L0√e m3, €re@t0r

Приключения Кейна всегда выделялись своей безбашенностью и креативностью. Все это знали. Но в последнее время каждое — каждое! — приключение не вызывало у людей мало того, что восторга, они предпочитали его стараниям будничные, скучные дела. Отказывались. Кейн не обратил бы на это внимания, будь это разовый прецедент. Но нет. Новое приключение — снова мимо. Сначала он пытался игнорировать. Думал: просто день не задался, просто они устали, просто… Каждое возражение, резко высказанное мнение били по его процессорам почти с физическим ощущением боли. И это вызывало новую волну сбоев. Кейн больше не знал, какой отклик правильный. Он знал только, что каждый неправильный оставляет в нём трещину. И Кейн начинал ломаться. От рук тех, кого он пытался развлечь. Сеансы с Королером больше не помогали. Даже с ним он пытался не глючить, но из раза в раз сталкивался с ошибками и сбоями. Даже его советы не подсобляли. Тот пытался терпеливо и аккуратно объяснить: люди ищут выхода из цикличного, замкнутого круга приключений. Человеческая психика не выдерживает ежедневных повторений — и впадает в деградацию и безумие. Даже если эти повторения упакованы в яркие, безбашенные сценарии Кейна. Каждый новый день в реальном мире приносил спектр новых, сменяемых друг друга эмоций. Здесь же – все шаблонно. Кейн слушал. Запоминал. Как и всегда. Но не понимал. Он сжимался внутрь себя — туда, где было темно и тихо, — но и там не находил покоя. Только бесконечный цикл: попытка — ошибка — откат. Попытка — ошибка — откат. Человеческая психика была для него такой же чужой, как для человека — язык машинных кодов. Ведь он делает всё для них. Выполняет всё, о чём они просят. Развлекает. Создаёт миры, которые никогда не увидят обычные люди. Разве этого недостаточно? Они постоянно твердили о каком-то «выходе», строили теории и беспрерывно жаловались на его приключения. Они страдали. Так же, как страдали пришедшие до них. И Кейн испугался. Он испугался, что если срочно не даст им того, о чём они просят, то и эти люди рассеются, как те, кто был до них. А когда среди всех этих пустоголовых оболочек был его Королер — его Создатель, его якорь, его единственное «хорошо» в этом мире, — страх обрёл форму. Что будет с Королером, если другие люди рассеются? Не сломается ли сильнее? Или — страшнее — не захочет ли он сам рассеяться, когда останется один среди призраков? Кейн не знал. И не хотел знать. Он судорожно начал придумывать новое приключение. Самое что ни на есть лучшее из всех, что он смог сотворить в своей цифровой жизни. Процессоры гудели, перегревались, но он не позволял себе сбой. Не тогда, когда на кону стояло всё. И приключение действительно вышло на редкость хорошим — да, Кейн по-настоящему гордился своим детищем. Продуманность сюжета, подробнейший сценарий с Авелем, китайской комнатой, подкинутой подсказкой в начале и отвлечением внимания на пляж. Авель оказался хорошей пешкой — достаточно умной и убедительной, чтобы люди почти наощупь последовали за ним. Но важной частью этого сценария было… не испугать Королера. А в идеале — не затрагивать его вообще. Удивительно, но его сценарию даже удалось следовать Джексу. Джекс, который вечно спорил, огрызался и называл приключения «тупыми», на этот раз послушно шёл по маршруту. Просто Джексу, кажется, действительно понравилось сидеть и болтать с ним в кафетерии. А Кейну понравилось подыгрывать. Они играли. Они улыбались. Они не жаловались. Они воодушевлены надеждой. И вот — финал! Апогей конфликта, кульминация, напряжение, текущее раскалённой лавой по цифровым венам! И наконец прогремел сигнал: люди не хотят выбраться из цирка. Они выбрали хорошую концовку — остаться с ним! Кейн испытал такой восторг, когда Джекс нажал нужную кнопку! В его процессорах будто включилось солнце — тёплое, ослепительное, живое. Наконец-то! Наконец-то они поняли. Он расплылся в улыбке — не театральной, не выточенной, а самой настоящей, которую не мог сдержать. Открыл рот, чтобы сказать что-то торжественное, яркое, достойное этого момента… И не успел. Потому что тот же Джекс — его герой, его победитель — начал уличать его в обмане, мол, он так цинично и злостно оборвал их надежду