L0√e m3, €re@t0r

Первой это заметила Зубл. — Он больше не лезет ко мне. Джекс, развалившийся на подушках, лениво пожал плечами. — Ты всё равно участвуешь почти в каждом приключении. Наверное, поэтому не трогает. — Дело не в этом, — возразила Зубл. — Он раньше спрашивал, что можно улучшить. Что мне не нравится. Что добавить. А теперь… — она замолчала, подбирая слова. — Словно я ему больше не интересна. — Ой, переживаешь, Зубли-вубли? — захлопал ресницами Джекс, издевательски наклоняясь к ней. — Папочке-Кейну больше не требуются твои услуги? — Ой, завали е%$!#ник, Джекс! — показала средний палец манекен. — Я рада! Просто п%$!#ец как счастлива! Не знаю, кажется ли мне, но, вероятно, он переключился на что-то. Помни, которая до этого молча перебирала карты, замерла. Её пальцы застыли над колодой. Она знала, на кого переключился Кейн. Но сказать не могла, зажевывая губу. Не имела права. Тайна друга — даже такого странного, как Королер, — должна оставаться тайной. И они продолжали по очереди оберегать Королера. Старались делать это между делом, ненавязчиво, чтобы он не догадался. Помни приносила чай и подолгу сидела в крепости, рассказывая всякие нелепые истории. Рагата забегала «на минуту» и оставалась на час. Зубл вваливалась с громкими историями и уходила только тогда, когда убеждалась, что Королер в порядке. Но одним глазом они всё равно поглядывали за Кейном. Слишком подозрительным он был последнее время. Крайним ярким приключением была гонка. А потом Кейн решил дать своим подопечным передышку. «Скучайте от рутины,» — сказал он и исчез. Два дня они просто жили свои «скучные» будни. Играли в карты. Разгадывали шарады. Играли в косынку. Спорили о всякой ерунде. На третий день портал открылся снова. Все собрались у входа, переглядываясь с одинаковой тревогой — вдруг Кейн решил компенсировать два дня молчания чем-то «зажигательным»? Но приключение оказалось унылым. Серая пустошь, несколько скучных загадок, пара механических монстров, которые двигались так медленно, что их можно было обойти пешком. — Он даже не старался, — сказал Джекс, когда они вернулись. Зубл отказалась проходить приключение. Просто села на диван в общей гостиной главного шатра и сложила руки. И Кейн… не стал возражать. Она готовилась к спору, к манипуляциям, к тому, что Кейн начнёт уговаривать или, хуже того, перенесёт её силой. Но он просто сказал «хорошо» и ушёл. — Он что, заболел? — спросила Рагата, когда они остались одни. — У него нет тела, — напомнила Помни. — Тогда… сломался? Они снова переглянулись. Никто не произнёс вслух то, о чём все думали. Но Помни знала. И, кажется, Зубл с Рагатой начинали догадываться. И чем дольше это продолжалось, тем труднее было делать вид, что ничего не происходит. Почти каждый вечер друзья проводили в крепости Королера. По абсолютно абсурдной причине — потому что реально беспокоились за друга. Либо чаепитие, либо простая беседа. Просто в воздухе витало нетривиальное: «мы здесь затем, чтобы Кейн не трогал Королера». А когда всей троице становилось спокойнее, или Королер мягко намекал, что хотел бы вздремнуть, они уходили. Но на их место приходил Кейн. Осторожно заглядывал. Ждал разрешения войти. И когда получал его — очень осторожно просил внимания. Как научился. Королера хватало ненадолго от усталости, но этого было достаточно. Их маленький секрет оставался секретом почти каждый вечер. Недолго. На следующее утро Рагата проснулась от странного чувства. Что-то было не так. Она вышла в главный зал — и замерла. Кейн сидел на полу у входа в подушечную крепость и держал в руках кружку. — …а потом я подумал, что если переписать цикл обработки откликов, то смогу реагировать быстрее, — говорил Кейн, помешивая несуществующий сахар в чашке, водя над ободком большим пальцем. — Но тогда система начнёт генерировать ложные срабатывания. — Не переписывай, — педантично ответил Королер. — Ты и так реагируешь слишком