перекресток железных дорог

Степа никому не рассказывал, как это было.  Память выцветает — к сожалению, она хранит кадры из жизни хуже, чем Ютуб. Что-то остается навсегда — радостное, простое, может, дорогое, может, то, на чем он зациклился, чтобы не забыть — потому что не хотел забывать. Не помнит, как впервые надел коньки, но помнит скрип покрытий, лужи от тающего снега, первую раздевалку — запахом резины, неудобными скамейками и жаром в груди после тренировки. Помнит, как ездил с мамой на соревнования, помнит, как ездил с мамой в сибирские леса: там, конечно, не на коньках, но на лыжах. Проминающийся снег, высоченные ели, как блестят снежинки на холодном солнце. Помнит, как упал. Наверно — не все, конечно, но достаточно, чтобы сказать, что помнит. Все пошло не так с конька: с лезвия, с зубчиков, с микродвижения — или не случившегося микродвижения; он падал, видя перед собой только лед — его исписанную чужими коньками гладь, световые отражения, блеск в тех местах, где он подтаял. Помнит, как рука подломилась под него, помнит, как вспыхнула огнем спина.  Носилки не помнит. Видел фотографии. Он на них калачиком, спина выгнута — замерла, потому что двигать ей тогда точно было больнее. Руки прижаты к телу, вихрастая светлая макушка. Ренессанс или просто сводка новостей?  Теперь от той боли только фантомное: нельзя ни на лед, ни на велосипед, ни на какой спорт, помимо щадящей гимнастики; тянущее ощущение в копчике, когда долго сидит на лекциях или в автобусах; безымянный и мизинец левой руки, которые не сгибаются до конца — неприятно, если согнуть.  Мама плохо реагирует каждый раз, когда он хватается за спину, поэтому он учится ее даже не упоминать. С психологом он говорит кратко — достаточно того, что он отвечает на вопросы. Он делает минимум — но он что-то делает. Хватает. Лед теребит старые раны — или вскрывает новые?  Тимбилдинг проходит нормально — среди медиков Степа не теряется, вполне органично существует, и даже забивается на общие вылазки с Милан с другими — он упоминает, что любит пиццу, и все начинают уверять его, что знают лучшее место, и ни у кого, конечно же, места не совпадают. Этого много — информации, людей, движений; Степа выматывается, но, наверно, приятно.  С фигуристами сложнее — они тусуются сами с собой, и это нормально — медики для них что-то вроде обслуживающего персонала и существовать они начинают только тогда, когда встает необходимость. Изабо его помнит — и машет ему рукой; Малинин, благодаря Изабо, не мажет пустым взглядом, а задерживается.  Степа как будто был выкинут. Оставлен за бортом. Был ли у него шанс, если бы он отмел предостережения врачей, если бы тренировался, снизив нагрузку, если бы продолжил выходить на лед — может быть, через боль, даже через боль?  Пусть позорно, безрезультатно. Может быть, это выглядело бы жалко. Бесчеловечно — в любом случае. Он не хотел топтаться по себе и остаткам своей гордости.  Теперь разве что — взгляд с высоты небольшого подъема трибун. Издалека, из-за ограждений, спрятав свои медали в шкафу, потому что наше любимое нас и погубит. *** Изабо догоняет его, когда он уже идет к выходу с ледовой арены. Он уже заткнул одно ухо наушником, вспоминая, что хотел послушать, и одновременно разглядывая карту в телефоне: может быть, можно куда-то зайти по дороге; Калифорнию накрыли мягкие сумерки, ветер есть, но приятный, покалывающий щеки, а в теле скопилось нервной энергии, да и маме надо отправить фотографий — наверно, она уже написала, беспокоится, но Степа отключил уведомления еще тогда, в далеком, шумном двадцать втором, — и так и не включил обратно.  — Привет еще раз, — Изабо вклинивается в его личное пространство, быстро, ярко, будто не было этих часов на льду, будто у нее не болят мышцы и не садится социальная батарейка — хотя, возможно, и правда не садится. — Ты не занят? Не хочешь погулять? Покажу тебе прикольные окрестности, а ты расскажешь, как поживал эти четыре года.  Четыре года. Страшная цифра.   Тогда был год Зимних Олимпийских, сейчас год Зимних Олимпийских. Четыре года назад он, наверно, мечтал поехать на эту Олимпиаду — у него, вероятно, были все шансы. Поехал. Правда, не так, как задумывалось. — Окей, — отвечает, потому что почему бы и нет? Изабо его выслушает, может, не как старый друг, не как бывший партнер по льду, но как человек, помнящий его. Возможно, боящийся столкнуться с тем же самым. Что толкает ее на общение? Желание прикоснуться к тому, чего она избежала? Пощекотать нервы ощущением "это могло случится с каждым"? Почувствовать превосходство, злорадство, удовлетворение — "это произошло не со мной"? Степа слишком плохого мнения о людях. Степа привык им не верить. Изабо никогда бы так не поступила, да?  Она улыбается ему во все зубы — почему-то становится похожа на кролика, типичного bunny, не плюшевого, а настоящего. Хотя, насколько Степа помнит, они вечно трясутся, жмут уши к телу и дергают носиком, что мало похоже на Изабо.  Может быть, она мультяшный кролик.  Америка оказывается терпимее, чем Степа ожидал — возможно, дело в фиолетово-рыжем закате, возможно, в идущей рядом — чуть впереди — Изабо и рассказывающей все-все-все про тех из их сборной, с кем ей повезло дружить. Про других тоже. Про тех, кто не из их сборной, но тоже едет на Олимпиаду, тоже. Приходится заставлять работать старую память — ощущение, будто мозг — и правда мышца, и стоит сделать толчок в направлении, как он все выдает так, будто не прошли годы.  