешкой:
— Президент Койн? С каких это пор она диктует мне волю?
— С тех самых пор, как мы одержали победу, — боец положил ладонь на кобуру. Жест был скорее предупредительным, чем угрожающим. — Вы сможете выступить свидетелем в суде. Если вина этого человека будет доказана — он понесет наказание. По закону.
— По какому еще закону? По капитолийскому?
— По новому. По тому, который мы пишем прямо сейчас.
Наступило безмолвие. Китнисс наблюдала за толпой, почти физически ощущая, как в сознании людей идет борьба: первобытная ярость столкнулась с осторожностью, а жажда немедленной расправы — со страхом перед новой силой.
Страх взял верх.
Люди начали расходиться — медленно, с явной неохотой, бросая полные ненависти взгляды на распорядителя, всё еще распростертого на мостовой. Мужчина с обожженным лицом уходил последним. Задержавшись на выходе из переулка, он обернулся.
— Сойка, — произнес он негромко, но отчетливо. — Мы поверили тебе. Мы пошли за тобой в это пламя. Не забывай об этом.
Китнисс лишь едва заметно кивнула — слова застряли в горле.
Когда переулок опустел, охранник рывком помог старику подняться. Тот дрожал всем телом; из разбитой губы на пыльные камни мерно капала кровь.
— Благодарю... — прошептал старик, вскинув на Китнисс полные надежды глаза. — Благодарю вас. Я знал, что вы выше этого, что вы не такая, как о вас судачат...
— Помолчи, — оборвал его боец. — Ты следуешь с нами. В Трибунал.
Старик побелел так, словно из него в мгновение ока выкачали всю кровь.
— Но... но ведь она сказала... суд... я надеялся...
— Суд и будет, — охранник с сухим лязгом защелкнул на его тонких запястьях наручники. — Справедливый. Единый для всех.
Китнисс провожала их взглядом, пока фигуры не скрылись за поворотом. «Справедливый суд». Трибунал Койн уже успел прославиться: пятнадцать минут на приговор, отсутствие защиты, решение — окончательное и не подлежащее обжалованию.
Она невольно задалась вопросом: скольким суждено выйти из этих застенков живыми? И если такие счастливцы найдутся — останется ли в них хоть что-то человеческое?
«Игры окончены», — гласила надпись на фонтане. Китнисс медленно брела обратно к госпиталю, охваченная мрачным предчувствием: возможно, старые Игры действительно подошли к концу, но на их месте уже начались новые.
***
Госпитальный корпус обосновался в бывшем административном здании — одном из тех редких строений, что выстояли в пламени штурма невредимыми. Повстанцы заняли его в первые же часы после падения цитадели Сноу: выставили кордоны, развернули медицинское оборудование. Теперь здесь врачевали своих и под строгим надзором содержали тех, кто требовал особого внимания.
Пит Мелларк был как раз таким пациентом, его перевели сюда через некоторое время после того, как его состояние стабилизировалось.
Китнисс преодолела три контрольно-пропускных пункта. Каждый раз она предъявляла пропуск и каждый раз ловила на себе взгляды бойцов: в них смешивались почтение, настороженность и холодное любопытство. Сойка-пересмешница. Символ. Не живой человек, а инструмент большой политики.
Палата Пита находилась в самом конце коридора на четвертом этаже. Личные покои, отдельный пост охраны — распоряжение Альмы Койн было недвусмысленным: «Герой войны заслуживает безупречного ухода». Герой войны. Еще одно клеймо, еще одна роль.
Толкнув дверь, Китнисс увидела Джоанну. Та застыла у постели Пита в той же позе, в какой Китнисс оставила её на рассвете: подтянув ноги к груди и обхватив колени руками. Волосы Джоанны, отросшие за месяцы сражений почти до плеч, выглядели тусклыми и спутанными, а лицо казалось серым от изнеможения.
— Есть перемены? — спросила Китнисс, хотя ответ был очевиден.
Пит лежал безмолвным изваянием — бледный, осунувшийся, с глубокими тенями у глаз. Мониторы у изголовья вели свой монотонный диалог: пульс, давление, ритмы мозга. Врачи твердили, что всё в норме, что физически он невредим. Он просто… медлил с возвращением.
— Всё по-прежнему, — отозвалась Джоанна хриплым голосом. Она часами говорила с ним, когда была уверена, что её никто не слышит. — Заходила Аврелия. Говорит, показатели медленно, но верно растут.
— Когда он очнется?
— Она не берется гадать. Завтра, через неделю или… — Джоанна осеклась, не желая озвучивать худшее.
Китнисс присела на край постели и коснулась руки Пита. Ладонь была теплой, но безвольной — пальцы не дрогнули, не отозвались на её тепло.
