Мост судьбы.

Саске: Флэшбэк: Мне нужно было проветрить голову. Или наоборот забить её чем‑то таким, что заглушит тошнотворный голос Карин. Я заехал в стриптиз‑клуб на окраине туда, где не светят камеры и никто не задаёт вопросов. В воздухе висел запах сигаретного дыма и дешёвого виски, неоновая вывеска мигала, отбрасывая синие блики на стены. Девушка на пилоне двигалась под унылую электронику. Длинные чёрные волосы, накачанные губы. Я подошёл, положил перед ней пачку купюр. Она соскочила, приблизилась вплотную, запах дорогих духов и пота ударил в нос. — Хочешь приватный танец, красавчик? — голос сиплый, с хрипотцой. Почему они думают, что это соблазнительно? — Нет. — Я взял её за подбородок, повернул голову так, чтобы видеть шею. План был прост. — Сделай мне засосы. Три штуки. На шее. Огромные, чтобы налились кровью. Она нахмурилась, отшатнулась. — Ты чё, псих? Я не ответил. Просто положил ещё одну пачку рядом. Она посмотрела на деньги, потом на меня. Её пальцы дрогнули, потянулись к купюрам. — И это всё? — Нет. — Я медленно улыбнулся, с предвкушением. — Ещё мне понадобятся твои трусики. — Э… что, простите? — Трусики, — повторил я, выделяя каждый слог, наслаждаясь её растерянностью. — Сними и отдай. Я заплачу. Любую сумму. Она молчала несколько секунд, потом нервно усмехнулась, недоверчиво. — Ты извращенец. — Я фетишист. А ты снимаешь трусики за деньги. Мы квиты. Она сняла. Стянула стринги прямо при мне, не стесняясь, сунула в мою руку. Кружево было ещё тёплым, влажным. Я положил его во внутренний карман куртки и вышел, даже не оглянувшись. Дом Карин. Час спустя. Карин встретила меня как обычно с фальшивой улыбкой и вопросом. "Ты голодный?". Я прошёл на кухню, сел за стол, улыбчивый, расслабленный, словно только что купил всю планету. — Что‑то ты весёлый, — заметила она, ставя передо мной тарелку с пельменями. — Есть повод, — ответил я, беря вилку. Она не удержалась. Начала обыскивать мою куртку делала это всегда, как только я возвращался. Рылась в карманах, проверяла телефон, нюхала воротник. Я смотрел и улыбался. Внутри пульсировало три жгучих засоса на шее я знал, что она их ещё не заметила. Её пальцы нащупали во внутреннем кармане кружево, вытащили. Она замерла. Её пальцы дрожали, когда она разворачивала ткань. Лицо побледнело, на виске забилась жилка. — Что это? — её голос стал тонким, как лезвие. — Не видишь? — я откинулся на спинку стула, сложил руки на груди. — Трусики. — Чьи? — она сжимала их так, что костяшки побелели. — Одной девушки. Мы с ней… довольно бурно провели время. Она была очень талантлива. Карин застыла на мгновение. Потом её лицо исказилось. — Ты принёс в мой дом трусы какой‑то шлюхи? — В наш дом, — поправил я, растягивая губы в улыбке. — А шлюха ты. Я просто принёс доказательство. Она швырнула трусы мне в лицо. Я не увернулся пусть. Она закричала. Схватила тарелку с пельменями, запустила в стену. Потом чашку, потом вазу. — Ты специально это сделал! Ты хочешь, чтобы у меня случился выкидыш! Она схватилась за живот, согнулась пополам. Её голос сорвался на хрип: — Нет — сказал я, вставая и нависая над ней. — Но я хочу, чтобы ты поняла, какого это когда в тебя плюют. Когда тебя используют. Когда твою жизнь превращают в ад. — Воды… воды… На долю секунды я почувствовал укол совести. Но это было мгновение. Затем налил стакан, поставил на пол возле неё и ушёл в спальню. Закрыл дверь. Включил музыку, чтобы не слышать её стонов. Скорая приехала через двадцать минут. Я не выходил. Пусть забирают. Мне позвонили тем же вечером. Её слабый голос в трубке, но с ноткой насмешки: — Саске, у нас мальчик. Приезжай. — Позже приеду, — сказал я и отключился. Не поехал. Не мог. Знал, что если увижу её с ребёнком