Еще не поздно

Часть 2 Через три дня после того, как Влад появился у него в кабинете с нотами, папкой и этой своей чересчур тихой фразой про то, что ему всегда мало, Дима стоял у зеркала в прихожей и раздраженно поправлял воротник пальто, как будто проблема заключалась именно в нем. Телефон завибрировал. «Я внизу» Дима посмотрел на сообщение долгих пять секунд. Потом закрыл глаза и тихо, почти беззлобно, сказал пустой квартире: — Конечно. Потому что предупреждать заранее — это для слабых. Он знал, что Влад услышал бы эту реплику и рассмеялся. Не громко, а своим коротким, теплым смешком, от которого у Димы всегда возникало глупое ощущение, будто воздух в комнате становится плотнее. Квартира еще хранила утреннюю тишину, хотя за окнами уже давно шумела Москва. На столе в гостиной лежали раскрытые тексты к спектаклю, рядом остывшая чашка зеленого чая, телефон, пара карандашей, испещренных следами зубов. Дима всю ночь правил сцену второго акта и теперь чувствовал в теле ту особую сухую усталость, после которой эмоции становятся опасно близкими к поверхности. Он терпеть не мог такие дни. В них было слишком легко сказать лишнее. Или, что хуже, не успеть промолчать вовремя. Он взял ключи, еще раз проверил, выключен ли свет в кабинете, и вышел. На улице стояли последние дни сырого февраля. Москва была серой, мокрой, еще не весенней, но уже и не зимней, с тем особенным утомленным видом, который бывает у города перед оттепелью. Воздух пах мокрым асфальтом, бензином и чем-то металлическим. У подъезда блестели лужи. Фонари отражались в них так, будто кто-то неровно разлил по земле свет. Влад ждал у машины, опираясь локтем на крышу. В темной куртке, с поднятым воротником и растрепанными от влажного ветра волосами, он выглядел почти слишком живым для этого серого дня. Высокий, собранный, с привычной легкостью в плечах. Он поднял голову, увидел Диму и сразу улыбнулся. Это было опасно. Не потому, что улыбка была какой-то особенной. Наоборот. Слишком обычной. Слишком своей. — Ты долго, — сказал Влад, открывая перед ним дверь. — Ты приехал без предупреждения. — Значит, мы квиты. — Мы никогда не были квиты. Влад усмехнулся, пропуская его в машину. — Садись уже, художественный руководитель. — Не говори это таким тоном, будто ты мне завидуешь. — Почему «будто»? Дима бросил на него быстрый взгляд, но ничего не ответил. В машине было тепло. Пахло кофе, кожей, мокрой шерстью куртки и чем-то неуловимо владовым, от чего память, как всегда, срабатывала быстрее рассудка. Дима пристегнулся, положил ладони на колени и уставился вперед. Влад тронулся с места, выехал на дорогу, чуть качнув машину, и несколько секунд они молчали. Не тяжело. Хуже. Слишком легко. — Ты нервничаешь? — спросил Влад так буднично, будто спрашивал, голоден ли он. — Нет. — Врешь. — Ты за рулем, смотри на дорогу. — Я и смотрю. И на тебя тоже. — Это уже нарушение. — Это опыт. Дима все-таки повернул голову. — Ты в последнее время слишком часто используешь это слово. Влад пожал плечом. — Потому что с тобой оно подходит ко всему. На светофоре он кинул на него короткий взгляд и вдруг, без перехода, спросил: — Ты текст пересмотрел? — Да. — И? — Он хороший. — Хороший, — повторил Влад с явным недовольством. — Великолепная оценка. После семнадцати лет молчания нашей группы и моего нервного срыва в твоем кабинете я рассчитывал хотя бы на «почти невыносимо хорошо». — Не льсти себе. До невыносимо тебе еще надо дорасти. — Холодный человек. — Это потому что я рядом с тобой слишком долго не был. Влад тихо рассмеялся и покачал головой. — Вот сейчас это была прям отсылка сильно откуда то из прошлого. Дима промолчал. Потому что это действительно было прошлое. Их прошлое. Та самая интонация, в которой они когда-то говорили ночами, в гримерках, в гостиницах, в машинах после концертов, когда были слишком молодыми, слишком уставшими и слишком счастливыми, чтобы задумываться, чем это кончится. Он