Степа мало помнит статистику, баллы, соревнования; но помнит имена, лица, детали костюмов. Кого-то — еще юниором, соперником, малышом с длинными ногами и взъерошенными мамой волосами. Малинина помнит — как не помнить. И сильным фигуристом, и просто хорошо скачущим электровеником. Малинин знает слово "электровеник"? Насколько хорошо он говорит по-русски? Надо узнать.  Удивительным образом после его ухода со льда из его жизни исчез русский. Почти совсем — в семье, разве что, но он много говорил только с мамой и только на бытовые темы. Может быть, он сам его уже забыл?  Вдруг он не вспомнит, как будут "коньки", "ребро" или "каскад"?  Степа отмахивается от этой мысли — и от всплывшего перед глазами почему-то иронично-соболезнующего лица Ильи.  Степа рассказывает про Нелли — дворняжку, которую он взял из приюта; показывает Изабо фотографии и видео — она умиленно восторгается и говорит, что они со Стивеном чем-то похожи. На экране Нелли машет хвостом с отросшей клочьями шерстью и возбужденно гавкает на руку, в которой зажат мяч. Она забавная, шумная, бойкая — где уж в ней Степа.  Разве что в сирости, убогости и клейме "жертва обстоятельств".  У Нелли нет одной ноги — попала под машину, хозяева отказались. Вылечили, отдали все деньги, проплакали над ней — и отказались.  Может, ни имя ее не помнят, ни морду.  Знакомо.  Они делают круг — по ровным улицам, по строгому парку, под тусклыми фонарями, возвращаясь назад, к ледовой арене. Плечи побаливают, пережатые сумками — степиной легкой и спортивной Изабо, в которой у нее как минимум коньки, спортивная одежда и вода, и он не мог позволить ей таскать тяжести, пусть она и привычная к этому. Ноги тоже болят — а от них, по задней части бедра, простреливает спину. Нормально, терпимо. Но завтра он может пожалеть.  Не о времени с Изабо, конечно. — Я на каток, — она, забрав у него сумку, бросает быстрый взгляд на часы. Уже восемь — еще пока нормальное время, но... — Зачем?  — Прыжки отрабатывать, — Изабо жмет плечами, мол, каждый фигурист в восемь после тяжелого дня ходит отрабатывать прыжки без чужого надсмотра. — Сам же сказал. Прыжки у меня ужасные. — Были ужасные. Сейчас — хорошие. — Но нестабильные. И техника не идеальная. Не всем повезло учиться у Арутюняна, — Изабо прищуривается и кивает на него одним подбородком. — А ты сам не хочешь меня поучить?  Степа заминается. — Я не тренер. — Это не отказ. — Пойдем, — Степа нервно жмет плечами, будто холодно, хотя в командной тонкой олимпийке почему-то жарче, чем должно быть, — не помогу с прыжками, так хоть помогу не травмироваться еще до начала Игр. На арену их пускают легко — даже выданный бейджик доставать не приходится. Коридоры уже полутемные, где-то свет и вовсе выключен. Там, где стоят общие коньки, под аренду, никого нет — конечно, каток закрыт для общего пользования, сейчас он арендован исключительно под американскую сборную. Изабо тормозит, хотя свои коньки у нее есть.  — Подержи-ка, — впихивает ему сумку с ними, а сама перемахивает через стойку, — какой у тебя размер? — Мне нельзя на лед. — Тебе нельзя лутцы, лупы и сальто крутить, — Изабо исчезает меж темных полок, — а постоять со мной на льду и поправить мне позицию, я уверена, можно. К тому же, — Изабо выглядывает из сумрака, — если я упаду, ты в кроссовках побежишь меня поднимать?  *** Степа выходит на лед так, будто это натуральный озерный лед, хрупкая корочка, которая под ним может треснуть — а может и не треснуть. Он не показывает этого — внешне он просто ставит лезвие на лед, переносит вес на пятку, скользит, ставит второй конек, отталкивается. Лед точно такой же — спина не болит, взгляд ясный, будущее предопределено.  Может, не зря Рафаэль Владимирович говорил про любовь ко льду и то, что они точно еще увидятся.  Изабо быстро разминается — плечи, спина, руки; пока гуляли, все снова стало холодным деревом. Степа пока раскатывается — коньки сидят непривычно, и не потому, что он привык к кроссовкам, а потому, что ноги привыкли к своим, тем, что дома в шкафу. Странно — ноги помнят старые коньки. Четыре года прошло, а они помнят.  Изабо распрыгивается, Степа смотрит. — У тебя лодыжка недолеченная, — Изабо останавливается недалеко от него, и Степа решает, что это повод нарушить молчание, — как врач я бы советовал долечить. Как бывший фигурист... — Бывших фигуристов не бывает. — ...Как бывший фигурист, я бы советовал делать меньший упор на больную сторону. Видно, что у нее внешняя сторона лодыжки неокрепшая, как только она делает на нее упор, вся нога напрягается, конек дрожит, выезды виляют. Но почему-то лезвие все равно западает на внешнюю сторону, а не на внутреннюю. — Нарочно делаешь себе больно?  Изабо морщится. — Еще скажи, ты так не делаешь. Обычный же инстинкт — надавить на синяк, расковырять ранку, "доктор, у меня болит, когда я делаю вот так" — "так не делайте вот так". Степа сжимает кулаки. Разжимает. Делает, конечно. Знает, знал до медицинского, что так делать нельзя, знает, что травмам нужен сначала покой, а потом разработка мышц. Но делал. Делает.  Степа усмехается. — Ладно. Но мы наклеим тебе тейпы. И мазь выдам, должна помочь мышце.  — Спасибо, — Изабо как-то облегченно улыбается. Весь следующий час Степа видит, как она старается не западать на внешнюю сторону.