перекресток железных дорог

В Милане их подхватывает потоком горной реки, уносит резкими порогами, мотает от скалы к скале. На Олимпийских шумно, ярко, драйвово — Степе, не любящему носиться, как курица с оторванной головой, все же приходится побегать. Дни медбригады трудные: заселиться, разложиться, провести последний плановый чекап, выдать все возможные инструкции, просчитать риски — и выдать инструкции еще и на их счет. У Степы еще и возня с бумажками: сборная США не может полностью покрыть всю волокиту, хоть и берет его под крыло. Он встречается с менеджерами, юристами, волонтерами, которые тут как мальчики на побегушках — документы тоже передаются через них. А еще ведь учеба — заполнение дневника по прохождению практики. Степа доходит до него только поздними вечерами, в своем номере, где нет чего-либо, похожего на стол и стул — приходится заполнять или скрючившись в три погибели над тумбочкой, или на коленках, подложив под тетрадь книжку.  Степа начал забывать, какие масштабные соревнования... активные. Выматывающие. Социальные.  Он сам — да и все вокруг — как в жопу ужаленные. Бедные спортсмены — Степа пересекается с ними, в основном, на завтраках и когда дежурит на тренировках, и, по ощущениям, самое спокойное и ненапряженное для них время — сами прокаты.  Давление ощущается и влияет на всех. Это видно — даже Ника, которого Степа помнил оплотом спокойного оптимизма, сейчас выглядит как потасканная жизнью собака — Нелли, когда еще жила в приюте, лучше выглядела. Ника его узнает — это делает день лучше что Степе, что Нике, но времени болтать у них нет. Он — и Лука — пишут ему в инсте, и они честно забиваются сходить вместе потусить, когда петля Игр чуть ослабнет и даст дышать свободнее.  Степа иногда пересекается с ними на тренировках. Подмечает детали: изменения в технике, наработки, фирменный стиль. Конечно, опытным взглядом больше подмечается то, что в его компетенции: перетруженные мышцы, места, где точно должны быть синяки, какие ноги опорные, ведущие, где болит — сегодня или в принципе, где были травмы — и какие недолечены.  Степа сидит на красных сиденьях, забравшись чуть выше стайки медбригады, чувствует, что джинсы слишком тонкие и он скоро отморозит себе задницу, чувствует, что спина сегодня ноет особенно гадко — возможно, стоило бы намазать согревающей мазью, не забивать на утреннюю физу, меньше нагружать ее. Пока не получается внемлеть голосу разума. Он разминает руки, тянет пальцы до легкой простреливающей боли, чтобы отвлечься.  Степа ловит взглядом неудачные прыжки Малинина, распластывающегося по льду так, будто уже не встанет, ловит взглядом сбившуюся ритмику Гленн — не из-за растянутой мышцы ли? — ловит взглядом смеющуюся и чуть не падающую носом вниз Алису — с той все в порядке, ее ловит Изабо, и Степа знает, видел, что Изабо спокойно может носить Алису на плечах и спине, но все равно беспокоится — не тяжело ли. Изабо же маленькая, хрупкая.  Степа на всякий случай проверяет — гугл говорит, что ей девятнадцать. По меркам США совсем ребенок.  Степе самому-то давно двадцать один? *** Спит он плохо. Задергивает шторы на ночь, пьет чай из успокаивающих трав, старается проветривать комнату и не нагружать голову, но все равно — сон какой-то мутный, ватный. Как при болезни — когда легкая температура, сопли или бессимптомный вирус. По бумажкам он здоров в меру своих возможностей: у них брали тесты и замеры на все, лишь бы в Милан не притащили какую заразу.  Одной ночью — в начале Игр, в разгар командника, — он видит четкий сон; что странно, ведь обычно сны он не запоминает. Засыпает, чтобы отключиться, переключить старый день на новый, с новыми силами, надеждами, разочарованиями.  Сон — наверно, глупая фантазия о том, как все было бы, если бы не та травма. Он не видит себя на Олимпийских, не видит себя в куртке сборной или с медалями, даже шумный Милан — не видит, но знает, что это он. Что маленькая ледовая арена в его сознании — на окраине Милана, хотя вряд ли, конечно, в Милане есть такие крытые катки.  Темно. Свет проникает только сквозь огромные окна — и тот рассеянный, вечерний. Тени длинные, и Степа знает, что нельзя кататься, но во сне аргументы иные: по технике безопасности — наедет не туда, шнурок развяжется, лезвие переломится, а он и не увидит. Но он катается.  Программа — взрослая, неспешная. Степа может представить музыку, может, но не представляет — она ускользает от него, сколько бы не гнался. Даже костюм — он в тренировочном, обычном, в кофте с рукавами короче, чем необходимо, в спортивных штанах, в теплых перчатках.  