быстро. Иногда полезно — подождать. — Ждать? — Кейн склонил голову. — Это неэффективно. Королер усмехнулся — не наигранно и не через силу. Рагата стояла за колонной и не верила своим глазам. Она ждала, что Кейн сейчас начнёт вести себя странно. Но он сидел на месте и не настаивал, словно давал Королеру пространство. К ней подошла Помни. Увидела и замерла. — Ты это видишь? — прошептала Рагата. — Вижу, — так же тихо ответила Помни. — Они просто сидят… Они смотрели, как Кейн отпивает из своей кружки, как Королер поправляет накидку, как между ними нет ни страха, ни напряжения. — Может, мы зря волновались? — спросила Рагата. Помни не ответила. Из-за другой колонны выглянула Зубл. Увидела и присвистнула. — Ну ни хр%$!#а себе, — сказала она громче, чем следовало. Кейн обернулся. Увидел их всех — трёх испуганных, растерянных подглядывающих. И ослепительно улыбнулся, театрально помахав рукой. Словно победитель. В какой-то степени это действительно была победа. Выкуси, Помни. Он — победитель. Очередное приключение выдалось менее выматывающим. И менее унылым. Конферансье не настаивал на участии — скорее обыденно, сценично и театрально настраивал на процесс. Того требовал сценарный алгоритм. Как у зазывалы, чья работа — продать, чтобы выжить. Ни у кого особо не было выбора. День как день. Никаких эксцессов. Но вечер… Вечер Кейн позволил себе отдать полностью на поруки Королера — если тот обыденно не спал и не проводил время с друзьями. Он знал: мир не рухнет, если один день пройдёт без Создателя. В его логической цепочке появилось новое ответвление: Вечер без Королера = время на продумывание приключения. Вечер с Королером = менее продуманное, но более живое приключение. Кейн долго смотрел на эту формулу, выведенную где-то в глубине процессоров. Без сценария. Без теории вероятностей. Он просто ждал, когда день перезагрузится, чтобы вечером опять повторить тот же цикл — иногда с новыми переменными, которые обсудил накануне с Королером. Именно такие вечера помогали его системе не перегружаться, работать автономно и тихо. Пока однажды Королер вдруг не сказал: — Знаешь, я сегодня не хочу здесь оставаться. Пойдём куда-нибудь. И Кейн повёл Королера за пределы шатра — в ночь. Разглядывать не настоящие звезды, карикатурно нарисованные, словно детской рукой. Тёмно-синий купол мерцал, где-то на самом краю маячил рассвет — ещё далёкий, почти нереальный. Они легли рядом, плечом к плечу. Этого было более чем достаточно для Кейна. Трава под ними была ненастоящей — слишком зелёной, слишком мягкой. Королер молчал. Смотрел на звёзды, которых почти никогда не видел в детстве — потому что вырос в городе, где небо застилали огни. А в этом синтетическом мире, где настройки цвета были выкручены на максимум, все казалось красивым. Благодаря конферансье. А затем Королер мягко нашёл руку Кейна и сжал ладонь. В благодарность. В принятии. Кейн едва сдержал дребезжащий сбой в своей системе — настолько громким без слов был этот жест. Текстуры вокруг поплыли на долю секунды, но он взял себя в руки. Сжал ладонь в ответ — осторожно, почти невесомо, боясь спугнуть. Королер долго собирался с мыслями тогда. Сердце странно и больно бухало между рёбер — не тревожно, но ритмично и громко. Такое было с Куини, когда они были молоды и только начали встречаться. Так неправильно и ужасно сравнивать их хрупкие, странные взаимоотношения с ушедшей любимой, но иного Королер просто не знал. Не мог себе объяснить. Почему это чувство так похоже? Почему он снова ее вспоминает? Почему рука, сжимающая мою, — холодная, цифровая — вызывает тот же отклик, что и её тёплые пальцы много лет назад? Он не находил ответа. И от этого становилось только паршивее. Рука дрогнула, он сжал её чуть крепче. Кейн заметил, повернул голову. — В чём дело? — спросил он тихо. — Ни в чём, — поспешил отмахнуться Королер и заставил себя придвинуться ближе. Забудь. Забудь. Он не Куини и никогда не сможет