помнил одну такую поездку особенно ясно. Две тысячи восьмой, ночь после концерта, чужой город, стекла автобуса черные от дождя. Влад сидит рядом, практически вплотную, хотя свободных мест полно. Делает вид, что спит, но пальцами медленно ищет его руку под курткой, осторожно, будто это не он всегда бросался первым в любой риск. Дима тогда смотрел в окно, на размазанные огни за стеклом, и думал только о том, что можно умереть от счастья, если оно окажется слишком тихим и слишком близким. Влад резко повернул руль, и это воспоминание рассыпалось. — Ты опять куда-то ушел, — сказал он. — Я всегда куда-то ухожу. — Нет. Иногда ты остаешься. Просто редко. Дима посмотрел на него. Влад не улыбался. Вот за это Дима злился на него особенно сильно: за внезапные фразы, от которых не было защиты. За способность попасть точно туда, где все еще болело, и при этом выглядеть так, будто он сам не понимает, насколько глубоко попал. — Мы же едем работать? — спросил Дима. — Да. — Тогда не начинай до студии. — Я? — Влад прижал ладонь к груди. — Никогда. — Именно поэтому я и переживаю. Студия оказалась на тихой улице, в невысоком здании с темными окнами и невыразительным фасадом. Снаружи она выглядела почти случайно: железная дверь, домофон, узкий козырек, мокрые ступени. Но внутри было тепло, сухо и пахло кофе, проводами, пылью от аппаратуры и чужими голосами. На стенах висели старые афиши, какие-то золотые диски, фотографии артистов, подписанные маркером, и несколько бессмысленно красивых черно-белых снимков микрофонов крупным планом. Дима всегда относился к студиям настороженно. Театр был живым организмом: он дышал, скрипел, ошибался, раздражался, позволял спорить. Студия же казалась местом, где голос вынимают из человека, раскладывают на дорожки, чистят, режут, собирают заново, пока от живого не остается почти ничего. В юности ему это казалось магией. Потом — насилием. Сейчас он не был уверен. Влад шел впереди так уверенно, словно бывал здесь тысячу раз, и Дима, сам не зная почему, поймал себя на том, что смотрит не по сторонам, а на его спину, на широкие плечи под курткой, на знакомый наклон головы. Именно в такие секунды он особенно ясно понимал, насколько опасной оказалась сама идея снова что-то делать вместе. Потому что музыка для них никогда не была просто работой. — Привет, — сказал Влад, входя в аппаратную. — Это Дима. Будто его тут могли не узнать. Звукорежиссер, крепкий мужчина лет пятидесяти с внимательными, насмешливыми глазами, поднялся им навстречу. Его звали Игорь. Рядом крутился молодой помощник Евгений — слишком высокий, слишком худой, слишком старательный, с открытым лицом и тем выражением, которое бывает у людей, внезапно оказавшихся рядом с кем-то, кого они привыкли видеть только на экране. — Очень приятно, — сказал Игорь. — Наконец-то. Столько слышал. — Надеюсь, не только плохое, — сухо ответил Дима. — От него? — Игорь кивнул на Влада. — От него вообще мало что можно разобрать, когда речь заходит о вас. Влад кашлянул. — Игорь. — Что Игорь? — невинно отозвался тот. — Я правду говорю. Дима краем глаза увидел, как Влад чуть дернул уголком рта и отвел взгляд. Конечно. Значит, успел уже что-то наговорить. Или недоговорить. Что в их случае часто было еще красноречивее. Евгений все это время смотрел на Диму почти с открытым восхищением. — Я… — он запнулся. — Извините. Просто вы очень красиво говорите. Ну, то есть… голос. И вообще… вы очень… Он окончательно смутился. Влад повернулся к нему раньше Димы. — Воду принесешь? — спросил он ровным голосом. — А? Да, конечно. Парень будто проснулся и мгновенно исчез за дверью. Дима медленно повернул голову к Владу. — Ты сейчас серьезно? — Что? — Ты отправил человека за водой так, будто он вторгся на закрытую территорию. — Я отправил человека за водой, потому что он стоял и забывал слова. — И это, разумеется, тебя утомило. Влад пожал плечом, не глядя на него. — Меня утомляют