Еще не поздно

Часть 1 Влад пришел в театр без предупреждения. Секретарь Димы позвонила ему за две минуты до того, как в дверь кабинета уже постучали, и в этом было что-то почти издевательски точное. Дима как раз стоял у окна, просматривая пометки в распечатанном тексте нового спектакля, и в который раз ловил себя на том, что перечитывает одну и ту же сцену четвертый раз, не понимая ни слова. За окном висел мутный московский вечер, влажный, серый, с размазанными огнями и низким небом, которое отражалось в стеклах соседних зданий, как в воде. В кабинете пахло бумагой, древесной пылью от старой мебели, кофе, который давно остыл, и чем-то еще театральным, почти неуловимым: краской, тканью, пудрой. Он любил этот запах. Любил тяжесть стен, в которые за много лет впитались реплики, срывы, аплодисменты, чужие победы и провалы, любил длинные коридоры, по которым ночью шаги звучали так, будто за тобой идет еще кто-то, любил саму усталую серьезность этого места. Театр требовал от человека слишком многого, но хотя бы не притворялся, что это можно получить бесплатно. В нем все было честнее, чем в музыке. Или, по крайней мере, Дима много лет убеждал себя именно в этом. Телефон на столе вздрогнул. На экране высветилось имя Нины. — Дмитрий Амиризович, — сказала она с той особой осторожностью, которой всегда пользовалась, когда знала, что сообщает что-то потенциально неприятное, — к Вам пришли. — Кто? Секунда паузы. — Соколовский. Дима не сразу ответил. Слово прозвучало в кабинете так естественно, будто речь шла о ком-то из режиссеров или актеров труппы, но тело отреагировало быстрее, чем сознание. Под ключицами неприятно стянуло, кончики пальцев похолодели. Дима медленно и очень аккуратно положил на стол бумаги. — Он разве сказал, что ему назначено? — Нет. Но... — Нина замялась. — Говорит, это важно. Дима посмотрел на дверь. Потом на свое отражение в темном окне. Потом снова на дверь. За последние несколько лет Влад приходил на его спектакли по меркам их общения довольно много раз. Сидел где-нибудь в середине зала, чуть в тени, в кепке или темном пальто, так, будто хотел и остаться незамеченным, и быть замеченным одновременно. После спектакля всегда ждал. Иногда у служебного входа, иногда в фойе, иногда просто писал короткое: “Ты выйдешь?” Дима выходил. Почти всегда. Они пили кофе, ехали куда-то ужинать, садились в круглосуточных местах, разговаривали по пять-шесть часов подряд, как будто последних пятнадцати лет не существовало, а потом расходились снова, в свои отдельные взрослые жизни, где уже были дети, премьеры, гастроли, контракты, чужие фамилии, привычки спать по диагонали кровати и просыпаться без необходимости проверять, не рядом ли еще другой человек. Эти встречи были странным, хрупким перемирием. Не дружбой, потому что дружба не умеет так осторожно обходить острые углы. Не любовью, потому что ни один из них не позволял себе произнести вслух ничего, что могло бы разрушить хрупко восстановленную тишину. И незакрытым гештальтом тоже, потому что закрытые вещи не заставляют тебя в тридцать с лишним лет машинально выпрямляться от одного имени. Дима успешно продолжает убеждать себя, что э т о г о достаточно. Достаточно знать, что Влад жив, здоров, все еще смешно щурится, когда смеется, все еще двигает чашку по столу, пока говорит, все еще слушает не только ушами, но и всем телом. И старается не думать, что э т о г о достаточно чересчур много и несколько лет назад он все таки совершил очередную ошибку, когда решил встретиться с Соколовским старшим. Это решение далось ему не сразу. Скорее не далось вовсе, а просто случилось в какой-то момент, когда он вдруг слишком ясно понял, что больше не хочет жить так, будто все еще стоит в той самой темной гримерке в две тысячи девятом. Ему тогда казалось, что если он не вытянет из этой истории хотя бы прощение, то никогда по-настоящему из нее не выйдет. И речь не о том, чтобы простить Влада в высоком, почти церковном смысле. Нет. А просто хотя бы снять с себя ту ржавую, въевшуюся в кости ярость, с которой он прожил слишком много лет. Он встретил Андрея Александровича на чужом