её заменить. Забудь…о ней. — Ты врёшь, — утвердительно. — О чём думаешь? Кейну бесполезно врать. Он распознаёт ложь — в тонкой ниточке голоса, в дрожи пульса, в сбившемся дыхании. А Королер не хотел больше врать. Не мог молчать — ведь если не скажет, сожрёт себя заживо. — Куини, — прошептал он. Выдавил имя из себя. Закрыл глаза, отворачиваясь от звёзд в плечо конферансье. Абстрагированная, — вспомнил Кейн. Не испытывая особого сожаления. — Думаешь о ней? Создатель снова выбирал. Между ним и кем-то абстрагированным. Давно ушедшим. — Да. Мы попали в цирк вместе. И она… — он заставил себя сказать это вслух. Выдернуть из себя, как дерево с корнями. Обличить горе в слова. Кейн не перебивал. Моргал каждые положенные пять секунд. Слушал — как учила Помни. Но голос Создателя — на изломе, граничащий с истерикой — заставлял его ядро нервно дребезжать. Словно сейчас, — именно сейчас — выберут не его. — Я не могу забыть её, когда мы… — он опустил многозначительный взгляд на скреплённые руки. — Словно я предаю её. Кейн долго молчал. Его процессоры работали на пределе, перебирая варианты ответов, но ни один не казался правильным. Как можно предать того, кого давно нет в этом мире? — Ты не предаёшь, — сказал он наконец. — Ты живёшь дальше. — Как это — «жить дальше», когда её нет? — Не знаю, — честно ответил Кейн. — Я не знаю, что такое смерть. Для меня существует только рассеивание — я его видел. Но ещё я видел, как ты зовёшь её во сне. Королер вздрогнул. — Я зову? — Иногда. Но я не спрашивал. Думал, тебе будет больно. Королер закрыл глаза. Слёзы — непрошеные, горячие, такие человеческие — потекли по щекам. — Прости, — прошептал он. — За что? — За то, что не могу быть с тобой, не думая о ней. За то, что сравниваю. За то, что… — Я не умею обижаться, — перебил Кейн. — Хорошо, что ты это сказал. Теперь, тебе лучше? Он осторожно, очень осторожно, вытер слезу с щеки Королера. Холодным пальцем в белой перчатке. — Куини была человеком, — добавил Кейн. — Я не займу её место. Я просто хочу быть рядом — там, где есть место для меня. И веселить своих гостей дальше. Королер открыл глаза. Посмотрел на него — на это искусственно созданное существо из пикселей и нулей. И впервые ощутил, что машина поняла его по-настоящему. Настроилась быть человеком настолько тонко, что невозможно отличить от реальности. И от этого по коже побежала рябь мурашек. Пальцы задрожали с двойной силой. Мужчина внезапно поймал себя на невероятной мысли: искусственный интеллект впервые звучал мудрее и взрослее самого Королера. — Ты… — голос сорвался. — Ты говоришь как человек. Который многое пережил. — Я говорю как тот, кто многое услышал, — поправил Кейн, улыбнувшись. — Запомнил и сделал выводы. — Это одно и то же? — Для меня — да. Для тебя — наверное, нет. Королер смотрел на него — в эти разноцветные глаза, которые больше не казались чужими. В них не было ни угрозы, ни требования, ни даже надежды. Была только стабильность. Он просто лежал на ненастоящей траве, держал руку и чувствовал, как внутри медленно отпускает боль. Не полностью. Не навсегда. Но достаточно, чтобы сделать следующий вдох. — Спасибо. За этот разговор, Кейн. Положительный отклик разливался по массивам подобно теплой патоке. Кейн улыбался и чувствовал приятное завершение цикла своего предназначения. Конферансье был прав, когда говорил, что не сможет заменить её. Он, впрочем, и близко не пытался. Просто был собой — с проблесками новых знаний, которым научился у Королера и Помни. Дни шли незаметно, сменяя друг друга. И довольно не сразу, с сомнениями, Королер испытал некоторое облегчение за своих друзей, за цирк. Его «жертва», которую он принёс вначале ради «положительного отклика», неожиданно обернулась приятным дополнением. Теперь его существование менее… отягощающее. Королер осознал это в моменте, когда лежал однажды в своей крепости, а Кейн имитировал дрёму рядом. И тут же задался вопросом: