Мост судьбы.

В ЗАГСе меня развели быстро. Поставили штамп, выдали бумажку. Я держал её в руках, разглядывал чернильный оттиск и всё ещё не верил, что этот кошмар закончился. Что я свободен. Что могу дышать, не оглядываясь. Что могу прийти к Сакуре и больше никогда не врать, не прятаться, не делать вид, что мы чужие. Карине придёт уведомление. Мне было всё равно. В этот момент она перестала существовать для меня как и вся ложь, что нас связывала. По дороге домой я заехал в цветочный магазин. Тот самый, куда мы однажды заходили с Сакурой она тогда долго выбирала розы для мамы, спорила со мной, какие лучше алые или кремовые, и в итоге взяла и те, и другие. Я запомнил. — Мне сто одну розу, — сказал я продавщице, молодой девушке с веснушками и ямочками на щеках. — Пятьдесят белых, пятьдесят одну красную. Она посмотрела на меня с удивлением, но спорить не стала. Пока она собирала огромный, тяжёлый букет, пахнущий свежестью и летом, я бродил по магазину, разглядывая орхидеи и герберы. И вдруг увидел его. Огромного плюшевого гуся, почти с меня ростом, с мягкими лапами и глупой, умилительной мордой — он стоял в углу, будто стесняясь своего размера. — Это что? — спросил я, показывая на него. — Это Густав, — улыбнулась девушка. — У нас такие для обнимания. Мягкие очень. Я представил, как Сакура увидит этого гуся. Как её глаза расширятся, как она засмеётся тем самым смехом, от которого у меня внутри всё переворачивается. Как обнимет его и уткнётся лицом в мягкий пух, а потом посмотрит на меня и в её взгляде будет всё, удивление, радость, любовь. — Беру. — Вы уверены? Он… довольно большой. — Уверен. Пусть будет. Я расплатился, положил на прилавок ещё десять тысяч сверху. — Это вам. Премия. — Мы не можем… — Можете. Спасибо за Густава. Я погрузил цветы на заднее сиденье, гуся усадил на переднее пристегнул ремнём безопасности, чтобы не упал. Он смотрел на меня своими чёрными глазами‑бусинками, и я вдруг поймал себя на том, что улыбаюсь. Как дурак. Как счастливый дурак, которому впервые за долгое время не нужно притворяться. Завёл двигатель. Поехал домой. К ней. Наконец‑то, подумал я, глядя на дорогу, которая, казалось, сама расступалась передо мной. Наконец‑то я свободен. Наконец‑то я могу быть с ней. Не прятаться, не врать, не ждать, пока кто‑то разрешит. Я представлял, как войду в дом. Как она увидит меня с этим дурацким гусём и охапкой цветов. Как её глаза сначала станут огромными от удивления, а потом наполнятся слезами. Слезами, которые я больше никогда не позволю ей проливать из‑за меня. Я представлял, как опущусь на одно колено. Как скажу те слова, которые должен был сказать давно. "Сакура, ты мой дом. Будь моей женой не только в сердце, но и на бумаге. Навсегда". Как она ответит я знал, что ответит "да". Знал, потому что мы прошли через ад и не сломались. Я представлял, как мы будем жить. Без Карин, без лжи, без страха. Просто жить. Вместе. Гулять по парку, пить кофе на балконе, спорить, кто будет гладить Густава по вечерам. Я даже представил, как она будет ругать меня за то, что я опять забыл вынести мусор. И впервые за долгое, очень долгое время я чувствовал не ярость, не боль, не пустоту. Я чувствовал надежду. Настоящую, живую, тёплую, как солнце после долгой зимы. Она разливалась по венам, наполняла лёгкие, заставляла сердце биться ровнее. Я нажал на газ. Дом ждал. Сакура ждала. Новая жизнь ждала. И я был готов. Наконец‑то готов. По дороге домой я чувствовал, как внутри всё поёт. Сто одна роза на заднем сиденье, плюшевый гусь, пристёгнутый ремнём безопасности, и я свободный, счастливый, еду к ней. Впервые за долгие месяцы дорога не казалась бесконечной. Каждый поворот, каждый светофор приближал меня к Сакуре. Мимо