мероприятии. Тот постарел благородно, с той особенной мужской ясностью черт, которая приходит не ко всем: жестче обозначилась линия рта, седина в волосах стала почти красивой, а взгляд, наоборот, сделался мягче. Дима помнил этот взгляд еще с юности, только тогда в нем было больше контроля и силы, чем тепла. Даже для собственного сына. Особенно для собственного сына. В тот вечер Андрей смотрел на него внимательно, почти печально, и, кажется, с самого начала понимал больше, чем Дима был готов произнести. Разговор вышел коротким и при этом мучительно длинным. Дима до сих пор помнил каждое слово, хотя сам потом делал вид, будто ничего особенного в том разговоре не было. — Я хочу помириться с ним, — сказал он тогда, будто признавался не в желании, а в слабости. Андрей ответил не сразу. Потом только спросил: — Для чего? И Дима, постояв с зажатым в руке бокалом, честно сказал: — Чтобы отпустить. Это было не совсем всей правдой, но на тот момент самой терпимой ее частью. Андрей кивнул так, будто именно этого ответа и ждал. Не стал задавать лишних вопросов. Не стал изображать удивление. Не стал говорить о времени, о юности, о том, что все проходит. Вместо этого через несколько недель провел его на концерт сына. Дима тогда стоял сбоку от сцены, почти в темноте, и чувствовал себя так, будто снова провалился в собственную юность без всякого права на защиту. Влад был другим. Взрослее, плотнее, громче телом. Но голос, поворот головы, то, как он держал зал, как опускал глаза в коротких паузах между песнями, все это ударяло по памяти с точностью старой привычки. После концерта они разговаривали. Первый раз по-настоящему. Долго, трудно, осторожно. Не о главном. Но этого хватило, чтобы за многие годы впервые стало немного легче дышать. С тех пор были еще встречи. Пять, может быть, шесть. Дима перестал считать после третьей, потому что счет придавал бы этим встречам слишком большое значение, а он по-прежнему делал вид, что просто пытается окончательно выровнять прошлое, разложить его по папкам, как все остальное в своей жизни. Они сидели в пустых ресторанах, гуляли по набережной, прятались от дождя под чужими козырьками, пили слишком крепкий кофе и разговаривали, разговаривали, разговаривали. О музыке, о театре, о детях Влада, о старости их родителей, о режиссерах, об артикуляции, о бессоннице, о том, почему человеку после определенного возраста вдруг становится невозможно врать себе в мелочах. И каждый раз почти касались настоящей боли, но не доходили до нее. Как будто стояли по обе стороны тонкого стекла и оба видели, что за ним, но оба же и берегли это стекло от трещины. Дима говорил себе, что так даже лучше. Пока несколько месяцев назад Влад не пришел к нему сюда же, в этот самый театр, с песней. Не позвонил, не прислал демо, не спросил, удобно ли. Просто пришел и сказал: “Я написал кое-что. И почему-то сразу услышал там тебя”. Это “тебя” Дима потом еще долго слышал в голове именно тем голосом: почти ровным, чуть виноватым, неожиданно честным. С того дня все действительно завертелось. Не резко, не красиво, не как в юности, когда хватало одного взгляда, чтобы весь внутренний мир перевернулся и полетел к черту. Теперь это было медленнее, взрослее, опаснее. Теперь каждый шаг давался с оглядкой, каждое касание смысла нужно было еще выдержать, прежде чем признать, что оно вообще было. Но именно с песни все снова стало не просто прошлым, а чем-то, что возвращается в настоящее и требует ответа. — Дмитрий Амиризович? — осторожно напомнила о себе Нина в трубке. Дима моргнул. — Пусть войдет. Он отключился и снова машинально провел ладонью по столу, собирая в одну ровную стопку бумаги, хотя и так все лежало идеально. Потом посмотрел на свое отражение в стеклянной дверце шкафа: темный пиджак, черная тонкая водолазка, очки, волосы убраны назад слишком небрежно, чтобы это выглядело старательно. Он выглядел собранно. Спокойно. Даже красиво, если верить тем, кто считал нужным говорить ему это в лицо с удивляющей регулярностью. С возрастом его красота не стала проще. Наоборот, в ней появилось что-то еще более тревожное: резкость скул, длинная