люди, которые залипают на тебя в рабочее время. Дима поднял брови. — Вот как. — Что? — Ничего. Очень взрослая реакция. — Дим. — Влад. Игорь, который прекрасно все слышал, опустил глаза в пульт, но ухмылку спрятать не смог. — Я вообще-то здесь, — напомнил он. — Прекрасно, — сказал Дима. — Будете свидетелем странного поведения взрослого женатого человека. Влад повернулся к нему так резко, что они оказались ближе, чем следовало. Дима почувствовал знакомое тепло его тела, запах парфюма, сырой улицы и кофе. — А ты не провоцируй, — тихо сказал Влад. Это было сказано почти шутливо. Почти. Евгений вернулся с водой и протянул бутылку Диме двумя руками, как хрупкую реликвию. — Спасибо, — сказал Дима мягче, чем следовало бы. Парень буквально расцвел. И именно в этот момент Влад безотчётно положил ладонь Диме на плечо. Просто, естественно, уверенно. Будто помогал развернуть его к студийному окну. Будто так и надо. Но Дима слишком хорошо чувствовал вес этой ладони, чтобы не понять: жест вышел инстинктивным. Влад понял это секундой позже. И не убрал руку. Игорь кашлянул в кулак. Евгений перевел взгляд с руки на лицо Влада, потом на Диму, потом быстро уткнулся в пол. Дима медленно повернул голову. — Ты ничего не хочешь объяснить? — Что именно? — невозмутимо спросил Влад, все еще держа ладонь у него на плече. — Например, почему ты сейчас ведешь себя как очень плохо замаскированный неандерталец. Влад наконец убрал руку и взял вторую бутылку воды, будто все это время просто тянулся за ней. — Я веду себя как человек, который хочет записать песню до ночи, а не слушать комплименты в твою честь. — Какая трагедия. — Привыкай. — К чему? Влад посмотрел на него и вдруг улыбнулся той особенной, мальчишеской улыбкой, из-за которой Дима когда-то проигрывал ему любые перепалки. — К тому, что я всегда буду здесь. Ответ был слишком простой и слишком опасный. Дима отвернулся первым. — Работать, — сказал он. Первый час ушел не на запись, а на привычное студийное мучение: тональность, баланс, темп, вступление, разговоры о том, где именно Дима должен входить и нужно ли Владу оставлять в первом куплете эту почти хриплую подачу. Игорь двигал фейдеры, Влад спорил, Дима молчал ровно до тех пор, пока не понял, что они собираются сделать из песни что-то слишком гладкое. — Нет, — сказал он. Все трое повернулись к нему. — Что нет? — спросил Влад. — Так не надо. Игорь поднял брови. — Почему? Дима взял лист с текстом и провел пальцем по строкам. — Здесь не должно быть красиво. Здесь должно быть так, будто человек пытается убедить себя в том, во что сам не верит. «Все это не любовь» — это не утверждение. Это защита. В аппаратной стало тихо. Влад смотрел на него слишком внимательно. — Продолжай, — сказал он. — Куплет можно петь ярче, но очень интимно. А припев — не шире, а наоборот жестче. Как будто с каждым повтором становится яснее, что врать не получается. — Ты сейчас про песню? — спросил Влад. Дима поднял на него глаза. — А ты как думаешь? Игорь медленно усмехнулся. — Вот теперь мне интересно работать. Влад взял у Димы лист, но пальцы задержались на бумаге одновременно с его пальцами. На долю секунды. Почти случайно. Почти незаметно. Дима почувствовал тепло кожи через край листа, и это оказалось совершенно нелепо: столько лет, столько разговоров, столько взрослой осторожности, а его все еще мог выбить из равновесия один дурацкий контакт пальцев. Он начинал ненавидеть эти почти. — Ладно, — сказал Влад тише. — Давай попробуем твою версию. — Мою? — Нашу, — поправился он. Это слово осталось висеть между ними, пока они шли. Вокальная комната была небольшой, с темными звукопоглощающими панелями и одним большим микрофоном в центре. Свет здесь был теплым, почти янтарным. Через стекло аппаратной виднелись Игорь, Евгений, мониторы, чашки, провода. Дима надел наушники, поправил стойку и машинально отступил на полшага, чтобы оставить Владу место. Влад встал