Всего три дня назад эти руки сжимали рукоять пистолета. Три дня назад этот человек в одиночку прокладывал путь сквозь президентский дворец, выжигая из своего разума последнюю команду хайджекинга — протокол «Цербер», призванный превратить его в марионетку-убийцу. Он одержал эту победу. И ценой её стала эта тишина.
— Что там, на улицах? — глухо спросила Джоанна.
— Хаос.
— Будь точнее.
Китнисс описала увиденное: опустошенные прилавки, беснующуюся толпу в подворотне и старого распорядителя Игр, чей самосуд прервали одним лишь именем Койн. Она рассказала о том липком страхе, который теперь витал над каждым перекрестком Капитолия.
Джоанна слушала, и её лицо постепенно каменело.
— Самосуд под запретом, — повторила она, когда Китнисс умолкла. — Справедливый суд для каждого. Звучит до тошноты благородно.
— Но?
— Но до меня доходят слухи о Трибунале. — Джоанна поднялась и подошла к окну. За стеклом расстилался унылый внутренний двор: серый бетон, патрули и пара чахлых деревьев, чудом уцелевших среди камня. — Китнисс, они выносят смертные приговоры за хранение капитолийских наград. За работу на чиновников. За любое участие в организации Игр — будь ты хоть трижды простым уборщиком.
— Откуда у тебя такие сведения?
— Я хожу. Слушаю. Наблюдаю, — Джоанна резко обернулась. Её глаза лихорадочно блестели — не от подступающих слёз, а от клокочущей ярости. — Сегодня на рассвете расстреляли шестерых. Среди них была женщина, которая двадцать лет шила костюмы для церемоний открытия. Она просто шила, Китнисс! Не решала судьбы детей, не делала ставок на жизни — она просто создавала эти чертовы платья.
Китнисс прикрыла глаза. Голова шла кругом — от изнурения, от нахлынувшей информации и от липкого предчувствия того, что мир снова летит под откос.
— Коин утверждает, что это издержки переходного периода, — произнесла она. — Что сейчас необходимо навести порядок и покарать виновных, а после...
— А что будет «после»? — оборвала её Джоанна. — Демократические выборы? Свобода? Всеобщее благоденствие? — Она издала сухой, безрадостный смешок. — Я видела подобные сценарии в Седьмом. Знаешь, что случается, когда кто-то получает бразды правления «временно», «до стабилизации обстановки» или «пока не уляжется пыль»?
— И что же?
— Стабилизация не наступает никогда. Пыль не уляжется, пока им это выгодно. Всегда найдется новый враг, очередная угроза или веская причина не выпускать контроль из рук.
Китнисс не нашлась с ответом. Ей отчаянно хотелось возразить, заявить, что Коин — не Сноу, что повстанцы проливали кровь за свободу и победили именно ради того, чтобы разрушить этот порочный круг. Но слова застревали в горле. Потому что она и сама видела правду. Слышала её в интонациях приказов. Понимала её — медленно, болезненно, вопреки собственному желанию.
— Что в наших силах? — спросила она наконец. Джоанна долго всматривалась в её лицо, затем перевела взгляд на Пита и снова на Китнисс.
— Не знаю, — призналась она. — Но я уверена: он бы нашел ответ. — Она кивнула в сторону кровати. — Он всегда понимал, как поступить. Даже когда всё рушилось, он отыскивал лазейку.
— Но он без сознания.
— Вот именно. И это чертовски не вовремя.
Китнисс посмотрела на Пита. На его лицо, дышащее почти неземным покоем. На его ладонь, покоящуюся в её руке. На датчики, чей ритмичный писк подтверждал: он жив, он восстанавливается, он здесь.
— Проснись, — едва слышно выдохнула она. — Прошу тебя. Ты нам очень нужен.
Пит не ответил. Но кривая на мониторе активности мозга — почти неуловимо — вздрогнула.
***
Судебный процесс над Сноу начался на четвертый день после великого перелома.
Заседание перенесли в стены бывшего Сената — величественный зал, где мраморные колонны подпирали свод, расписанный фресками о вечном триумфе Капитолия. Китнисс, занимая свое место в первом ряду, не могла не оценить горькую иронию этого выбора. Именно здесь десятилетиями ковались законы, легитимизирующие Голодные игры. Именно здесь одобрялись Квартальные бойни и хладнокровно подсчитывалось, скольким детям суждено погибнуть в текущем году и какая смерть станет наиболее эффектной.
Теперь в этих стенах вершился суд над тем, кто был архитектором этого кошмара.