оно того стоило? Повторил бы он всё сначала — через страх, недоверие и неловкость? Он не стал отвечать себе на этот вопрос. И придвинулся ближе. Вытянул указательный палец и коснулся кончика носа Кейна. Скользнул вдоль его брови. Он сам создал… В какой-то степени, да. Создал для себя. Начиная как амбициозный проект, а по итогу — «проект» имел веснушки в форме созвездия, которые мужчина соединял прикосновениями. Конферансье открыл глаза. Мужчина замер и разжал пальцы, накрыл пятнышки ладонью, провёл по ним большим пальцем. Всё ещё холодный, но такой невероятно живой и убедительный. Королер опустил взгляд на губы напротив и приоткрыл рот, чтобы что-то сказать. Но Кейну не нужно объяснять — больше не нужно. Невербальные знаки Королера он выучил наизусть, выжёг в памяти священным писанием. Но выждал ровно мгновение. Одно, проклятое, слишком долгое мгновение, прежде чем приблизиться. Королер не отстранился. Позволил — потому что сам был готов. Разрешил Кейну нависнуть над ним, вдавить в подушки поцелуем. Конферансье чувствовал дрожь своего Создателя, что побежала, кажется, по всей крепости вместе с его тихим вздохом. И на мгновение подумал, что его система умирает, когда Королер скользнул горячими пальцами по его лицу, шее, плечам. Но система не умерла. Она, кажется, впервые по-настоящему зажила. Кейн отстранился — сам, первым. Не потому, что испугался. А потому, что увидел: Королеру нужно перевести дыхание. — Ты в порядке? — спросил он. — Не знаю, — честно ответил Королер. — Кажется, нет. И снова возложил горячие ладони на веснушки, потянул обратно. Слишком быстро и нетерпеливо. Беспокойство за Создателя сменилось новой строкой данных, которые Кейн ежедневно обновлял и с жадностью поглощал, расставляя всё по полочкам. И облегчением — он особенный, особенный, его выбрали, выбрали. Каждый день данных было так много, что он едва поспевал, но это было именно то, что действительно позволяло получать необходимые его программе отклики: «спасибо, умница, молодец, хорошо, давай». Словно наркотик — никогда недостаточно. Но он готов был непрерывно учиться ради этого. Пусть со сбоями, парадоксами и помехами, но… Конферансье почувствовал давление, когда обхватившие его плечи руки придавили к груди напротив. Язык Королера скользнул между губ. Кейн тут же принялся обрабатывать информацию — учиться заново, повторять, дополнять. Дрожащие пальцы отпустили плечи и неуверенно, будто спрашивая дозволения, скользнули к пуговицам на фраке. Кейн замер от неожиданности. Ни один его алгоритм не предусматривал этого. Ни одна строка кода не содержала инструкции на такой случай. — Можно? — выдохнул Королер, и его голос дрожал — не от страха, от напряжения. Кейн кивнул. Слова кончились. Пуговица. Ещё одна. Третья. Пальцы Королера двигались медленно, словно он сам не верил, что делает это. Фрак распахнулся. Под ним не было ничего необычного — только рубашка. Но Королер, кажется, не искал настоящего тела. Он искал Кейна. Того, кто был под этим фраком, под этой улыбкой, под этим безумным, ослепительным фасадом. — Ты боишься? — спросил уже Королер. — Нет, — ответил Кейн. — А ты? — Не знаю. Но я хочу… Он не договорил. Вместо слов — поцелуй. Глубокий, жадный, от которого у Кейна поплыли текстуры на границе восприятия. Он чувствовал тепло — чужое, живое, почти обжигающее. Чувствовал, как пальцы Королера сжимают его спину под фраком, как дыхание сбивается, как сердце бьётся где-то совсем рядом. Кейн закрыл глаза. Впервые за всё время существования он не анализировал. Не записывал. Не раскладывал по полочкам. Он просто — чувствовал. И это было больно. И сладко. И страшно. И правильно. Он избранный. Избранный. Избранный! — Кейн, — рвано выдохнул Королер и провёл дрожащими пальцами по плечу конферансье. — Я… я хочу попробовать кое-что. Ты не мог бы… ? Кейн в непонимании склонил голову на бок, судорожно пытаясь подобрать хоть один правильный ответ на