линия шеи, слишком ясный взгляд, от которого людям становилось неловко, будто он видел в них что-то глубже, чем они сами хотели показать. Дима давно научился использовать это как броню. В дверь постучали. Не дожидаясь ответа, Влад вошел. Он всегда входил так, будто пространство заранее чуть сдвигалось для него в сторону. Даже сейчас, спустя годы, это не изменилось. Высокий, крепкий, в темном пальто поверх серого свитера, со слегка влажными от улицы волосами, с тем выражением лица, в котором беспокойство и легкая улыбка умели существовать одновременно. Он выглядел уставшим, живым, слишком настоящим для этого кабинета, полного книг, папок, старой мебели и тщательно выстроенной диминой тишины. — Привет, — сказал Влад. — Привет. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга. Не как бывшие любовники в плохом кино, не как враги, не как люди, готовые немедленно броситься друг другу в объятия. Скорее как те, кто уже слишком много знает о цене любого лишнего движения. В этих паузах теперь жило больше смысла, чем когда-то в ночных разговорах до рассвета. Влад первым усмехнулся. — Ты всегда так смотришь, когда человек приходит без предупреждения? Или это только для меня спецпрограмма? — Для тебя, — сказал Дима. — Остальным я хотя бы рад. Влад тихо хмыкнул, будто эту колкость принял не как отказ, а почти как знак нормальности. Дима заметил, что он держит в руке темную кожаную папку. Ту самую. И сердце неприятно дернулось. — У тебя есть десять минут? — спросил Влад. — Если это снова “десять минут”, которые превращаются в пять часов, то нет. — Несправедливо. Это было всего... — Влад задумался. — Ладно, почти всегда. Он сделал шаг внутрь, осмотрел кабинет с тем особым вниманием, с каким все еще разглядывал димин мир, хотя бывал здесь уже не впервые. На стеллажах стояли книги, альбомы по сценографии, потрепанные сборники пьес, папки с режиссерскими экземплярами. На подоконнике лежал чей-то забытый шарф. На спинке стула висел плащ. На стене — макет сцены, приколотый кнопками к планшету. Влад каждый раз оглядывался здесь так, будто не мог привыкнуть к мысли, что Дима действительно построил себе жизнь, в которой его больше не было. И, возможно, именно это каждый раз трогало Диму сильнее, чем следовало. — Я помешал? — спросил Влад уже серьезнее. — Ты всегда немного мешаешь, — ответил Дима. — Но это не значит, что я выгоню тебя. — Очень обнадеживающая формулировка. Дима кивнул на кресло напротив стола. — Садись. Влад сел не сразу. Сначала снял пальто, повесил его на спинку соседнего стула, потом опустился в кресло и положил папку на колени. Его движения в последние годы стали спокойнее, но Дима все равно видел в них знакомую внутреннюю подвижность: та же привычка чуть качать ногой в ожидании, тот же короткий жест пальцами по краю папки, тот же взгляд, который сначала всегда уходит в сторону, если разговор действительно важен. Дима вернулся за стол, сел и переплел пальцы. — Что случилось? Влад помолчал. Потом хлопнул ладонью по папке. — Песня. Слово прозвучало просто. Слишком просто для того, как оно отозвалось внутри. — Какая именно? — спросил Дима, хотя прекрасно понял. — Новая. Я доработал ее. Хотел... — Влад запнулся, усмехнулся сам себе. — Хотел, чтобы ты еще раз послушал. Уже не демо, а почти нормальный вариант. — Поэтому нельзя было прислать файл? — Можно было. — Но? Влад поднял на него глаза. У него были удивительно светлые голубые глаза. Дима много лет не позволял себе думать о том, сколько всего в его жизни было связано с этим цветом: утреннее небо после бессонной ночи, ледяная вода в пластиковом стакане, свет от софитов, когда стоишь за кулисами и ждешь выхода, мальчишеская наглость, взрослая вина, чужая ладонь на своей шее. — Но я хотел увидеть твою реакцию сразу, — сказал Влад. Дима отвел взгляд к окну. Вот оно. Тот самый тон, от которого все их последние месяцы и шли под откос быстрее, чем следовало. Ничего явного. Ничего такого, за что можно было бы честно уцепиться и сказать: “Хватит”. Просто все чаще в словах Влада звучало не только приятельское тепло, но и что-то старое, глубинное, не до конца