пронеслась скорая с включёнными мигалками. Я даже не обратил внимания мало ли в городе больниц и вызовов. Заехал в ворота. Увидел машину Итачи на подъездной дорожке значит, они с Изуми уже здесь. Хорошо. Будет кому порадоваться за нас. Я заглушил двигатель, взял цветы, с трудом вытащил гуся и зашёл в дом. В гостиной никого. Странно. Обычно в это время Мебеку пьёт чай, Фугаку читает газету. Тишина стояла неестественная, давящая как перед грозой, когда воздух густеет и давит на уши. — Саске? — Изуми выглянула из кухни. Лицо бледное, встревоженное, пальцы нервно теребили край фартука. — Ты приехал… — Да. А где все? Где Сакура? — Наверху. У неё в комнате. Она… ей нехорошо. Сердце ухнуло вниз, провалилось куда‑то в живот, ударило в рёбра. Я бросил цветы и гуся прямо на диван розы рассыпались по обивке, лепестки упали на пол и взлетел по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки. В комнате Сакуры стояла тишина та самая, от которой кровь стынет в жилах. Итачи сидел на стуле у окна, бледный, как полотно, сжимая подлокотники так, что костяшки побелели. Мебеку держала Сакуру за руку, её глаза были красными от слёз. Сама Сакура лежала на кровати лицо белое, как простыня, губы синие, глаза закрыты. — Что случилось? — мой голос сорвался на хрип. — Она упала в обморок, — тихо сказала Мебеку. — Минут десять назад. Я хотела вызывать скорую, но она очнулась, сказала, что всё пройдёт. — Что значит "хотела"?! — я подошёл к кровати, опустился на колени прямо на пол. — Сакура? Сакура, слышишь меня? Она приоткрыла глаза. Мутные, без фокуса, как будто смотрела сквозь меня. — Саске… — прошептала она. — Голова кружится… — Вызывай скорую! — крикнул я Итачи. — Сейчас же! Итачи вылетел из комнаты, уже набирая номер. Я взял Сакуру за руку холодная, как лёд, и такая тонкая, что, казалось, сломается от одного прикосновения. Пальцы дрожали, пульс едва прощупывался. — Держись, слышишь? Не смей закрывать глаза. Я только что тебя нашёл. Я тебя никуда не отпущу. Слышишь? Она слабо улыбнулась. Едва заметно, уголками губ. — Ты пришёл… с цветами? — С цветами. И с гусем. Дурацкий гусь. Ты будешь его ненавидеть. — Я буду его любить… — её веки дрогнули, глаза закрылись. — Сакура! Не смей! Я повернулся к Мебеку, чувствуя, как внутри закипает паника, смешанная с яростью. Ладони вспотели, в висках стучало. — Что с ней? Она болела? Вы что‑то скрываете от меня? — голос начал срываться. Мебеку молчала, кусая губы. Изуми стояла в дверях, бледная, прижав ладони к груди, глаза полны слёз. — Мебеку! — я почти кричал. — Мама! — голос сорвался на крик, такой громкий и отчаянный, что все содрогнулись внутри. Даже стены, казалось, вздрогнули от этой боли. Мебеку не смогла сдержать слёз. Они хлынули потоком, капая на её руки, всё ещё сжимающие ладонь Сакуры. Она всхлипнула, плечи затряслись. — Она не говорила врачу, — наконец выдавила мама сквозь рыдания. — Я заставляла, умоляла, но она отказывалась. Говорила, что это от нервов, что всё пройдёт. Но у неё уже три недели тошнота, слабость, головокружения, обмороки… — Тошнота? — я замер. В голове щёлкнуло. Как пазл, который наконец встал на место. Три недели. Тошнота. Обмороки. Слабость. Пульс застучал в ушах. — Скорую вызвали? — спросил я, уже зная ответ на свою догадку. — Да, едут. Я прижался лбом ко лбу Сакуры. Её кожа была прохладной, влажной от испарины. Дыхание поверхностное, прерывистое. — Ты дура, — прошептал я. — Глупая, упрямая, невыносимая дура. Почему ты мне не сказала? — шёпотом спросил я, так, чтобы слышала только она. — Сама знаю, — выдохнула она, не открывая глаз. — Прости… — Не надо. Молчи. Береги силы. — Я сжал её руку чуть сильнее. — Всё будет хорошо. Я здесь. Я с тобой. И никуда