Зал был переполнен. Китнисс узнавала в толпе командиров повстанцев, политических деятелей из дистриктов и вездесущих репортеров с объективами наготове. Прямой эфир транслировался на весь Панем: в каждом уцелевшем доме люди замерли у экранов, желая воочию увидеть падение последнего тирана.
Альма Коин восседала на возвышении, где прежде располагался президиум Сената. Белоснежный костюм, серебристый отлив волос, лицо — непроницаемая маска уверенности и власти. По обе стороны от неё расположились члены нового кабинета: верные люди из Тринадцатого и несколько полевых командиров. Плутарх Хэвенсби — в прошлом распорядитель Игр, а ныне министр информации — держался чуть поодаль, сохраняя на лице выражение полной беспристрастности.
Торв, боевой офицер, бок о бок с которым Пит прошел через горнило дюжины операций, тоже присутствовал в зале, но ютился где-то на галерке. Его отстранили от дел два дня назад. Официальная версия гласила: «нуждается в отдыхе после затяжных боев». Подлинная же причина крылась в его слишком смелых протестах против кровавых методов работы Трибунала. Китнисс отметила эту деталь, занеся её в реестр своих безмолвных опасений.
Когда ввели Сноу, в зале повисла звенящая тишина.
Он казался невероятно старым. Намного старше, чем при их последней встрече, хотя с тех пор минуло всего несколько суток. Тюремная роба висела на исхудавшем теле, точно на костлявой вешалке. Лицо отливало серостью, черты заострились от истощения, а скованные за спиной руки заметно дрожали.
Но его глаза…
Они остались прежними. Пронзительными, цепкими, полными холодного интеллекта. Они по-прежнему таили в себе опасность.
Он проследовал к скамье подсудимых, отделенной от зала решеткой, и обвел присутствующих взглядом. В этом взоре не было ни тени раскаяния или мольбы о пощаде. Лишь ледяное любопытство естествоиспытателя, наблюдающего за ходом грандиозного эксперимента.
Наконец, его взгляд остановился на Китнисс. Она не отвела глаз.
Три года назад этот человек поставил своей целью её уничтожение: сперва на Арене, затем — во всем Капитолии. Он похитил Пита, сокрушил его личность и превратил в живой клинок, направленный в её сердце. Он приносил в жертву детей ради кровавого шоу и стирал с лица земли целые дистрикты ради абсолютной власти.
Китнисс должна была бы содрогаться от ненависти. Ей полагалось жаждать его крови — медленной, мучительной и заслуженной смерти. Но вместо этого она ощущала лишь звенящую пустоту и странную, почти иррациональную тревогу.
Причиной тому была улыбка Сноу.
Едва уловимая, затаившаяся в уголках губ. Так улыбаются те, кто владеет истиной, недоступной окружающим.
Когда Койн поднялась со своего места, в зале вновь воцарилась гнетущая тишина.
— Народ Панема, — начала она, и её голос, усиленный динамиками, разнесся по залу, транслируясь на бесчисленные экраны по всему миру. — Сегодня наступил час возмездия. Человек, который на протяжении десятилетий опирался на террор и смерть, наконец ответит за свои деяния.
Она говорила долго и вдохновенно: поминала жертв Игр и ужасы бомбардировок, перечисляла пытки и казни. Говорила о детях, чье возвращение домой не случилось, и о семьях, лишившихся последнего крова. Её голос вибрировал от праведного негодования, и толпа отвечала ей одобрительным ропотом и редкими всплесками аплодисментов.
Китнисс не сводила глаз со Сноу. Он оставался безучастным. Сидел неподвижно, сохраняя ту же призрачную улыбку, и чего-то ждал. Но чего?
Когда Койн умолкла, трибуну занял обвинитель — суровый делегат из Тринадцатого. Ровным, механическим тоном он зачитывал бесконечный реестр злодеяний: шестьдесят Голодных игр, три Квартальных бойни, сорок семь задокументированных актов геноцида. Программа хайджекинга, уничтожение мирного населения... Список казался бесконечным.
Наконец, слово предоставили Сноу.
Он поднимался тяжело, с видимым усилием преодолевая сопротивление старых суставов. Откашлявшись, он вновь окинул зал пронзительным взглядом.
— Виновен, — произнес он.
По залу прокатился вздох изумления, сменившийся тишиной.
— Я признаю вину по каждому из названных пунктов. И во многом другом, что не вошло в ваш список из-за неполноты ваших архивов, — он едва заметно склонил голову, словно подтверждая прописную истину. — Шестьдесят лет я стоял у штурвала этой страны. Я совершал то, что считал залогом её незыблемости. Вы клеймите это преступлениями. Я же всегда называл это большой политикой.