на руках сорвусь. Сделаю то, о чём потом пожалею. Или не пожалею. Я просидел в машине всю ночь, глядя на тёмный город, и думал о Сакуре. Конец флэшбэка. Спустя три дня я всё‑таки приехал в роддом. Поднялся к главврачу Цунаде женщине с тяжёлым взглядом и репутацией человека, которого не купишь. Её кабинет пах антисептиками и властью массивный стол из тёмного дерева, портрет министра здравоохранения на стене. Но я куплю. Деньгами, угрозами, связями неважно. Главное результат. — Мне нужен тест ДНК. Сегодня, — сказал я, не дожидаясь приглашения сесть. — Это невозможно без согласия матери, — она смотрела на меня с вызовом, пальцы с короткими ногтями постукивали по столешнице. — Вы знаете, кто я? — ненавижу эту фразу, но она сработала. Она побледнела, но покачала головой: — Даже если так, процедура требует времени. Минимум неделя. — У вас есть три часа. Или завтра пресса узнает, как в этом роддоме "теряют" анализы новорождённых. И как главврач берёт взятки за "плановые процедуры". Её взгляд стал ледяным, но она кивнула. Мы взяли анализы у ребёнка, у меня. Карин ничего не знала ей сказали, что это плановые процедуры. Результат обещали к вечеру. Я приехал домой. В гостиной сидела Сакура худая, бледная, с синяками под глазами. Волосы спутаны, как будто она ворочалась всю ночь, взгляд пустой, будто смотрела сквозь меня. Раньше она часами расчёсывала их, пока мы смотрели фильмы… Я подавил вздох. — Сакура, — подбежал к ней. — Саске, — голос сиплый, чужой. Она встала. Я обнял, её рёбра прощупывались сквозь свитер, она была почти невесомой. Она заплакала, прижималась, но потом резко отстранилась, побежала в туалет. Её рвало. — Уйди, — крикнула она. — От тебя воняет духами. Уйди. Я ждал под дверью, слушая эти мучительные звуки. Когда вышла, спросил: — Что с тобой? Ты больна? — Нервы, — она отвернулась, теребя рукав свитера. — Изуми сказала, от нервов. Я не поверил. Но спорить не стал. Мы сидели на диване, не касаясь друг друга. Она рассказывала прерываясь на всхлипы, глядя в окно: — Итачи приходил каждый день. Приносил книги. Изуми… она заставила меня есть. Наруто вытаскивал гулять. Я познакомила его с Хинатой они так подходят друг другу… Ино ночевала у меня почти каждую ночь. Говорила, что не уйдёт, пока я не засну. "Наруто приходил каждый день…"— Я сжал кулаки, глядя на её дрожащие руки. "Почему не я?" — А ещё… — она запнулась, сглотнула. — Мне отказали в стажировке в Америке. Сослали на нехватку бюджета. Представляешь? Всё было готово документы, виза, даже билеты. А потом письмо. "К сожалению, в связи с сокращением финансирования…" — она горько усмехнулась. — Как будто это что‑то меняет. Как будто я не мечтала об этом пять лет. Я протянул руку. На этот раз она не отшатнулась наоборот, вдруг бросилась ко мне, обхватила руками за шею так крепко, будто вообще не верила, что я здесь и это действительно я. Её пальцы впились в мою спину, плечи дрожали от беззвучных рыданий. — Ты здесь, — шептала она снова и снова. — Ты здесь… Я обнял её в ответ, прижал к себе, чувствуя, как её сердце бьётся где‑то у моей груди — быстро, неровно, отчаянно. — Прости, — сказал я тихо. — Прости меня. Она не ответила. Просто продолжала прижиматься, будто я был её единственной опорой в этом мире. Тишина повисла между нами но теперь она была другой. Не тяжёлой, не враждебной. Возможно, за долгое время исцеляющей. Флешбэк. Я сидел в машине, глядя на окна её комнаты. Свет не горел. Она не спала я знал. Она лежала в темноте и смотрела в потолок. Как и я. Как и каждую ночь. Холодный пластик руля под пальцами, отражение фар на лобовом стекле всё это казалось чужим, нереальным. Я держал палец над кнопкой вызова, не решаясь нажать. Что я делаю? Но другого