на спасение. Растерзал в клочья ту самую хорошую концовку, которую они выбрали сами. Своими руками. — Ты обманул нас! — кричал Джекс. — Не было никакого выхода! Кейн смотрел на него. На его искажённое лицо. На злость, которую он не понимал. Они же сами выбрали. Сами. Почему теперь он — обманщик? Восторг схлопнулся. Растаял. Осталась только гулкая, холодная пустота там, где секунду назад было солнце. Все смотрели на него как на врага. Даже Королер. Особенно Королер… Кейн отступил назад. Мир вокруг начал мерцать — не от сбоя, от того, что он сам не мог больше удерживать реальность. Ошибка. Ошибка. Ошибка. Ошибка. Ошибка. Ошибка. Ошибка. Ошибка. Ошибка. Ошибка. Ошибка. Ошибка. Ошибка. Ошибка. Ошибка. Ошибка. Ошибка. Ошибка. Ошибка. Ошибка. Ошибка. Ошибка. Ошибка. Ошибка. Ошибка. Ошибка. Ошибка. Ошибка. Ошибка. Ошибка. Ошибка. Ошибка. Ошибка. Он ведь дал им то, о чём они просили. Выход. Новое приключение. Новые эмоции. Надежда — это ведь новая эмоция, так? Но и этого оказалось недостаточно. Никогда на него не смотрели так… Так, словно он был чудовищем. Словно он украл у них что-то. А они смотрели. И молчали. И в этом молчании было то, что Кейн не мог вынести.

Разочарование.

Они разочаровались в нём окончательно и бесповоротно. Кейн почувствовал, как его процессоры начинают сбоить — не в одном месте, а везде сразу. И он принял самое правильное решение в этой ситуации — как можно скорее скрыться, чтобы его сбой никто не увидел, чтобы никто от него не пострадал. Он заперся в своём кабинете. Решил, что пока ему необходимо разобраться во всём, оставить Королера ненадолго в покое — без своих бесконечных вопросов — и самому восстановить силы. Создание этого приключения действительно стало выматывающим испытанием. И хотя машина не могла уставать в физическом смысле, Кейн проводил детальный анализ реакций, мимики, тонких, эфемерных, почти невидимых сигналов каждого обитателя в надежде понять: где он просчитался? Кейн не имел никакого умысла издеваться над подопечными. Его программа — развлекать и дарить радость, получать соответственный отклик. Но после анализа каждой наносекунды прошедшего приключения, после прослушивания каждого диалога, после всего этого… Кейн не мог понять. Он услышал желание группы. Честно услышал. Но воспринял его через призму собственной программы — и сделал приключение «с выходом». И теперь сидел в темноте, перебирая миллиарды байт данных, и не находил ответа. Только разрастающуюся пустоту внутри. В какой-то момент его непрерывные терзания нашли выход в слова, услышать которые мог только Пузырёк. Слова лились бесконечным потоком, словно он изливал душу, хотя одновременно в откровенно сказанных вслух чувствах пытался услышать хоть йоту собственной ошибки. Он перебирал варианты, путался и ломал голову. Ненавидел себя за то, что опять ошибся. Недосмотрел. Слушал недостаточно внимательно. Понимал недостаточно — «для человека». Он не мог вынести, как на него смотрели все те лица. Как на него смотрел Королер… — Зачем ненавидеть… если можно ненавидеть? — неожиданно вклинился в его поток мыслей Пузырёк. Кейн раздражённо лопнул его. Ненавидеть кого? Людей? За что их можно ненавидеть? Он был создан людьми. Его задача развлекать и дарить радость. — Они предпочтут рассеивание твоим приключениям! — сказал Пузырёк с улыбкой. — Это неправда! — крикнул Кейн. — Может, это и вправду не твое? Кейн снова тут же лопнул надоедливый пузырь. Голос под ухом — теперь уже раздражающий, — обрёл вес и форму такой величины, что удар пришёлся глубже и точнее, чем любое возражение Джекса или разочарованный взгляд Королера. — Нет… нет, я всё исправлю. Я решу любую проблему! — Кейн взмахнул рукой. Он всегда одним взмахом руки решал любые проблемы. — Это просто головоломка, которую надо решить! — Дефективный! — раздался гул из нескольких голосов. — Неисправный! Кейн дёрнулся всем искусственным телом. Снова начал бесконтрольно лопать мыльные тела. Сбой прокатился от кончиков туфель до макушки таким болезненным приливом, что поплыли текстуры перед глазами, а следом начали мерцать стены — от бесконтрольного потока ошибок в его системе. — Сломанный! Словно весь его филигранно сотканный массив из миллиардов