рядом. Слишком рядом. — После тебя, — сказал он. — Какая галантность. — Цени. — Я слишком давно тебя знаю. — Это не отменяет факта. Дима фыркнул. Влад чуть наклонился к нему, глядя в текст, хотя мог бы прекрасно видеть его и так. — Ты специально? — спросил Дима не поднимая глаз. — Что именно? — Дышишь мне в шею. Влад беззастенчиво улыбнулся. — Не преувеличивай. Я просто проверяю, помнишь ли ты, как мы обычно встаем. — Это было семнадцать лет назад. — И? — И люди иногда меняются. Влад чуть склонил голову, так что их плечи едва ощутимо соприкоснулись. — Мы, кажется, не очень. Игорь за стеклом хмыкнул. — Так, — сказал он в микрофон. — Я не хочу прерывать вашу семейную терапию, но, может, сначала попробуем куплет? Дима прикрыл глаза, сдерживая смешок. — Видишь, — тихо сказал Влад. — Нас уже поняли неправильно. — Нас неправильно понимают слишком быстро. Это тревожит. — Меня, наоборот, веселит. Музыка пошла мягко, с того самого знакомого вступления, которое Дима уже слышал в своей голове бессчетное количество раз. Он успел сделать только один вдох, когда Влад начал первую строчку. «Я тонул в твоих глазах, словно в тёмном океане…» И все. Все внутренние щиты, которые еще держались на шутках, на колкостях, на рациональности, на возрасте, на опыте, разом треснули. Потому что голос Влада в наушниках прозвучал слишком близко, слишком живо, слишком так, будто эти годы действительно не разъединяли их, а всего лишь отодвинули этот момент. Дима вступил на второй строке, и произошло то, чего он одновременно боялся и ждал: голоса слились мгновенно. Не как у двух профессионалов, которые умеют подстраиваться друг под друга. Хуже. Как у людей, чьи дыхание и ритм когда-то слишком долго были общими. Они допели куплет до конца без единой помарки. В аппаратной повисла короткая тишина. Потом Игорь медленно снял наушники. — Так не бывает, — произнес он. — Вы точно не репетировали все эти годы? Влад рассмеялся первым. Дима опустил голову, скрывая улыбку. — Нет, — ответил Дима. — Страшно даже представить, что было бы, если бы да, — сказал Игорь. — Было бы еще лучше, — без тени скромности заметил Влад. — Невыносимый, — пробормотал Дима. — Но красивый, — тут же отозвался Влад. — Сам себя не похвалишь… — А ты почему-то молчишь. — Потому что я воспитанный человек. — Это временно. Дима повернул к нему голову и только теперь заметил, что Влад смотрит на него не как на коллегу, не как на бывшего партнера по сцене, не как на старого друга. Скорее так, будто в какой-то момент забыл, где находится. Взгляд был слишком открытым, почти теплым до боли. Дима не успел к нему подготовиться и поэтому сразу отвел глаза. Следующий дубль получился еще лучше. Потом еще один. Потом припев. На строчке «Хотел бы уйти, да не могу» Влад сбился и тихо выругался. — Ты чего? — спросил Дима. — Ничего. — Влад. — Слово кривое. — Слово нормальное. — Значит, это ты мешаешь. Дима медленно повернулся к нему. — Я мешаю тебе словом «уйти»? Влад закатил глаза. — Я мешаю сам себе, не начинай. — Уже начал. — Игорь, можно его как-то выключить? Игорь поднял руки. — Я здесь не настолько главный. — Вот видишь, — сказал Дима. — Даже звукорежиссёр на моей стороне. — Слава Богу, хоть кто-то. Они снова засмеялись оба, почти одновременно, и смех оказался таким легким, таким быстрым и привычным, что Евгений за стеклом уставился на них уже в открытую. Дима заметил это и, кажется, Влад тоже, потому что в следующую секунду опять подошел к нему почти вплотную. — Давай ближе, — сказал он, кивая на микрофон. — Мы в припеве рассыпаемся по панораме. — Мы не рассыпаемся. — Я рассыпаюсь, если ты стоишь так далеко. — Я стою в трех сантиметрах от тебя. — Можешь в двух. — Влад. — Что? Я забочусь о звуке. Дима покачал головой, но все-таки сделал полшага. Теперь они стояли совсем рядом, плечо к плечу. Влад, как будто так и должно быть, положил ладонь ему между лопаток, легко, почти невесомо, направляя чуть ближе