выхода нет. Телефон был тяжёлым в руке. Я набрал номер Итачи. Тот взял трубку почти сразу наверное, тоже не спал. — Саске? Что случилось брат? — в его голосе прозвучала тревога. — Мне нужно, чтобы ты кое‑что сделал. Для меня. Пожалуйста. — Говори. Я выдохнул. Слова застревали в горле, как кости. — Поездка Сакуры в Америку. Она должна сорваться. — Что? — В голосе Итачи появилось напряжение. — Саске, ты в своём уме? Она там планирует новую жизнь. Учёба, стажировка, может, хоть отойдёт от тебя. А ты хочешь её держать? — Мне нужно время, Итачи. — Я сжал телефон так, что пластик скрипнул. — Всего пара месяцев. Пока Карин родит. Пока мы сделаем ДНК. Если я сейчас её отпущу она уедет и никогда не вернётся. Я её знаю. А если это не мой ребёнок, я… — А если твой? — перебил Итачи, и в его голосе зазвенела сталь. — Что тогда? Ты будешь её держать? Смотреть, как она страдает? Ты хоть понимаешь, что делаешь, Саске? Она человек, не игрушка. У неё есть мечта стать хирургом, учиться в Америке. А ты хочешь украсть её мечту, потому что тебе "нужно время"? Ты блядский эгоист! — Нет, — я сглотнул. — Я не хочу её мучить. Но если она уедет сейчас, я не успею доказать, что Карин лжёт. Я должен ей всё объяснить. Посмотреть в глаза. Сказать, что люблю. А не писать в смс, которые она даже не читает. Итачи долго молчал. Я слышал, как он тяжело дышит, с присвистом. Он злился. Я его понимал. — Ты просишь меня сделать ей больно, — сказал он наконец. — Специально. Организовать, чтобы ей отказали. Ты представляешь, что с ней будет? Она и так еле жива. А если она узнает, что это мы… — Не узнает. Ты умный. Придумай что‑нибудь. Бюрократия, нехватка мест, ошибка в документах. Что угодно. Я не хочу, чтобы она страдала. Я хочу, чтобы она была рядом, когда я выберусь из этого дерьма. — Нет, Саске, — он почти прошептал. — Я не стану этого делать. Найди другой способ. — Итачи… — мой голос сорвался. — У меня нет другого способа. Брат помоги... Пожалуйста. Он снова замолчал. Я ждал, чувствуя, как сердце бьётся в горле. — Ладно, — выдохнул он. — Я сделаю. Но потом, когда всё кончится, ты сам ей расскажешь. И если она захочет уехать ты отпустишь. Слышишь? — Да. — И ещё кое‑что, — голос Итачи стал тише, почти неслышным. — Если она узнает и возненавидит нас я скажу, что это была моя идея. Не твоя. — Итачи… — Не спорь. Ты нужен ей. А я… ну что ж... Пусть ненавидит. Он сбросил звонок. Я уставился в потолок машины, чувствуя, как внутри всё разрывается на части. Ладони вспотели, телефон скользил в руке. "Я только что попросил брата сломать мечту девушки, которую люблю. Ради чего? Ради призрачного шанса всё исправить? Или ради своего страха остаться одному?" Я не знал, будет ли этот шанс. Но другого плана у меня не было. Конец флэшбека: — Почему ты не обратилась к отцу? Ко мне? — спросил я. — Не могла. Думала, ты меня разлюбил. — Дура, — я поцеловал её в лоб, задержавшись на мгновение дольше, чем нужно. Я хотел запомнить это ощущение, сохранить его на потом, когда всё закончится. — Я никогда тебя не разлюблю. Зазвонил телефон. Цунаде. — Результат готов. — Еду. Я поцеловал Сакуру быстро, почти не чувствуя её губ, потому что внутри уже всё горело, и вышел. У двери она схватила меня за рукав. — Будь осторожен, — прошептала она. Я кивнул и выбежал на улицу. В машине набрал Итачи. — Брат, приезжай в роддом. Если ребёнок не мой, я не ручаюсь за себя. Я её убью. Своими руками. — Понял. Не делай глупостей до моего приезда. Я сбросил звонок и вжал педаль в пол. Руль скользил в потных ладонях, спидометр зашкаливал, город за окном превратился в размытую полосу. Внутри всё кипело так, что я едва мог дышать. Два месяца ада, скро кончаться. Семь месяцев лжи. Два месяца, как я