осознаваемое даже им самим. А Дима, при всей своей прославленной разумности, оказался к этому совершенно не готов. Он встал. — Хочешь кофе? Влад посмотрел на него подозрительно. — Это у тебя способ выиграть время? — Это у меня способ не смотреть на тебя слишком долго, пока ты говоришь странные вещи. — Я сказал обычную вещь. — Нет, Влад. Обычной вещью было бы если бы ты прислал демо и просто написал, что хочешь знать мою реакцию. Влад улыбнулся. Совсем чуть-чуть. Та самая улыбка, которая когда-то сводила с ума половину страны и которую Дима по молодости ненавидел, потому что слишком хорошо знал: за ней прячется все, что Влад не хочет произносить прямо. — Тогда да, — сказал Влад. — Это был не совсем обычный повод. Дима отвернулся к кофемашине, стоявшей на низком столике у стены. Пока вода начинала шуметь внутри, он заставил себя дышать ровно. Это было почти смешно. Два взрослых человека. Один художественный руководитель театра, другой успешный музыкант, мужчина, отец двоих детей, давно уже не мальчик, чтобы теряться в чужих кабинетах. И все равно стоило одному из них сказать “я хотел увидеть твою реакцию”, как воздух между ними делался плотнее. — С сахаром? — спросил Дима. — Как всегда. Как всегда. Эти два слова он тоже ненавидел, потому что они звучали так, будто между ними до сих пор существует какая-то непрерывность, право на память, право знать привычки друг друга без усилий. Хотя, если быть честным, именно это право они оба тихо и упрямо возвращали себе все последние годы. Дима поставил чашки на стол. Влад поднялся помочь, и их пальцы на секунду столкнулись на ручке сахарницы. Ничего не произошло. Абсолютно ничего. Только у Димы почему-то сбился вдох, а Влад слишком быстро убрал руку и, кажется, тоже это заметил. Они оба сделали вид, что нет, не заметил. — Как репетиции? — спросил Влад, опускаясь обратно в кресло. — Ад. — То есть хорошо. — В театре это почти одно и то же. — У тебя премьера через неделю? — Через восемь дней. — Ты снова не спишь? Дима бросил на него короткий взгляд. — А ты снова считаешь, что имеешь право это замечать? Влад не обиделся. Только вздохнул и покрутил чашку в ладонях. — Я просто спросил. — А я просто ответил. Пауза. Влад кивнул. — Ладно. С этим “ладно” Дима всегда был осторожен. У Влада были десятки разных “ладно”, и он различал их слишком хорошо. Это было не раздраженное, не обиженное и не веселое. Это было сдержанное, взрослое, чуть усталое “я не буду сейчас давить туда, где тебе больно”. И от этого почему-то становилось только хуже. Влад открыл папку, достал несколько листов и телефон. — Я правда не надолго. Просто... — Он провел большим пальцем по краю бумаги. — Мне кажется, ты должен это услышать так. — Почему должен? — Потому что я писал и слышал твой голос. Дима замер. Влад тоже, словно понял, что он опять сказал вслух слишком много. Тишина в кабинете стала почти осязаемой. Где-то далеко в коридоре пробежали чьи-то быстрые шаги, хлопнула дверь, кто-то засмеялся. Здесь, внутри, все это было так далеко, будто существовало в другом временном промежутке. Может быть еще на 17 лет вперёд. Дима медленно сел. — Ты всегда выбираешь самые удобные формулировки, — произнес он. — Я не пытался... — Я знаю. В этом и проблема. Влад потер переносицу и коротко рассмеялся, но в смехе не было веселья. — Дим, я пришел не за этим. — За чем? — За музыкой. — Влад. Тот поднял глаза. Дима смотрел прямо на него, своим тяжелым, пронзительным взглядом, которого когда-то боялись журналисты, режиссеры, случайные любовники и даже некоторые актеры из его труппы, но уже другая половина страны называла его с поволокой и сражающим наповал. Этот взгляд не повышал голос. Он просто не позволял спрятаться за небрежностью. — Если ты действительно пришел только за музыкой, — тихо сказал Дима, — не говори со мной так. Это слишком старая интонация. И слишком опасная. Лицо Влада на секунду стало совсем открытым. Без улыбки, без защиты, без привычной сценической легкости. В нем мелькнуло что-то почти юное, потерянное, и именно поэтому Дима сразу пожалел о сказанном. Не из-за смысла. Из-за точности. Влад отвел взгляд