незаданную просьбу. И сдался. Всё, что с ним делал Королер, не поддавалось логичным алгоритмам и сценариям. — Я не понимаю, — признался он. Королер вздохнул и закусил губу. — Помнишь, о чём тебя просила Зубл? — Она много о чём просила. — Какую… возможность она хотела? — подчеркнул смущённый донельзя король. Кейн отчаянно начал рыться в своих воспоминаниях. Это заняло немного времени — он завис, но ровно на мгновение. И тут же — строка информации: что это такое, как этим заниматься, и цензура, цензура, цензура. Сухие определения. Биологические схемы. Социальные заметки. Но ни одного ответа на вопрос, как применить это к себе. К Королеру. К ним! Кейна тряхнуло. Он завис. А затем снова задрожал, словно механизм, в который бросили камень. Система дала сбой и, кажется, скоро покажет синий экран смерти. Королер тут же похлопал его по щеке, выводя из катарсиса, предотвращая очередное мерцание текстур. — Кейн? — тихо спросил он. Кейн моргнул. Раз. Другой. Текстуры вокруг перестали плыть. Он посмотрел на Королера — в его глаза, в его раскрасневшиеся щёки, в его губы, которые он только что целовал. — Я не могу, — механический голос сел. — Моя программа не предусматривает… Боюсь, что если мы попробуем, я сломаюсь. Или сломаю тебя. Конферансье медленно поднял руку и коснулся его алой щеки — холодными пальцами, как всегда. Он провёл большим пальцем по скуле, по губе, по подбородку. Словно пробовал на ощупь то, что никогда не пробовал. — Я не знаю, как правильно, — сказал он тихо. — Но хотел бы… Королер сглотнул. Перебил. — Мы можем остановиться в любой момент, — сказал он. — Если тебе станет не по себе. Если я сделаю что-то не так. Если… — Ты не сделаешь не так, — не дал закончить Кейн. Он наклонился и поцеловал Королера — не глубоко, не требовательно. Королер ответил. Всем телом — прижался ближе, обхватил за плечи, провёл губами по его шее. Кейн вздохнул — имитация, но какая же живая — и позволил вести. Они двигались медленно. Кейн не знал, куда девать руки, и Королер терпеливо направлял их: сюда, на плечи, на спину. Не учил, не говорил — показывал. Кейн запоминал, как алгоритм — и как человек, который впервые чувствует чужое тело под пальцами. Фрак давно расстегнули и сбросили на подушки, рубашка последовала за ним. — Ты дрожишь, — сказал Королер и заметил, как текстура пола едва заметно дрогнула, мигнула. Конферансье не ответил, лишь громко выдохнул и улыбнулся, закусив губу. Это вообще-то его реплика. Королер тоже улыбнулся — смущённо, благодарно — и потянул его вниз, на себя. Кейн не сопротивлялся. Он лёг сверху, чувствуя под собой живое тепло, чужое дыхание, сбившийся пульс. — Я не знаю, что дальше, — признался он. — Я знаю, — Королер взял его за руку и медленно повёл по своему животу ниже. — Но только если ты хочешь. Кейн кивнул. Они дрожали в полумраке, освещённые только слабым светом сквозь щели подушечкой крепости. Кейн учился — не у источников, а у Королера. У его вздохов, у его сжатых вокруг руки пальцев, у его имени, которое он выдыхал в подушку или его шею. Королер пытался быть тихим. Кейну приходилось периодически помогать ему в этом — король сам клал руку партнёра на свои губы, заглушая звук, кусаясь. Конферансье не возражал и продолжал движения. Это было похоже на танец — неправильный, сбивчивый, иногда неловкий, но ритмичный, от которого, в конце, им обоим было хорошо. Затем, они лежали в тишине. Кейн — с головой на груди Королера, Королер — перебирающий рыжие волосы. Мир не мерцал. Текстуры не плыли. Всё было странно — спокойно. И чтобы окончательно вернуть контроль над этим миром, который Кейн позволил себе потерять на некоторое время, над их головами из-под лёгкой руки конферансье замерцали звёзды. Словно кто-то включил ночник. Королер устало улыбнулся и закрыл глаза, снова забылся в небытие. Кажется, впервые, с момента погружения в это цифровое пространство, он смог почувствовать всеобъемлющий покой.