не мог прикоснуться к Сакуре, не мог объяснить, не мог вырваться из этой клетки. Каждую ночь я лежал в машине под её окнами и представлял, как мои руки сжимаются на горле Карин. Как её глаза расширяются от ужаса. Как она хрипит, пытаясь вдохнуть. Я представлял это снова и снова, и от этих мыслей становилось легче. Только они помогали не сорваться раньше времени. Я влетел на парковку роддома, едва не сбив ограждение. Итачи уже ждал у входа спокойный, как всегда, руки в карманах, лицо непроницаемое. Он стоял, засунув руки в карманы, будто пришёл на воскресную прогулку. Его невозмутимость бесила меня сильнее, чем истерика Карин. — Идём, — бросил я, даже не здороваясь. — Саске. — Он схватил меня за локоть, заставив остановиться. Его пальцы впились в мою руку, и я вдруг осознал, что он готов применить силу, если я сорвусь. — Посмотри на меня. Я посмотрел. В его глазах было что‑то, чего я раньше не видел. Не страх Итачи никогда не боялся. Понимание. Он знал, что я могу сделать. Знал, что для меня это не составит труда нажать на курок, глядя ей в глаза. И он был готов это остановить. — Ты не убийца, — сказал он тихо. — Точнее, не сегодня. — Ошибаешься. — Я вырвал руку. — Сегодня как раз да. Мы поднялись в кабинет. Карин сидела на стуле у окна, сжавшаяся в комок, как побитая собака. Она вжалась в стул, плечи дрожали, а пальцы судорожно теребили подол платья. Увидела меня и побелела ещё сильнее. Её руки, лежащие на коленях, задрожали. — Что, всё‑таки решил проверить? — её голос дрожал, как осиновый лист. Она пыталась изобразить уверенность, но получалось плохо. — А ты чего боишься, сука? — я подошёл вплотную, навис над ней. Мой голос был тихим, почти ласковым, и от этого ещё более страшным. — Если ребёнок мой тебе бояться нечего. Если нет… Я не договорил. Она и так поняла. Цунаде, главврач, молча положила на стол документ. Её лицо было непроницаемым, но в глазах мелькнуло что‑то похожее на сочувствие не к ко мне, к Карин. — Ваше родство с ребёнком составляет двадцать процентов. Воздух вырвался из моей груди с хрипом. Мышцы расслабились на долю секунды, а потом ярость вспыхнула с новой силой. Облегчение и ярость одновременно, смешанные в один взрывоопасный коктейль. Два месяца ада. Семь месяцев мучений. И всё это ложь. — Спасибо, Цунаде. Выйдите. Пожалуйста. Она вышла, тихо прикрыв за собой дверь. Я достал пистолет. Пальцы дрожали, но не от страха от предвкушения. Медленно снял с предохранителя. Щелчок предохранителя в тишине кабинета показался мне музыкой. Самой прекрасной музыкой в моей жизни. — Зачем? — спросил я тихо. Мой голос был чужим ледяным, спокойным, как поверхность озера перед штормом. — Я думала… он от тебя. — Карин зажмурилась, слёзы текли по её щекам, размазывая тушь. — Я была уверена… но не до конца. Я думала, если мы будем жить вместе, ты полюбишь меня. Привыкнешь. Не будешь делать тест. А Сакуре звонила, чтобы она отстала. Прости… прости меня, пожалуйста… — Простить? — я засмеялся. Коротко, безрадостно. Смех прозвучал как лай. — Ты разрушила мою жизнь. Мою семью. Мою женщину. Ты звонила ей каждый день, врала, унижала, присылала видео с УЗИ, пока она умирала в своей комнате. Ты пришла к моему отцу с шантажом, угрожала прессой, заставила меня жениться на себе. И теперь просишь прощения? Я взвёл курок. Металлический щелчок эхом разнёсся по кабинету. — Кто отец? — Сай Акаши, — прошептала она, не открывая глаз. — В глаза мне, блять, смотри! — она открыла их вся дрожала. — Он знает? — Нет. — А знаешь, что я сейчас сделаю? Я приставил пистолет к её лбу. Холодный металл коснулся её кожи, и она вздрогнула всем телом. По её щеке скатилась слеза. Её губы шевелились, но звука не было только беззвучное "пожалуйста". — Ты