первым. — Ладно, — повторил он. — Тогда давай просто послушаем песню. Дима кивнул. Влад нажал на экран телефона. Первые аккорды прозвучали тихо, почти буднично. Но уже через несколько секунд Дима почувствовал то самое внутреннее движение, которое всегда предшествовало опасности. Песня действительно была хорошей. Не просто профессионально собранной, не просто цепляющей. В ней было что-то болезненно ясное, несмотря на быстрый бит, какая то взрослая усталость, поздняя нежность, попытка сказать не в лоб, а через музыку то, с чем человек сам не справляется в разговоре. И самое страшное заключалось в том, что Влад был прав. В этой мелодии, в этой линии дыхания, в паузах между фразами и в самом рисунке вокала действительно было место, будто оставленное под димин голос. Дима сидел неподвижно, глядя в стол. Он слышал не только песню. Он слышал, как несколько месяцев назад Влад впервые включил ему эту же мелодию здесь же, в этом кабинете, стоя слишком близко, чуть волнуясь, чуть смеясь, и сказал: “Я не знаю, как это объяснить, но она почему-то сразу получилась для твоего голоса”. Он слышал, как сам тогда слишком быстро ответил что-то колкое, лишь бы не показать, что сердце стянуло до боли. Он слышал все их следующие встречи: осторожные обсуждения, репетиционные пробы, обмен сообщениями поздно ночью, голосовые по три минуты, в которых они сначала говорили о темпе и тональности, а потом почему-то уходили в воспоминания о гостиницах, гастролях, о том, как раньше спорили из-за выступлений, о том, как Влад однажды перепутал текст прямо на сцене, а Дима спас номер, не глядя на него до конца песни. И вместе с этим он слышал то, о чем старательно запрещал себе думать: как легко они снова начали говорить часами. Как быстро музыка вернула им старый ритм. Как опасно естественно Влад снова стал появляться в его днях. Когда трек закончился, Влад не сказал ничего. Он ждал. Дима поднял голову. — Это красиво, — произнес он наконец. Влад выдохнул, и этот выдох выдал его почти сильнее любых признаний. — Только красиво? — Не напрашивайся на комплименты. — Я не напрашиваюсь. Я пытаюсь понять, ты сейчас говоришь как профессионал или... — Или? Влад усмехнулся и покачал головой. — Ничего. Дима молчал. Он слишком хорошо знал это “или”. Оно висело между ними все последние месяцы. Как неоформленная мысль. Как гроза, которая еще не началась, но уже давит на воздух. — Как профессионал, — сказал Дима. — У песни хорошая драматургия. И очень честная мелодическая линия. — А как не профессионал? Дима посмотрел на него долго, почти бесконечно. Иногда ему казалось, что главная проблема Влада всегда была не в том, что он не понимает последствий. Наоборот. Он понимает. Просто иногда задает вопрос все равно, как будто надеется, что если услышит правду, то наконец перестанет от нее бегать. — Как не профессионал, — спокойно ответил Дима, — я бы предпочел, чтобы ты не приносил мне вещи, от которых потом невозможно уснуть. Влад замер. Потом медленно опустил взгляд на свою чашку. — Я не хотел сделать тебе больно. — Я знаю. — Тогда что ты хочешь, чтобы я сделал? Вопрос прозвучал тихо. Почти беззащитно. Дима встал слишком резко и подошел к окну. Снизу двор театра уже темнел, фонари отражались в мокром асфальте. У служебного входа курили двое актеров, оживленно споря, размахивали руками, и один из них постоянно смеялся. У них были простые молодые лица людей, которые еще не знают, как долго некоторые вещи живут в человеке после того, как вроде бы все давно закончилось. — Ничего, — сказал Дима. — Пока ничего. За спиной послышался шорох. Влад тоже поднялся. — Это не совсем честный ответ. — А мы с тобой вообще умеем честно? Он повернулся. Влад стоял в двух шагах, чуть нахмурившись, с той самой настойчивой мягкостью, от которой у Димы всегда быстрее билось сердце, даже когда он был моложе и больше верил, что умеет этим управлять. — Иногда умеем, — сказал Влад. — Иначе я бы сюда не пришел. Дима чуть склонил голову. — Ты пришел с песней. — Да. — И? Влад молчал несколько секунд. Потом ответил: — И потому что я скучаю по тому, как мы работаем вместе. Это было безопасно. Почти