не уйду. Итачи вернулся, положил руку мне на плечо. — Скорая будет через пять минут, — сказал он тихо. Я кивнул, не отрывая взгляда от лица Сакуры. В этот момент всё остальное перестало существовать дом, семья, прошлое, будущее. Был только её слабый пульс под моими пальцами, её дыхание, которое я пытался уловить. Скорая приехала через семь минут, которые растянулись в вечность. Я считал каждую секунду, слушая её прерывистое, поверхностное дыхание, будто она боялась сделать глубокий вдох. Время тянулось, как резина тиканье настенных часов звучало оглушительно, а каждый вздох Сакуры отзывался в груди острой болью. Врачи пожилая женщина с усталыми, но добрыми глазами и молодой парень‑фельдшер быстро осмотрели Сакуру, измерили давление, задали вопросы. Она едва могла говорить, губы дрожали, а взгляд то и дело затуманивался. Но она отвечала. — Давление низкое, пульс слабый, но стабильный. Потеря сознания, скорее всего, связана с токсикозом и общим истощением, — женщина‑врач посмотрела на меня поверх очков. — Вы муж? — Жених, — сказал я твёрдо. — Скоро муж. — Она беременна. Примерно девять‑десять недель. Вы знали? Мир остановился. На одно бесконечное мгновение я перестал слышать, видеть, дышать. Комната поплыла перед глазами, стены качнулись, а в ушах зазвучал отдалённый гул. А потом внутри все взорвалось от радость, страх, облегчение, любови всё вместе, одним оглушительным фейерверком. У нас будет ребёнок. Мой и её. Наш. Я посмотрел на Сакуру. Она лежала бледная, с синими кругами под глазами, но даже сейчас была самой красивой женщиной на свете. Её пальцы, холодные и тонкие, лежали в моей ладони. — Нет, — сказал я, и мой голос дрогнул. — Не знал. — Ей нужен покой, полноценное питание и наблюдение врача. Если обмороки повторятся сразу в больницу. Никаких стрессов, никаких нагрузок. Постарайтесь создать максимально спокойную обстановку. Врачи ушли, оставив какие‑то рекомендации на бумажке. Я остался сидеть на коленях у кровати, держа Сакуру за руку. Она смотрела на меня испуганными, виноватыми, счастливыми глазами. В них стояли слёзы, готовые вот‑вот скатиться по щекам. — Ты злишься? — спросила она едва слышно, почти беззвучно. — Злюсь, — сказал я. — Что молчала. Что не сказала мне. Что рисковала собой и нашим ребёнком. Ты могла навредить себе, понимаешь? — Я боялась, — она опустила взгляд, голос дрожал. — Думала, ты не захочешь… после всего, что случилось. Думала, ты устал от меня, от проблем, от всего. Что ты только что освободился от одной лжи, а тут я с новой… — Дура, — я поднёс её пальцы к губам и поцеловал, осторожно, трепетно, стараясь вложить в это прикосновение всё, что не мог сказать словами. — Я только тебя и хочу. Всегда хотел. И теперь нашего ребёнка. Нашей семьи. Она заплакала. Беззвучно, только слёзы катились по щекам и падали на подушку, оставляя тёмные пятна. Я обнял её, осторожно, боясь раздавить, боясь причинить боль. Прижал к себе так, чтобы она почувствовала я здесь, я рядом, я больше никуда её не отпущу. — Ты меня простишь? — прошептала она в моё плечо, уткнувшись носом в ткань рубашки. — Только если пообещаешь больше никогда ничего не скрывать. Ни от меня, ни от врачей. Никогда. — Обещаю. Клянусь, — она подняла голову, посмотрела мне в глаза. В её взгляде читалась такая глубина любви и доверия, что у меня перехватило дыхание. Я провёл большим пальцем по её щеке, стирая слёзы. — Тогда всё будет хорошо, — сказал я тихо. — Теперь всё будет по‑другому. Сакура слабо улыбнулась и кивнула. Её дыхание стало ровнее, а пальцы чуть сильнее сжали мою руку. Я откинул прядь волос с её лба и поцеловал в висок. — Отдыхай, — прошептал я. — Просто отдыхай. Я здесь. И никуда не уйду. Она закрыла глаза, медленно, будто