умрёшь. Прямо здесь. Прямо сейчас. Я смотрел в твои лживые глаза слишком долго. Теперь я хочу посмотреть, как они потухнут. Мой палец начал давить на спусковой крючок. Медленно, миллиметр за миллиметром. Я чувствовал каждую микросекунду. Видел, как бьётся жилка на её виске. Слышал, как она всхлипывает. И ничего не чувствовал. Только холодную, чистую ярость. — Саске! Итачи резко схватил меня за руку и дёрнул вверх. Грохот выстрела оглушил комнату. Пуля ушла в потолок, осыпав нас штукатуркой. Карин пронзительно и истошно завизжала, закрыла голову руками и сползла со стула на пол. — Отпусти! — я попытался вырваться, но Итачи держал крепко. Его пальцы сжали моё запястье, как стальные тиски. — Отпусти, я сказал! Я хочу видеть, как она умирает! Она украла у меня семь месяцев! А два из них я жил как в аду из‑за неё! — Остановись. — Голос Итачи был тихим, но в нём звенела сталь. Он развернул меня к себе лицом, заставил посмотреть в глаза. Его взгляд был спокойным, но в глубине зрачков я увидел то, что видел редко, настоящий гнев. Не на Карин. На меня. — Ты не хочешь этого, Саске. — Хочу! — заорал я ему в лицо, пытаясь вырвать руку. Пистолет всё ещё был зажат в моих пальцах. — Я хочу, чтобы она сдохла! Прямо здесь! — А ребёнок? — Итачи не отводил взгляда. Он смотрел мне прямо в душу, и от этого взгляда мне стало не по себе. — Ты хочешь, чтобы её сын вырос сиротой? Чтобы он узнал, что его мать убили в роддоме? Ты станешь убийцей, Саске. Не солдатом, не защитником семьи. Убийцей беззащитной женщины. Ты сможешь с этим жить? Я замер. Дышал тяжело, рвано. Пистолет всё ещё был в руке, направленный в пол. Рука дрожала. — Посмотри на неё. — Итачи чуть ослабил хватку, но не отпустил. — Она ничего не стоит. Ни твоей пули, ни твоей ненависти. Она жалкая, лживая, ничтожная. Она уже наказана она одна, без денег, без мужика, с ребёнком на руках от какого‑то Сая, который о ней даже не вспомнит никогда. А ты свободен. Ты можешь уйти отсюда, вернуться к Сакуре и жить. Ты этого хочешь? Или хочешь провести остаток жизни, глядя в потолок и вспоминая, как убил безоружную? Я смотрел в его глаза. В них не было осуждения. Только усталость. И что‑то ещё может быть, любовь. Братская, молчаливая, та, что никогда не выражалась словами, но всегда была между нами. Медленно, очень медленно, я опустил пистолет. Палец соскользнул со спускового крючка. Я убрал оружие в кобуру, чувствуя, как дрожат руки. Повернулся к Карин она сидела на полу, обхватив голову руками, и рыдала в голос, как ребёнок. — Ради твоего сына ты будешь жить, — сказал я. Голос сел, сорвался, стал хриплым. — Благодари его каждый день, когда просыпаешься. И Итачи тоже благодари. Если бы не он, ты бы уже была мертва. Она не ответила. Только всхлипывала, раскачиваясь из стороны в сторону. Я повернулся к Итачи. Он отпустил мою руку, но продолжал смотреть на меня внимательно, изучающе, как будто проверял, не сорвусь ли я снова. — Ты в порядке? — спросил он. — Нет, — честно ответил я. — Но буду. Он кивнул и перевёл взгляд на Карин. — Что с ним будешь делать? — спросил я, кивая в сторону двери, за которой, где‑то в детском отделении, лежал её сын. — Что ты можешь ему дать? Кроме шлюховатой жизни? — Я не знаю, — прошептала Карин, не поднимая головы. — Не знаю… — Мы с Изуми усыновим его, — сказал Итачи. Мягко, но так, что это не звучало как предложение. Скорее как решение, которое уже принято. — Ребёнку нужна семья. Не мать, которая будет менять мужиков как перчатки. Настоящая семья. Карин молчала, глядя в пол. Её плечи вздрагивали. " Усыновить? "— мысль ударила меня, как холодный душ. "Зачем Итачи это нужно? Он никогда не говорил о детях. Они с Изуми…" Я вспомнил, как однажды случайно