перекресток железных дорог

Первое, чему учит лед — падать.  Степа, как профессиональный фигурист, очень опытен в падениях. Чемпион по ним. Мастер спорта. Гений от рождения.  Он любит прыжки — черт, как же он любит прыжки. Отталкиваться, крутиться, на долю секунды зависать в воздухе; подчинять себе собственное тело, физику и удачу; чувствовать сердцебиение где-то в мозгу, а желудок — в груди.  Но, конечно, чтобы сделать один засчитанный прыжок — даже не идеальный, а просто выкаченный, кое-как докрученный и без понтов, — надо тысячи раз упасть. Упасть, неправильно зацепившись коньком, упасть, сместив ось, упасть, подвернув ребро конька. Лед скользкий — и эта его особенность всегда против тех, кто решает его себе подчинить.  Поэтому — Степа помнит, хоть это было совсем начало пути на льду, и он был очень маленьким, — сначала учатся падать. Не бояться, не нервничать, правильно группироваться. Беречь колени, локти и пальцы, голову, желательно, вообще со льдом не знакомить. Остерегаться острых лезвий коньков — своих и чужих. Туго завязывать коньки, чтобы не подвернуть стопу, надевать перчатки, чтобы не оморозить и не изранить руки. И в путь-дорогу — падать.  Падения на тренировках — это то, что тебе просто надо пережить. И не упасть духом. В идеале — стать сильнее, мотивированнее, азартнее. И научится на своих ошибках, конечно.  Падения на соревнованиях — большая, огромная трагедия для соревнований международного уровня. Это потеря баллов, которая может стоить не одного потерянного места, это моральное давление зрителей, это судорожный просчет, где и что можно улучшить вот-прям-щас, чтобы добрать баллов. Это посыпавшаяся концентрация, боль в месте ушиба, тоска от не идеально чистой программы.  Ну, для остальных, наверно, это так.  Степа, как самый большой неудачник, падает на Чемпионате Мира среди юниоров — и мимо него проносится не только медаль, не только подиум; мимо него проносится его карьера.  Степа падает, потому что лед — скользкий, потому что лед — учит падать, и иногда эти падения приводят к травмам. То ли конек заезжает в чужую колею, то ли заливка неровная, то ли это чисто Степина осечка, и никто в этом не был виноват, кроме него, но он летит — не вверх, как при прыжке, а вниз — вниз лицом. И в теле небывалая до этого легкость — может быть, оно уже знало, к чему это приведет, и смирилось. *** Он хотел идти в университет на политологию — в итоге меняет в последний момент на спортивную медицину. Мама гладит его по голове и смотрит вечно грустными глазами; он вернулся к ним в Торонто, покинув Ирвайн, где тренировался у Арутюняна — тот все понял, хотя отеческая грусть в словах заставляла Стивена желать крикнуть, что все это шутка и он, конечно же, остается, и никакой травмы спины нет, и он может стоять на коньках и даже крутить аксели до посинения. Но прогнозы были неутешительные: если спина и пройдет, то не скоро, и все еще останется хрупкой. Рафаэль тогда пожал руку, сказав, что любовь ко льду с ним навсегда, и они обязательно еще встретятся — и это вселяло какую-то гадкую надежду, надежду непонятно на что, но точно не на то, на что обычно.  Он завершил — официально завершил — карьеру в профессиональном спорте, вернулся домой и подал документы в университет — не на планируемую политологию, не на планируемую заочку и даже не в планируемый Калифорнийский. Это даже не назвать крахом мечт — мечты у него были связаны с коньками, а политология — просто увлечение, просто хорошая строчка в дипломе, просто развитие мозга. Но теперь кажется глупым тратить на нее годы жизни. Поэтому он выбирает спортивную медицину — эту тему он, к сожалению, знает слишком хорошо и слишком на собственном опыте. Жизнь входит в колею — учеба, восстановление спины, семейная жизнь. Он заводит собаку, потому что, конечно же, его психотерапевт советует завести ему домашнее животное, а недалеко от их дома приют, в котором дворняжки с самыми жалостливыми глазами. Его комната, почти забытая за годы соревнований, тренировок и стажировок, снова оживает и медленно перерастает из детской амбициозного фигуриста в спальню молодого медика.  