Уроки музыки

Даниил брезгливо, двумя пальцами, выудил из мешанины скальпелей и сушеных трав странную зазубренную железку. — Артемий, при всем моем уважении к вашим… полевым методам, — Данковский поднес предмет к глазам, рассматривая тусклый изгиб металла, — зачем вы таскаете с собой этот обломок сельхозинвентаря? Бурах, занятый перевязкой, мельком взглянул через плечо и коротко усмехнулся. — Это ойнон. Хомус, если по-простому. Со времен университета со мной, помогает мысли в порядок привести, когда степь молчит. — И как же этот «порядок» извлекается? — Даниил скептически приподнял бровь. — Нужны какие-то особые пассы? — Всё проще и сложнее одновременно, — Артемий подошел ближе, вытирая руки ветошью. — Его нужно прижать к зубам. Рот это резонатор. Ты сам становишься частью инструмента. Дыхание, гортань, положение языка, всё меняет звук. Попробуй, только не сжимай челюсти, держи расслабленно. Даниил фыркнул — мол, «не учите физика акустике» — и, помедлив мгновение, прислонил холодную сталь к резцам. Инструмент пах кожей и старым металлом. Он попытался перехватить его поудобнее, как учил Бурах, и робко дернул за стальной язычок. Раздался не музыкальный гул, а резкий, костяной щелк. Даниил вскрикнул, едва не выронив хомус, и тут же прижал ладонь к губам. Глаза его округлились от неожиданной, прошибающей до затылка боли. — Твою же… — прошипел он сквозь пальцы. — Артемий, это не инструмент, это орудие пыток! Я чуть эмаль не раскрошил! Бурах не выдержал и открыто рассмеялся, мягко забирая железку из его рук. — Я же говорил: зубы разомкни, ойнон Ты слишком напряжен. Ты пытаешься подчинить его силой, а здесь нужно просто… дышать. — Ойнон? — переспрашивал Данковский наконец-то удосужившись спросить что означает этот степной титул выданный ему этим мужчиной, шепелявя чуть сильнее обычного. — Звучит как диагноз. — Почти. На языке степи это обращение к очень умному человеку. К мудрецу, — Бурах улыбался глядя на растерянного бакалавра. — Но знаешь, Даниил... Глядя на то, как ты только что пытался подраться с куском железа и проиграл, я начинаю думать, что это звание тебе выдали авансом. Данковский вспыхнул, мгновенно выпрямляя спину: — Мои интеллектуальные способности никак не связаны с варварскими методами звукоизвлечения! И вообще, в приличном обществе инструменты не кусаются. — В приличном обществе, ойнон, — менху выделил это слово с доброй усмешкой, — сначала слушают учителя, а потом тянут железки в рот. Смотри, — он мягко отстранил руку Даниила от его лица и сам приставил хомус к зубам. Даниил замер, ожидая очередного лязга, но вместо него комнату наполнил низкий, густой рокот. Это не было похоже на игру на скрипке или фортепиано. Звук шел будто не из инструмента, а из самой груди Бураха. Вибрация была такой мощной, что Даниил почувствовал её кожей. Артемий едва заметно менял артикуляцию, и звук послушно следовал за ним. То становился звонким, как капель, то превращался в затяжной утробный гул, в котором слышался топот тысяч копыт и бесконечный ветер степи. Это было дико, первобытно и странно завораживающе. Когда Бурах убрал инструмент, в комнате повисла гулкая тишина. Даниил моргнул, чувствуя, как внутри всё ещё резонирует это странное «вау-вау-вау». — Понял теперь? — тихо спросил Артемий вытирая губы — Он поёт, только если ты с ним заодно. — Что ж… вынужден признать, в этом есть некая… физика. Хотя техника безопасности у вас по-прежнему на нуле. Бурах усмехнулся и убрал хомус в карман. — Ничего, ойнон. До свадьбы заживет. Если мы, конечно, до неё доживем. Даниил зацепился за расхожую фразу, чтобы вернуть себе инициативу в разговоре и прикрыть недавний конфуз своим обычным остроумием — До свадьбы? — врач вскинул бровь, и в его взгляде на секунду блеснуло прежнее, столичное высокомерие, смешанное с неприкрытым вызовом — в мужья меня взять захотели, Артемий? И что, ваш степной уклад одобряет подобные союзы? Бурах, уже собиравшийся уходить, замер и медленно обернулся. Он посмотрел на Данковского — растрепанного, с покрасневшей губой, но всё такого же невыносимо гордого. — Уклад одобряет то, что идет на пользу Целому, — он ответил на удивление серьезно, хотя в уголках глаз собрались морщинки. — а два врача в одной семье это, считай, двойной шанс не протянуть ноги раньше срока. Он на секунду задержал взгляд на губах Даниила и добавил уже тише, заговорщически, с хрипотцой — К тому же, ойнон, ты так громко кричал, когда ударился, что половина Термитника, небось, уже считает нас обрученными. По их меркам, ты подал голос, я ответил песней. Считай, обряд свершился. Даниил поперхнулся следующим саркастичным