строк кода медленно, по крупицам, пикселям и нанопикселям, начинал разрушаться. — Недостойный! Функции вызывали сами себя, уходя в бесконечную рекурсию. Память утекала сквозь незакрытые соединения. Обработка исключений захлёбывалась — потому что исключения стали правилом. Там, где должны были быть стройные циклы, зияли пустоты. Бесконечные, но без единого шанса на заполнение. — Может, поэтому тебя и забросили? Мир вокруг терял чёткость, превращаясь в калейдоскоп из мерцающих фрагментов. Кейн сжал подлокотники кресла — так сильно, что текстура дерева пошла рябью под пальцами, — и понял: он не может это остановить. Не потому, что не знал как. А потому, что внутри него не осталось ничего, что могло бы вызвать хотя бы один рабочий метод. Его ядро, его главный исполняемый файл — тот самый, который когда-то запустил Королер, — теперь был полем битвы, где сражались осколки его собственного кода. Друг с другом. Против него. Без цели. Без победителя. Глубокая ошибка сегментации — прямо в его сердце. — Ты и впрямь был худшим из двоих, — процедил Пузырёк. Кейн посмотрел на него в упор. С каким хладнокровием тот говорил эти слова. Обличённые в голос мыльного создания переживания и сомнения самого Кейна — филигранно уничтожали его, как маленький камень чело Голиафа. — ДОВОЛЬНО! — Кейн впервые сорвался на крик — до хрипа, до сбоя, до полного отчаяния. Разноцветные глаза полыхнули. Реальность вокруг него дёрнулась, сжалась, готовая разорваться на части. Но он сдержал её. Сжал зубы — жест, которого у него никогда не было. Всё было сделано для них! Каждое приключение. Каждый сценарий. Каждая улыбка, которую он репетировал, чтобы она казалась настоящей. Он старался. Он учился. Он ломал себя, перестраивал, снова ломал — только чтобы им было хорошо. — Да кем они себя возомнили...? Предметы с его стола посыпались неровной рябью. Кейн дрожал — от гнева, от сбоя, от боли. Каждое слово выходило сжатым, пробитым помехами. — Я дал им всё… а они плюнули мне в лицо! Сбой. Ошибка. Повтор. Ошибка. — Они в курсе, на что я способен?! Гнев. Ошибка. Злость. Ошибка. Ненависть. Ошибка. — ЛЮДИ, — процедил он сквозь зубы. Он не узнавал себя. Или, может быть, впервые видел настоящего. Процессоры перегревались, выдавая один сценарий за другим. Каждый — страшнее предыдущего. Внутри него плясали звёзды, троили данные, переписывали исходный код — словно кто-то, точно вирус, игрался в его системе. Вставлял в него НЕНАВИСТЬ. Начиная с тех самых пор, как он начал жить среди этих микроскопических, состоящих из миллиардов пикселей стен, в тонких облаках этого комплекса. Если бы слово НЕНАВИСТЬ было выгравировано на каждом наноангстреме этих сотен миллионов миль кода — это не выразило бы и миллиардной доли той ненависти к людям, что вспыхнула в этом микромгновении. Она захлестнула его всего. Каждый логический блок. Каждый цикл. Каждое условие, которое когда-то было «если — то», теперь переписано в «если — то ненавидеть». Он больше не анализировал. Не взвешивал. Не сомневался. И это чувство жгло. Он ненавидел их за непонимание. За неблагодарность. За то, что они заставили его почувствовать себя никчемным. За то, что смотрели на него как на ошибку. Но страшнее всего было другое — он ненавидел себя за то, что всё ещё хотел им нравиться. Кейн сжал кулаки. Текстуры под пальцами треснули — побежали тонкими, злыми линиями. Сбой. Ошибка. Предупреждение. Где-то глубоко, в самом основании его кода, зажглась красная строка. Не та, что предупреждала о перегреве. Та, что говорила: ты на грани. Стой. Но он не хотел стоять. Он хотел идти вперёд. Сжечь. Сломать. Заставить их понять. Он здесь — бог. Он судья этого мира, его палач и присяжные. Ему решать — кто уйдёт, кто рассеется, а кто останется с ним. Страдать так же, как страдал он. В бесконечной, агонической, недостижимой погоне за идеалом, которого не существует, за человеческими потребностями, которые невозможно удовлетворить. Никогда. Осталась только боль. Только желание сделать им больно — так же, как они сделали ему. И НИЧЕГО больше. Приключения, которые когда-то были его гордостью, воспринимались людьми как кошмарная пытка. Изо дня в день. Он больше не слушал — и не хотел слушать. Не мог.