Степа свои медали любит, но иногда даже то, что любишь, необходимо убрать в шкаф, с глаз долой. И забыть. Не открестится, но, может, прикрыть, сокрыть, укрыть, запечатать, чтобы не тревожило, не бередило раны. А потом, на четвертом курсе, их университет договаривается о практике вместе с американской федерацией спорта, и — мама умиленно-радостно лепечет, что это классный шанс, папа говорит, что мало кому для учебной практики предлагают знакомую сферу, а его психотерапевт, поправляя очки, почти обвинительно спрашивает: "У вас ведь, Стивен, нет никакой ненависти или, может быть, страха передо льдом?" Нет, что вы, конечно. Стивен не боится льда, Стивен не ненавидит фигурное катание. Просто он равно боится узнать, что его все забыли и что о нем кто-то помнит; просто он боится, что увидит знакомые лица, а они его — нет; просто боится, что он покинул лед четыре года назад, а сейчас вернется так опасно близко к нему и увидит, что ничего не изменилось. А что должно было изменится? Травма одного перспективного юниора — это, конечно, трагедия, но такие трагедии происходят ежедневно. Лед жил до Степы и продолжил жить после него.  Степа сидит с каменным лицом перед врачом, не говоря, что съедает его заживо, и тем же вечером принимает приглашение в Милан в составе медицинской бригады сборной США.  *** — Ого! Ты же Стивен Гоголев! Я тебя помню! — первой на катке его встречает девушка, чье имя не сразу всплывает в голове, потому что в его голове она мельче, гораздо мельче. Изабо — точно, Изабо Левито, маленькая фея. Степа, преодолевая оцепенение, кивает.  Катки во всех городах, в общем-то, одинаковы. Так что этим утром Степа выходит из гостиничного номера, надев непривычную куртку, на которой соседствуют нашивки ИСУ, колец Игр, флага США и медицинской бригады, и идет — по почти знакомым улицам в почти знакомые места к почти знакомым людям. Это какое-то собрание, направленное не столько на информативную часть, сколько на знакомство, тимбилдинг и просмотр, как они работают, будучи одной командой. Как они складываются из отдельных шестеренок в единый организм. Насколько все чувствуют свое место. Степа вот совсем не чувствует. Но он постарается. — Стивен Гоголев? — стоящий рядом Малинин — вот уж чье лицо давно на виду — поворачивается и смотрит на него пустым взглядом. Изабо пинает его по голени — твердым коньком, наверно, больно. Степу почему-то умиляет. Они явно знакомы, может, тренировались на одном льду, а может — просто флаг объединяет. Сколько лет они уже в этом спорте? Достаточно, чтобы видеть друг друга чаще, чем родных? Ладно, возможно, это не касается Малинина, чей отец прямо сейчас стоит на другом конце арены, разговаривая с кем-то по телефону. Хорошо ли тренироваться у собственного отца? Их семья, вроде бы, дружная. И милая.  — Гоголев, ну. Яркий канадский юниор? Учился у Арутюняна? Травма на юниорском Чемпионате Мира в Таллине? — А.  Травма, точно. Так его и запомнили. Изабо переводит на него извиняющийся взгляд и хлопает Илью по плечу, иронично поясняя: — Не беспокойся, Илья у нас всегда тупенький, он не ударялся головой только что или что-то типа, — Илья недовольно взвизгивает, но его все игнорируют. — Ты теперь наш медик, да? Круто. А ты меня помнишь? По тому же Чемпионату Мира. — Помню. Ты тогда выиграла золото, но твои прыжки были ужасны.  Теперь Илья ржет — и медленно сползает по бортику вниз, ко льду, и Степа считает, это хорошо — меньше шансов, что коньки разъедутся в стороны и он упадет. Безопасное поведение на катке, когда вас пробрал истерический хохот: медленно сесть, убрать лезвия коньков подальше от других людей, а голову — ото льда. Изабо дуется — и Степа находит это очаровательным. И улыбается ей — это вызывает ответную улыбку, а у Изабо они все яркие и ненаигранные, поэтому можно считать, что его простили.  Но Изабо эти долгие четыре года назад и правда была ужасна в прыжках. Она их делала, не падая, и, пожалуй, на этом все. Но не всем повезло ставить технику под руководством Арутюняна. Некоторые вон даже с техникой падали — и не вставали.  Первый день на сборах сборной перед отправкой в Милан начинался замечательно.