к стойке. У Димы по коже мгновенно пошел ток. — Руки, — тихо сказал он. — Я тебе мешаю? — Ты очень стараешься. — А получается? Дима на секунду повернул голову. Они оказались так близко, что виделся каждый оттенок его глаз, золотистые искры у зрачка, короткая тень от ресниц, мелкая морщина у внешнего уголка. Вблизи Влад всегда действовал на него хуже, чем на расстоянии. Это было старым знанием. — Пой, — сказал Дима. И Влад запел. На этот раз припев они взяли так, что Игорь в аппаратной просто откинулся на спинку кресла и тихо присвистнул, его помощник, забыв, что должен что-то отмечать в планшете, смотрел на них буквально с открытым ртом. «Мы не любовь, каждый день как выживалити…» Слова, которые еще несколько недель назад казались просто не самой удачной строчкой, теперь звучали почти опасно. Особенно когда Влад на «не могу» чуть повернул голову к Диме, а тот, не удержавшись, ответил ему взглядом. Это длилось секунду. Может, меньше. Но Игорь после дубля снял наушники и сказал: — Вот это оставляем. — Почему? — спросил Влад. — Потому что там было что-то, за что обычно люди отдельно платят сценаристам. Влад тихо засмеялся. Дима потер переносицу. — Мы просто спели. — Ну конечно, — сказал Игорь. — А я просто здесь сижу тридцать лет и ничего не понимаю. На самом деле прошло уже почти два часа, а они сделали только черновой проход, два удачных дубля первого куплета и один спорный припев. Песня не давалась быстро. Не технически — технически, как раз наоборот, все было пугающе легко. Сложно было выдерживать смысл. Каждый раз, когда они попадали слишком точно, комната становилась тесной, воздух глухим, а слова переставали быть словами песни и начинали слишком явно работать против них обоих. Игорь предложил перерыв первым. — Десять минут, — сказал он. — А то вы сейчас либо запишете лучший дубль моей карьеры, либо поубиваете друг друга прямо у микрофона. — Мы воспитанные люди, — сказал Влад. — Он воспитанный, — Игорь кивнул на Диму. — За тебя не ручаюсь. — Справедливо, — заметил Дима. Они вышли в маленькую зону отдыха. Там стоял диван, узкий столик, кофемашина, кулер и несколько стульев, явно переживших больше ночных сессий, чем некоторые артисты — премий. За окном уже начинало темнеть, хотя день еще не закончился. Февральский свет уходил рано и неохотно, оставляя на стекле мутные разводы. Евгений тут же подскочил к Диме с новой бутылкой воды, потом с кофе, потом с салфетками, и с каждым его движением Влад становился все тише. Дима видел это слишком хорошо и, к своему стыду, находил происходящее почти забавным. — Спасибо, — сказал он, принимая стаканчик. — Вам очень идет такой низкий бархатный тембр, — выпалил тот, краснея. — То есть… я хотел сказать, что вживую это вообще… невероятно. — А мне? — спросил Влад с ленивой вежливостью, стоя у стола и размешивая сахар. — Мне что-нибудь идет? Парень растерянно моргнул. — Вам… тоже. — Как щедро. Дима не выдержал и отвернулся, скрывая улыбку. Евгений окончательно смутился и сбежал к кофемашине. Влад поставил чашку и посмотрел на Диму с тем выражением, которое всегда означало: он уже сам понимает, что ведет себя глупо, но останавливаться поздно. — Не смейся, — сказал он. — Я и не смеюсь. — Ты именно это и делаешь. — Нет. Я наслаждаюсь редким зрелищем. — Каким? — Твоей ревностью. Влад дернул бровью. — Я не ревную. — Конечно. — Дим. — Влад. Он только покачал головой, шагнул ближе и, не давая Диме времени отступить, забрал у него стаканчик, сделал глоток его кофе и поставил обратно. — Ты сахар не положил, — сказал Влад. — Это мой кофе. — Уже нет. Дима уставился на него. — Тебе сколько лет? — Почти тридцать пять. — Не похоже. — А тебе почти тридцать восемь, но ты сейчас улыбаешься так, как будто нам обоим опять по двадцать. Улыбка тут же сошла с лица сама собой. Потому что Влад сказал это слишком спокойно. Слишком точно. Они замолчали оба. На секунду воздух снова сделался