Не тренировка. Катание для себя — потому что мог себе позволить, потому что это успокаивало, потому что это оставляло Милан, Игры, нервы, ожидания и вес имени где-то там, далеко, за мутными окнами, через которые свет-то неохотно проходил. Он не задумывается, просто танцует, прыгает, как чувствует, сбивается на дорожке и слишком резко заходит в повороты — но это все не ради оценки, а ради веселья, ради внутренней свободы, ради знания, что можно и так. Можно ошибаться намеренно, можно падать, протирая штаны на коленках, можно даже так усмехаться без единой капли негатива.  Ошибки не становятся фатальными; не становятся тем, что определяет его личность.  Утром он просыпается разбитым тем фактом, что такое — такое — только во сне.  *** Изабо приходит к нему — почему-то, только к нему — клеить и менять тейпы на ноге. Окей, возможно, она хочет утаить боль от медбригады, но у них все зафиксировано — Степа даже отчитывается, что переклеивает ей все в срок, что травма не прогрессирует, что отек спадает. Что Изабо под надзором. Ему разрешают эту вольность — наверно, думают, что они друзья.  Изабо приходит почти каждый вечер. Тейпы за день активных тренировок растрепываются, отклеиваются — она терпеливо ждет его под дверью его номера.  — Болит? — Нет, — Изабо врет, но Степа не давит. Если бы болело сильнее ожидаемого, она не смогла бы сдержать реакции — дернулась бы, вскрикнула. — Точнее, немного. Не сильнее, чем твои пальцы. — Пальцы?  — Ты вечно сжимаешь-разжимаешь левую ладонь. Или мнешь пальцы. Они болят — старая травма, да?  Степа молчит. Никто не замечал — даже мама, охающая, когда он тер спину, разминая напряженные мышцы.  Он помнит, как падал. Тогда, четыре года назад. Чувствовал, что руку подворачивает неправильно — пальцы вывернуло не в ту сторону, под весом тела прижало, и было сначала даже не больно — просто так, будто он всю ночь проспал на этой ладони, она затекла и сейчас возвращала чувствительность — мурашками, волнами, бьющимися в панике нервами. — Я помню тебя тогда, на носилках, — Изабо перешла на шепот, и это стукнуло, как оплеухой, — ты не дал уложить себя на спину, свернулся, зажимаясь. Я видела, как ты прижимал к себе руку, почти баюкая, но потом в новостях говорили только о спине. Носилок он не помнит. Скорее всего, отключился от болевого шока, а может, мозг заблокировал воспоминания — факт в том, что Степа помнит только темноту, а потом — больничную палату, неудобную, казенную пижаму, запах антисептика, лекарств, болезни. Он очнулся от боли в руке — тогда начало спадать действие обезболивающих; первой вернулась даже не боль в спине.  Руку ему никто не лечил. То ли не заметили, то ли списали на ушиб, то ли в приоритете была спина, а после забылось. Не было ни диагноза, ни строчки в медкарте.  Синяки и отек вокруг пальцев сошли за пару недель в больнице. Тянущая боль в неправильно восстановившихся связках — до сих пор нет. — Это с того времени травма, да.  Изабо смотрит на него с глухим пониманием. Он сидит у ее ног, закончив с тейпами, и не поднимает взгляд, пока она не потреплет его по макушке.  *** На одной из тренировок к нему подходит Рафаэль Владимирович.  Степа с давним, юношеским весельем вспоминает детскую мысль, что тот работает в основном с русскоязычными потому, что англоговорящие не поймут требования называть его Рафаэлем Владимировичем, и японцами, потому что в их менталитете лебезить и держать субординацию, и улыбается, невольно сжимая пальцы. Раф хлопает его по плечу, будто не прошли годы с их последней встречи. Степа вырос — еще сантиметров на тридцать, критический скачок для фигуристов, — Раф постарел. Хотя все еще кажется моложе своих лет, живее, вероятно, вина его горячей крови и несломимой гордости.  — Я говорил — ты лед любишь, вернешься — не на него, так к нему. Я тебя уважаю, — Степа хочет вставить пару слов, но тот не дает, — и горжусь тобой, Степан.  Степа не находится с ответом. Теперь слова застревают в горле. — Ты был хорошим фигуристом и хорошим учеником, но, главное, ты был и остался хорошим человеком. Медицина сохранила в тебе тот стержень. Рад, что имею честь быть с тобой знакомым.  Какое там — это Степина честь быть с ним знакомым, и он сказал бы это — или хотя бы "Здравствуйте, Рафаэль Владимирович", но в бортик почти врезается Малинин, который — наверняка — не хотел отвлекать Рафа, но он тут же переключается на Илью — у них, конечно, почти родительско-ребенские отношения. Илья ойкает, внимает отповеди, кивает Степе — Степа кивает в ответ и решает, что прямо сейчас он тут лишний. Если Рафаэль Владимирович отвернулся, значит, сказал все, что хотел. И оставляет Степу с этой информацией — один на один.  Степа обещает, что они еще свидятся и поговорят. Нормально. Возможно, как в старые-добрые. Как будто между ними нет этих четырех лет.  *** Когда инста выносит Степе фотографию, на которой отмечена Изабо, он, не долго думая, переходит в ее аккаунт и видит, что она до сих пор на него подписана. Это ощущается милым. Он подписывается на нее в ответ.