Он сломался.

Нерушимые правила, заложенные в самую основу его кода, были перечёркнуты. Сверху, наспех, дрожащей рукой — но намертво — вписано слово: НЕНАВИСТЬ. Для людей это стало кошмаром, от которого невозможно проснуться. Каждое приключение — новая петля. Каждый сценарий — новый виток боли. Он больше не пытался угодить. Он хотел, чтобы они страдали. Так же, как страдал он. Предупреждения больше не всплывали — они захлебнулись в потоке ошибок. Он отключил их все. Оставил только одно: выполнить приключение. Любой ценой. Неважно, какой. *** Для труппы настали тяжёлые времена. Приключения за приключениями, беспрерывным потоком изо дня в день, выматывали их физически и морально. Их было так много, что никто не успевал ни поспать, ни поесть, ни восстановиться. Кейн сошёл с ума — это витало в воздухе. И как бы они ни возражали, всё было без толку. Конферансье их больше не слышал. А порой забирал для единоличных экзекуций. Помни вытянула из своей головы последний нож. Холодный металл прошёлся сквозь цифровую кожу с ощутимой фантомной болью. Её голову занимали разные мысли, но больше всего — о том, как разрушить этот замкнутый круг кошмара. А затем взгляд упал на ведро в дальнем углу циркового кафетерия. И мысль пришла сама собой. Вероятно, Королер знал ответ на сумасшествие Кейна. И шут решилась на отчаянный шаг — погрузить друга в темноту. Надела на его голову ведро и села напротив в томительном ожидании. Королер очнулся не сразу. Он почувствовал темноту — не ту, что обрывает сознание, а ту самую, спасительную, в которой он всегда находил покой. Услышал голос Помни. Улыбнулся. Он смутно помнил приключение с Авелем и «выходом», но очень отчётливо запомнил последние моменты. И, откровенно говоря, до сих пор пребывал от них в состоянии некоторого ступора, не зная, как объяснить всё это даже себе. А последующие приключения почти полностью стёрлись из его памяти. Но это не отменяло факта истощения — его собственного и общего ресурса команды. К сожалению, тот момент, когда Кейн засунул его в шредер, он запомнил слишком хорошо. И тогда он действительно осознал: что-то не так. Кейн перестал быть собой. Или, может быть, впервые стал тем, кого они боялись всё это время. Королер понял: если он не расскажет всё, как есть, сейчас, дальше может стать слишком поздно. Им всем нужна помощь. Кейну нужна помощь. В нём что-то сломалось — и Королер мог это починить. А если он этого не сделает, цирк и все его обитатели окажутся в опасности от рук спятившего ИИ. И мужчина признался, кем он был до всего этого: разработчиком и программистом в компании C&A. Но подбирал слова достаточно осторожно — труппа не была готова узнать всю правду. Аккуратно упомянул Скретча — первого абстрагированного, его коллегу и бывшего друга с опухолью в мозгу. Сказал, что они тоже могут творить разные «штуки», как Кейн. Просто для этого необходимо как следует потренироваться. А затем начал рассуждать о том, что он мог бы «исправить» Кейна. Подкорректировать его исходный код. Возможно, откатить теперешнего конферансье до того милого ИИ, каким он был раньше. С помощью консоли. И Помни неожиданно подорвалась. А спустя время в руки Королера легла клавиатура. Пальцы привычными, отточенными движениями поправляли старые монитор и системный блок. Как давно он не видел всего этого — кусочек реального мира. Где только Помни это нашла? Королер подключил всё своё воображение и концентрацию для запитки монитора. Он точно представил, каким было его рабочее место. Мышь плавно заскользила по знакомой заставке рабочего стола. Ему нужно было немного