подслушал разговор Изуми с врачом. Бесплодие. Диагноз, который она скрывала даже от близких. Итачи знал. Конечно, знал. И, наверное, это было их общей болью, которую они не обсуждали вслух, но которая жила между ними, как тень. "Он делает это не ради Карин и не ради её ребёнка. Он делает это ради Изуми. Ради шанса дать ей то, чего она не может иметь сама. Ради семьи, которую они так и не смогли создать." — Уходим, — сказал Итачи и потянул меня за рукав. Я кивнул, ещё раз бросил взгляд на Карин она всё так же сидела на полу, сжавшись в комок, и последовал за братом. В коридоре я глубоко вдохнул, пытаясь унять дрожь в руках. Мир вокруг перестал казаться чёрно‑белым. Где‑то там, за всеми этими испытаниями, меня ждала Сакура. И теперь у меня появился шанс к ней вернуться. Я вышел, не оглядываясь. В коридоре прислонился к стене, закрыл глаза. В ушах всё ещё звенело от выстрела тонкий, режущий звук, будто кто‑то провёл гвоздём по стеклу. Руки дрожали так, что я сжал их в кулаки, вдавливая ногти в ладони, чтобы унять дрожь. Внутри было пусто. Как будто вся ярость, что копилась два месяца, выплеснулась в этот выстрел в потолок, и теперь осталась только усталость. Смертельная, свинцовая усталость, от которой подгибались колени. — Спасибо, — сказал я, не открывая глаз. — Не за что. — Итачи хлопнул меня по плечу коротко, но крепко, по‑братски. На улице меня накрыло. Не сразу сначала я просто шёл, глядя под ноги, считал шаги, чтобы не думать. " Раз, два, три, четыре…" А потом воздух холодный, весенний воздух пахнущий распустившихся цветов и бензином ударил в лёгкие, и я остановился, хватая ртом воздух, как утопающий. Итачи вышел следом, встал рядом. Молчал. Просто стоял и смотрел на серое небо, давая мне время прийти в себя. Ветер трепал его волосы, воротник пальто хлопал, как крыло раненой птицы. — Поздравляю, — сказал он наконец. — Ты не папа. Странно звучит, но, наверное, это лучшая новость за последние два месяца. Я криво, усталт усмехнулся, но искренне. В груди стало отпускать. — Куда теперь? — спросил он, закуривая. Зажигалка чиркнула резко, звук эхом отозвался в тишине. — В ЗАГС. Расторгать брак. — Я потёр переносицу, чувствуя, как отпускает напряжение в плечах, будто с шеи сняли петлю. — Потом к Сакуре. Сделаю ей предложение. И плевать на родителей. Если будут против уедем. Я больше не позволю ей страдать. Никогда. Итачи выпустил дым в небо, посмотрел на меня долгим взглядом изучающим, отцовским, каким он иногда смотрел, будто проверял, вырос ли я наконец. — Хорошо, глупый брат. — Он хлопнул меня по плечу крепко, по‑мужски, так, что я чуть не покачнулся. — Я домой подготовлю Мебеку. Отец уже знает. Я сказал ему прямо, если они полезут в ваши отношения мы все уедем. Я, ты, Изуми и Сакура. И не вернёмся. Он понял. Я повернулся к нему. В горле что‑то сжалось не словами выразить. Итачи никогда не говорил громких фраз, не клялся в верности, не лез в душу. Но сейчас он сделал больше, чем кто‑либо за всю мою жизнь. Он встал между мной и отцом. Между мной и семьёй. И выбрал меня. Выбрал " нас" — Спасибо, брат, — сказал я. Голос сел, но мне было плевать. Слова были лишними он и так всё понял. Он кивнул, бросил окурок в урну и пошёл к своей машине. Я смотрел ему в спину, пока он не скрылся за поворотом, и чувствовал, как внутри что‑то медленно, осторожно расправляется. Как будто я долго держал кулак сжатым, а теперь наконец разжал и пальцы, затекшие от напряжения, постепенно оживали. Лёгкий порыв ветра принёс запах дождя. Где‑то вдали проехала машина, её фары мазнули по тротуару. Я глубоко вдохнул впервые за два месяца без страха, без боли, без груза лжи. Впереди была дорога к Сакуре. И на этот раз я не собирался сворачивать.