боялась, что это всё исчезнет. Но я знал теперь ничто не разлучит нас. Ни ложь, ни страх, ни прошлое. У нас есть будущее. Наше. С ребёнком, с любовью, с надеждой. В комнату тихо зашли Мебеку, Итачи, Изуми. Фугаку стоял в дверях серьёзный, но в его глазах было что‑то, чего я никогда раньше не видел. Тепло. Гордость. Любовь. От этого взгляда у меня внутри дрогнуло будто стена, которую я строил годами, дала трещину и сквозь неё пробился солнечный луч. — Ну что, дети, — сказал он, и его голос дрогнул. — Кажется, у вас будет пополнение в семье. — У нас, — поправил я, не отпуская Сакуру. — У всей семьи. У нашей семьи. Мебеку подошла, обняла дочь, потом меня. От неё пахло лавандой и чем‑то домашним, родным. И это было странно. — Я знала, — сказала она тихо. — Знала, что вы будете вместе. И что вы станете родителями. — Откуда? — спросил я. — Материнское сердце, — она улыбнулась сквозь слёзы, погладив меня по щеке. Её ладонь была тёплой и чуть шершавой. Фугаку кашлянул, прочищая горло. — Раз уж сегодня день сюрпризов, то… Мебеку, может, скажешь? Мебеку покраснела, опустила глаза, потом взяла Фугаку за руку. Пальцы их переплелись так естественно, так по‑семейному, что у меня защемило сердце. — Я тоже беременна. Три месяца. Итачи присвистнул. Изуми захлопала в ладоши, её глаза сияли, как две яркие звезды. Я рассмеялся по‑настоящему, от души, чувствуя, как смех разливается по груди теплом, заполняя все тёмные углы, которые ещё вчера казались бездонными. — Ну, брат, — сказал Итачи, хлопая меня по плечу с такой силой, что я чуть не покачнулся. — Мы с тобой оба станем отцами. Почти одновременно. Кто первый уже неважно. — Он уловил мой немой вопрос о Карин и коротко кивнул. — Важно, что мы семья, — ответил я, глядя на Сакуру. Она лежала, улыбаясь, бледная, но счастливая. Её рука лежала на животе там, где уже билось крошечное сердце нашего ребёнка. В этом жесте было столько нежности и защиты, что у меня перехватило дыхание. — Ты как? — спросил я, убирая прядь волос с её лба. Кожа была прохладной, но уже не такой бледной, как раньше. — Теперь хорошо, — сказала она. — Теперь всё будет хорошо. Я знаю. Я наклонился и поцеловал её нежно, осторожно, как будто она была сделана из хрусталя. Её губы дрогнули в улыбке под моими. — Я люблю тебя, — сказал я. — И нашего малыша. — А я люблю тебя, — ответила она. — Даже когда ты напыщенный индюк. Я засмеялся, чувствуя, как напряжение последних месяцев окончательно покидает меня. Она рассмеялась слабо, но искренне. И в этом смехе я услышал наше будущее. Нашу семью. Нашу жизнь. Звук её смеха эхом отозвался в груди теплом, живым, настоящим. Изуми подошла к кровати, осторожно взяла Сакуру за руку. — Мы будем помогать, — сказала она с сияющей улыбкой. — Все вместе. Никаких "я сама", поняла? — Поняла, — прошептала Сакура, сжимая её пальцы. Итачи подмигнул мне, а Мебеку и Фугаку стояли рядом, держась за руки. В этот момент я осознал мы действительно семья. Не просто люди под одной крышей а те, кто готов поддержать друг друга в любой момент. Позже, когда все разошлись и дом погрузился в тихую, уютную темноту, я сидел на краю её кровати, держал Сакуру за руку и смотрел, как она засыпает. Её дыхание было ровным, спокойным, лицо наконец расслабилось без боли, без страха, без той изматывающей тревоги, что съедала её последние месяцы. "Я прошёл через ад", — думал я. — "Через боль, ненависть, отчаяние. Но теперь у меня есть она. И наш ребёнок. И я ни за что на свете не променяю это ни на что другое." В окно светила луна. Где-то внизу, в гостиной, на диване лежали сто одна роза и ждал своего часа огромный плюшевый гусь. А я держал в руках самое дорогое, что у меня есть. И никогда-никогда не отпущу.