идеально безопасно. Достаточно честно, чтобы не быть ложью, и достаточно неполно, чтобы ничего не разрушить. Дима усмехнулся. — Хорошая формулировка. — Ты сам учил меня не говорить сразу все. — Я учил тебя думать, прежде чем говорить. — Ну вот. Я стараюсь. Дима закрыл глаза на секунду. Когда открыл, Влад все еще смотрел на него слишком внимательно. И, возможно, именно поэтому он не сразу заметил, что кто-то снова пишет ему сообщение. Телефон на столе засветился. Влад машинально перевел взгляд. На экране высветилось имя одного из ведущих актеров труппы и короткое: “Ты освободился? Мы тебя ждем внизу. И кстати, твой загадочный гость ужасно красив и у нас много вопросов”. Дима быстро повернул телефон экраном вниз. Слишком поздно. Влад приподнял брови. — Загадочный гость? — Моя труппа слишком много себе позволяет. — И часто у вас разговоры такого содержания? — Влад. — Что? — Ничего. Но было уже поздно. Что-то в лице Влада едва заметно изменилось. Не ревность в прямом виде, не обида, не право собственности, которое он, конечно, давно потерял. Скорее короткий, неосознанный внутренний укол, почти мгновенный. И Дима, к своему стыду, заметил его с пугающей легкостью. Потому что помнил. Потому что узнавал. Потому что когда-то давно, еще совсем мальчишкой, Влад именно так замолкал, если кто-то слишком долго смотрел на Диму. Тогда это казалось почти смешным. Теперь — опасным. Влад отвернулся первым и взял пальто. — Ладно. Тебя правда ждут. — Влад. — Что? — Ты опять делаешь это лицо. — Какое еще лицо? — Такое. Влад коротко рассмеялся. — Тебе кажется. — Мне редко кажется. — Да, в этом твоя проблема. Дима сделал шаг к нему. — Если ты собираешься ревновать к моим актерам, то хотя бы не делай это так заметно. Он сказал это почти шутливо. Почти. Влад посмотрел на него резко, и в голубых глазах вспыхнуло что-то живое, раздраженное, уязвимое. — Я не ревную. — Конечно. — Дима. — Влад. Пауза повисла между ними, натянутая и почти звенящая. Потом Влад вдруг тихо выдохнул и покачал головой. — Вот поэтому с тобой невозможно. — А зачем ты тогда все время приходишь? Вопрос вырвался раньше, чем Дима успел его остановить. Они оба замерли. Сказанное уже нельзя было сделать легче, невиннее, безопаснее. Влад смотрел на него долго. Так долго, что Дима уже почти пожалел, что вообще открыл рот. Но потом Влад шагнул ближе. Не вплотную. Не нарушая ничего очевидного. Ровно настолько, чтобы воздух между ними снова стал слишком плотным. — Потому что с тех пор, как мы снова начали нормально говорить, — сказал он тихо, — мне почему-то всегда мало. У Димы перестало получаться дышать ровно. Он стоял неподвижно, чувствуя, как по позвоночнику медленно идет знакомый холод. Не страх даже. Скорее знание. То самое знание, которое приходит за секунду до того, как прошлое окончательно перестает быть прошлым. Влад моргнул, будто сам только сейчас понял, что именно сказал. Потом быстро, почти сердито на самого себя, натянул пальто. — Я позвоню насчет репетиции, — произнес он уже обычным голосом. — Если ты все еще не передумал. — Не передумал, — ответил Дима. Влад кивнул. Подошел к двери. Остановился. Не оборачиваясь, добавил: — И кстати. У тебя очень красивый театр. Дима усмехнулся едва заметно. — Это ты сейчас о здании? Влад наконец повернулся, и в его улыбке на секунду проступило что-то почти мальчишеское, старое, слишком знакомое. — А ты думай как хочешь. После чего вышел. Дверь закрылась мягко, почти бесшумно. Дима остался один посреди кабинета, где все еще пахло кофе, мокрой улицей и слишком живой памятью. На столе лежали ноты. Чашка Влада была недопита. За окном сгущался вечер. Внизу все еще ждали актеры. Через час начиналась очередная репетиция. Жизнь шла своим привычным, жестким, взрослым ходом. И все же что-то в ней уже сдвинулось. Дима подошел к столу и медленно коснулся пальцами листов, которые принес Влад. Бумага была еще теплая от его рук. Это было глупо. Опасно. Непростительно поздно. И, кажется, именно поэтому впервые за много лет Дима позволил себе не думать о том, как это остановить. Только о том, что Влад прав. Им снова становилось мало.