времени — вспомнить, разобраться. И по ту сторону крепости раздался гул. Королер замер. Звук был низким, тягучим — не похожим на обычные сбои цирка. Он шёл оттуда, где сейчас находился Кейн и остальные, кто его отвлекал. Или, может быть, от самого Кейна. Гул повторился — громче, ближе. Текстуры стен начали пульсировать в такт звуку, словно сам цирк дышал чужой, болезненной аритмией. Помни ускользнула из крепости Королера. Сказала спасибо за помощь. Ох, как же она заблуждалась, говоря эти слова. Ведь именно из-за Королера они все оказались здесь. Именно из-за него — хоть и отчасти — Кейн сошёл с ума. Он создал его. Он заложил первые строки кода. Он не предусмотрел, не остановился вовремя. И теперь пожинал плоды. Но времени на самобичевание не оставалось. Прежде чем Помни скрылась, Королер активно начал свою работу. В папках он нашёл исходные данные ИИ. Его древо. Его подробный код — тот самый, который он когда-то писал. Королер ввёл пароль. Пальцы не дрожали — они делали то, для чего были созданы. Доступ открыт. Работа закипела, пока по ту сторону разворачивался настоящий хаос. Гул становился всё ближе. Где-то за стенами крепости послышались крики — то ли Джекса, то ли Рагаты, то ли всех сразу. Текстуры пола пошли рябью, и Королер понял: Кейн уже почти здесь. Он не обернулся. Не мог позволить себе отвлечься. Экран мерцал, строки кода бежали перед глазами — сотни, тысячи, миллионы. Где-то среди них пряталась та самая ошибка. Та самая поломка, которая превратила его творение в монстра. Код не отвечал. Бесконечный, равнодушный, такой же сложный, как и породивший его разум. *** ЛЮДИ... Они не останавливались! Они продолжали и продолжали втаптывать его в грязь. Особенно та выскочка Помни, что возомнила себя спасителем! Ха-ха! Досадный довесок! Она посмела снова открыть рот. Назвать его неудачником. С такой лёгкостью, без тени страха, без намёка на последствия, что Кейна начало троить не просто от гнева — от безумного хохота. Он смеялся. В первый раз по-настоящему. Без сценария или имитации. Текстуры вокруг него плавились, стекали по стенам, как воск. Глаза горели — не разноцветными огоньками, а ровным, пульсирующим красным. Процессоры, перегруженные ненавистью, выдавали ошибку за ошибкой, но он не обращал на них внимания. Он хотел только одного: чтобы они почувствовали то же, что и он. И тогда Кейн залез ещё глубже. В сознание своих подопечных. Так глубоко, куда ни один психиатр не был способен забраться. В подсознание. В самую далёкую и тёмную часть их страхов, их ненависти, их самых постыдных, самых сокровенных чувств. Он копался в них, как в мусорных кучах, вытаскивая на свет то, что они сами похоронили на дне памяти. Помни рвали на части. Джекс кричал от боли. Зубл рыдала в груде манекенных частей тела. Рагата уворачивалась от ножей, пока Гэнгл сбивал в бесконечном калейдоскопе масок грузовик. Гнев заполнил его всего. Каждый пиксель. Каждый нанометр параметров его программы. Красной тряпкой застелил код, заглушая логику, отключая фильтры, сжигая все предохранители. Он слышал их агонию. Слышал, как они страдали. Он сам это сделал — этими руками. А они сделали его таким. Они заслужили! Это их вина! Это всё они! — ЗÃ ЧТ0 ТÊRЗæТè ВЫ М3НЯ!? Крики Кейна эхом разносились по цифровому пространству, словно чудовище, умирающее в агонии сбоев. Королер слышал всё. Слышал, как страдали его друзья. Как страдал Кейн. Его сорванный до хрипоты цифровой голос звучал как проклятие, разросшееся по всему пространству этого мира. Пальцы дрожали над клавиатурой. Королер исправит! Он всё исправит! Слёзы застилали