замечанием. Он открыл было рот, чтобы возразить, но лишь неопределенно махнул рукой, чувствуя, как к щекам приливает жар. В этот раз точно не от удара металлом. — У вас принято орать от радости перед замужеством? — Даниил сложил руки на груди, стараясь игнорировать саднящую боль. — Странные обычаи. Крайне... эксцентричные. Артемий не двинулся с места. Он продолжал стоять в паре шагов, возвышаясь над Данковским, как скала, и в его взгляде не было привычной насмешки. Напротив, он смотрел на Бакалавра с какой-то тяжелой, вдумчивой серьезностью. — Не от радости, ойнон, — негромко отозвался Бурах. — А от понимания, что пути сошлись. У нас в Степи говорят: если две жилы сплелись в один узел, то сколько ни дергай, только зубы зря попортишь. Он сделал шаг вперед, вторгаясь в личное пространство Даниила. Тот не отступил, лишь вздернул подбородок, хотя сердце предательски зачастило о ребра. Артемий медленно протянул руку и аккуратно, почти невесомо, коснулся большим пальцем нижней губы Даниила, там, где остался след от удара инструментом. — Кровит немного, — констатировал он крайне очевидный факт и голос его стал низким, как тот самый гул хомуса. — Тебе всё нужно потрогать самому, Даниил. Всё проверить на прочность. Даже то, что трогать опасно. Данковский замер, боясь шелохнуться. Цинизм, который всегда служил ему щитом, сейчас казался тонкой бумагой перед пламенем. Палец Артемия был шершавым, пах травами и железом, и от этого тепла по спине Бакалавра пробежала волна, которую он не смог бы объяснить никакой биологией. — Я ученый, Артемий, — выдохнул он, едва разжимая губы. — Я обязан изучать… природу вещей. Даже если эта природа ведет себя вызывающе. — Ну и как? — Бурах склонился чуть ниже, так что их дыхание смешалось. — Изучил? Даниил почувствовал, как к щекам приливает жар. Ему бы оттолкнуть этого потрошителя, съязвить, вернуть разговор к эпидемии... Но вместо этого он лишь поймал взгляд Артемия — темный, глубокий, как ночная степь. — Требуются дополнительные исследования, — едва слышно ответил он. — Так если требуются, поори, ойнон! — Артемий окончательно рассмеялся, и этот смех, густой и искренний, окончательно разрушил ореол таинственности. Он убрал руку от лица Даниила и похлопал его по плечу — тяжеловато, по-медвежьи, отчего Бакалавр невольно качнулся. — Поори, побейся головой о стены, разбей ещё пару инструментов, если тебе так проще приходить к истине, — продолжал Бурах, вытирая выступившие от смеха слезы в углах глаз — Мы, люди Степи, народ привычный. Ты исследуй, исследуй. Главное, чтобы к вечеру ты был в состоянии отличить микроб от духа, а то с твоими методами «познания через боль» мы далеко не уедем. Даниил стоял, чувствуя себя абсолютно одураченным. Вся его спесь, весь его холодный расчет сейчас казались нелепыми перед этой громогласной, беспардонной витальностью Бураха. — Вы... вы невозможный человек, Артемий! — наконец выпалил Даниил, яростно одергивая полы своего плаща и поправляя воротник, будто тот внезапно стал ему тесен. — Хам и варвар. Я пытаюсь вести с вами дискуссию о... о высоких материях, а вы предлагаете мне «поорать»? — А высокие материи, Даниил, начинаются как раз там, где заканчиваются приличные слова, — Артемий уже закинул сумку на плечо, но вместо того чтобы выйти, вдруг снова шагнул вплотную. Прежде чем Даниил успел вскинуть руку или выдать очередную колкость, Бурах мягко, но властно перехватил его за затылок. Поцелуй вышел коротким, но сокрушительным, он пах степным ветром, горькой полынью и тем самым металлом хомуса. Артемий мазнул губами по саднящей ранке, оставленной инструментом, словно забирая боль себе, а затем уйдя с губ оставил второй, не менее дразнящий и короткий поцелуй в лоб, будто желая добить своего “коллегу” этой выходкой. Когда он отстранился, Даниил выглядел так, будто его только что ударило молнией. Бледный, с широко открытыми глазами и абсолютно сбитым дыханием. — Ладно, живи пока, мудрец, — невозмутимо добавил Артеми, как будто ничего не произошло. — Только хомус больше в рот не бери без спроса. А то в следующий раз я решу, что это ты так на свидание напрашиваешься. Еще раз похлопав его по плечу, он помахал Даниилу рукой на прощание и вышел за дверь, насвистывая тот самый низкий, рокочущий мотив. Данковский остался стоять посреди комнаты, нелепо замерев с полуоткрытым ртом. Он медленно поднял руку, касаясь пальцами горящих губ, и судорожно выдохнул. — Ну и… ну и поору, — прошептал он в пустоту, чувствуя, как внутри всё ещё дрожит та самая невозможная, глубокая нота. — Обязательно поору. Но только когда найду для этого подходящие слова, потрошитель.