По залу прокатился ропот возмущения, нарастая подобно штормовой волне. Койн властным жестом подняла руку, призывая присутствующих к порядку.
— Вся разница, — невозмутимо продолжал Сноу, — лишь в точке зрения. Историю, как известно, пишут триумфаторы. Я потерпел крах — и в ваших глазах я преступник. Вы одержали верх — и провозгласили себя освободителями.
— Это дешевая демагогия, — ледяным тоном отрезала Койн.
— Это голая правда, — Сноу медленно повернулся к ней. — И, раз уж мы заговорили об истине, позвольте мне добавить еще кое-что. Терять мне нечего, ведь мой смертный приговор — дело решенное.
Китнисс внутренне подобралась. Вот оно. Тот самый момент, ради которого он затеял эту игру.
— Вы ставите мне в вину Голодные игры. Что ж, это справедливо. Я был их идеологом, я направлял их и использовал как инструмент абсолютного контроля. — Сноу выдержал театральную паузу. — Но известно ли вам, что ваш новоиспеченный президент лелеет точно такие же планы?
На краткое мгновение в зале повисла звенящая тишина, которая тут же взорвалась неистовым многоголосьем. Койн вскочила со своего места:
— Это предсмертная ложь! Жалкая попытка посеять раздор в наших рядах...
— Это чистая правда, — спокойно перебил её Сноу, и его голос странным образом перекрыл шум толпы. — И вам это прекрасно известно. Как известно и мисс Эвердин. Как известно любому, кто обладает хотя бы крупицей проницательности.
Китнисс оцепенела. Она действительно это знала. Не обладая прямыми доказательствами, она чувствовала это кожей. В обрывках фраз, в косых взглядах, в разговорах, которые внезапно затихали при её появлении. В этих двусмысленных планах «символического возмездия», о которых шептались в стерильных коридорах Тринадцатого.
Сноу смотрел прямо на неё, и в его взгляде читалось нечто пугающе похожее на сочувствие.
— Президент Койн намерена провести финальные Голодные игры, — продолжал он чеканить слова. — На арену бросят детей Капитолия. Двадцать четыре ребенка — отпрыски чиновников и высших чинов, тех, кого вы назначили виновными. Они примут мучительную смерть на глазах у всего Панема, пока вы будете рукоплескать их агонии.
— Замолчи! — выкрикнул кто-то из толпы. Его поддержали десятки гневных голосов.
Однако были и те, кто хранил молчание. Те, кто устремил на Койн взгляды, полные сомнения и немого вопроса. Китнисс была одной из них.
Койн тем временем взяла себя в руки; её лицо вновь превратилось в непроницаемую маску.
— Подсудимый пытается манипулировать трибуналом, — произнесла она с подчеркнутым холодом. — Впрочем, ничего иного от него и не ждали. Вся его жизнь была построена на манипуляциях.
— Возможно, — легко согласился Сноу. — Но я не лгу. Не сейчас. В чем смысл? Вы отправите меня на эшафот при любом раскладе.
Он вновь обвел собрание тяжелым, пронзительным взглядом.
— Вы пребываете в сладком забвении, полагая, что одержали победу. Верите, будто мир преобразился и отныне всё будет иначе, — он медленно покачал головой, и в этом жесте читалось почти искреннее сожаление. — Вы заблуждаетесь. Вы лишь сменили декорации. На место диктатора в розах пришел диктатор в белых одеждах. Место детей дистриктов на Арене займут дети Капитолия.
— Это наглая ложь! — донеслось из зала.
— Это зеркало, — парировал Сноу, опускаясь на скамью подсудимых. — Всмотритесь в него пристальнее. Возможно, вы разглядите в нем нечто, чего раньше не замечали.
Спустя десять минут заседание было прервано. Официальной причиной назвали необходимость проведения закрытого совещания, однако истина была очевидна всем: Койн стремительно теряла власть над настроением зала.
Китнисс вышла на улицу; её била крупная дрожь.
Это не был холод мартовского утра. Это была дрожь осознания.
Сноу не лгал.
Она чувствовала это всем своим существом — тем самым первобытным инстинктом, который не раз спасал ей жизнь на Арене, предупреждая об угрозе за мгновение до того, как разум успевал её осмыслить.
Он произнес истину.
И эта истина оказалась куда более зловещей и сокрушительной, чем всё, что она могла себе вообразить.
*** У автора есть бусти, https://boosty.to/stonegriffin - там уже доступна вся книга. Это никак не коснется вас здесь - я слово свое держу (уже не первую книгу, между прочим), обновления будут регулярными, книга будет выложена полностью. Всем добра, и пусть удача всегда будет с вами : )