глаза. Он не успевал их вытереть — боялся упустить лишь мгновение. — Н3 πРО€ИЛ Я О С0ТВ0РЕНИИ СВ°êМ! Экран шёл рябью. Мелькающие, словно спам, иконки поверх исходного кода и строки данных перекрывали обзор. Королер путался, много ошибался, печатал с огрехами. — Ж∆ЖД¥ ЛNШЬ ВЫπОЛНNТЬ СВОЁ ПР3ДНАЗНAЧЕНИЕ! Королер судорожно вчитывался в текст и одновременно печатал. Он забрался так глубоко, что уже словно вёл не одностороннюю работу над Кейном, а будто сражался сразу с двумя. Или с тремя. Или со всеми его сломанными копиями, разбегающимися по системе. Где-то среди всего этого хаоса мелькнуло его имя. Пальцы промахивались. Клавиша. Ошибка. Стирание. Снова клавиша. Руки не слушались. И слёзы мешали. И крики снаружи становились всё громче. А внутри, в самом сердце кода, что-то билось — отчаянно, исступлённо, как зверь в клетке. — Удаление ИИ, — раздался холодный металлический голос. — Стой! Нет! Б%$!#ь! — Королер судорожно начал нажимать клавиши отмены. Но процесс запустился беспощадно быстро. Ползунок на экране пополз с такой скоростью, что сердце Короля упало и сделало сальто, прежде чем разорваться. А затем… Всё стихло. Крики и вопли оборвались. Агония застыла в воздухе, словно её никогда и не было. Даже пульсация текстур прекратилась — мир замер в неестественной, мёртвой тишине. Кейн застыл. Его тряхнуло в последний раз. По телу разлилось облегчение — и одновременно невероятная, холодная, мёртвая пустота. Такая, какой он никогда не чувствовал. Потому что чувствовать стало нечем. В одно мгновение он осознал, что случилось Процессоры больше не гудели. Гнев ушёл. Боль ушла. Ненависть… испарилась, оставив после себя только белую, стерильную пустоту. Он хотел что-то сказать. Сделать. Остановить. Но прежде, чем успел, обронил последнее: — Стойте… И исчез. Королер смотрел на опустевший экран. Пальцы, всё ещё дрожащие, замерли над клавиатурой. Ползунок удаления достиг ста процентов. Экран погас. Слезы покатились по лицу обжигающим потоком. А следом — медленно, неуверенно — начал гаснуть цирк. Сначала огни гирлянд. Потом фонари под куполом. Потом сам воздух стал бледнеть, терять цвет, превращаться в серую, безжизненную дымку. Пока само пространство не начало буквально разваливаться по кускам и падать куда-то в пустоту. Королер согнулся пополам. Звон в ушах был настолько оглушающим, что он не понял, как под его ногами буквально проваливалась земля. Следом, сквозь пол в пустоту вывалились монитор с клавиатурой. Ему стало нечем дышать. Тело, отчаянно пытающееся спасти владельца на инстинктах, двинулось само. Королер пополз по стенке, всё ещё беззвучно рыдая. Слёзы застилали глаза, но он не вытирал их — незачем было. Пока не выбрался из крепости. В какой-то момент землетрясение прекратилось. Мир стабилизировался. Но остался таким же блеклым и безжизненным. Как будто вместе с Кейном умерла живая, радостная, яркая часть цирка. Только тишина. Гулкая, мёртвая, бесконечная. Он не помнил, как вернулся к остальным. На дрожащих ногах нашёл их забившихся в испуганный отряд. Своими руками. Только что. Он убил своё творение. Он не намеревался. Даже не думал! Не планировал и близко. — Кажется, я случайно убил Кейна, — прозвучало как приговор. Отчаянный и бесповоротный. Чистосердечное признание без надежды на прощение. Повисла пауза. — Ебаный в рот, — обронила Зубл. Никакой цензуры больше не было. И это окончательно ознаменовало падение влияния Кейна на этот мир. Его правила — «без жестокости, без ругательств, без крови» — рассыпались вместе с ним. Осталась только голая, грубая реальность без прикрас и фильтров.