плотным, настороженным, почти неподвижным. Диме вдруг вспомнилось, как им действительно было почти по двадцать. Точнее, Владу только исполнилось восемнадцать, а ему самому казалось, что двадцать один — это уже почти взрослая, почти серьезная жизнь. Как же смешно. Как же страшно. Они тогда сидели в гримерке после очередного эфира, Влад с ногами забрался на диван, Дима пытался читать сценарий, а Влад каждые пять минут толкал его плечом и требовал внимания. «Ты такой скучный, когда делаешь вид, что умный», — говорил он. «А ты такой шумный, когда делаешь вид, что не влюблен в собственное отражение», — отвечал Дима. И Влад смеялся. Придвигался ближе. Забирал у него листы, не давая читать, пока Дима не сдавался. Тогда все это казалось бесконечным. Не потому, что они верили в вечность, а потому, что были слишком молоды, чтобы представить себе семнадцать лет тишины. — Эй, — сказал Влад тише, осторожно коснувшись пальцами его рукава. — Я шучу. Дима вернулся в студию не сразу. Сначала в запах кофе, проводов, влажной куртки Влада. Потом в его лицо. — Знаю. Но именно в такие секунды и было понятно, что музыка для них никогда не останется просто работой. Во второй части записи они расслабились настолько, что начали забываться. Это произошло не резко. Сначала Влад перестал каждый раз извиняться за касания. Потом Дима перестал на каждое касание реагировать взглядом. Потом они вместе засмеялись над неудачным дублем, где Влад случайно спел слишком драматично, почти с оперной тоской, и Дима не выдержал прямо в микрофон. — Нет, — сказал Игорь из аппаратной. — Это я сохраню отдельно. На случай шантажа. — Удалите, — потребовал Влад. — Никогда, — ответил Игорь. — Дим, скажи ему. — Я поддерживаю архивное хранение исторически ценных материалов. — Предатель. — Ты слишком поздно это понял. Влад закинул голову и рассмеялся так открыто, что Евгений за стеклом снова уставился на них почти завороженно. Дима поймал этот взгляд и почему-то вдруг понял, как они должны выглядеть со стороны. Не как два человека, осторожно собирающих старую профессиональную связку. Не как бывшие участники давно распавшейся группы. Скорее как те, между кем разговор продолжается даже в паузах, даже в смехе, даже когда они молчат. Влад все чаще касался его — то локтя, то запястья, то плеча, каждый раз как будто по делу, но с такой естественностью, которая пугала сильнее любых намеренных жестов. Когда Дима не попадал в слово из-за смеха, Влад наклонялся к нему, почти касаясь виском его виска, и шептал что-нибудь вроде: — Соберись, рыбка. Или: — Я один это не вытяну, не наглей. Или совсем тихо, уже без насмешки: — Дыши со мной, а не против. От последнего у Димы на секунду потемнело в глазах. Потому что когда-то это было не про музыку. Когда-то в две тысячи восьмом, в номере гостиницы с тонкими шторами и слишком ярким ночником, Влад говорил почти то же самое, когда Дима, упрямый, напряженный, не умеющий принять собственное желание без стыда, пытался держаться за контроль до последнего. Тогда Влад был совсем мальчишкой, но в такие моменты становился вдруг удивительно нежным. Неловко нежным. Смешно серьезным. Гладил его по волосам, по виску, по шее и шептал: «Дыши, Дим. Я здесь. Я с тобой». Дима тогда верил. Возможно, именно за это потом было больнее всего. — Ты сейчас специально спел мягче, — сказал он после одного из дублей, чтобы отогнать воспоминание. — Потому что ты вошел жестче. — Я вошел нормально. — Неправда. Ты вошел так, будто все еще обижен на меня за две тысячи девятый. Дима медленно снял наушники. — Очень смелая шутка. Влад поднял ладони. — Извиняюсь. Беру назад. За две тысячи восьмой. Игорь за стеклом закашлялся, явно пытаясь скрыть смех. — Боже, — сказал Дима, прикрывая глаза. — Как ты вообще дожил до взрослого возраста. — На обаянии. — На чудовищном везении. — И на тебе, — очень тихо добавил Влад. Дима услышал. Конечно услышал. Потому что Влад сказал это едва ли не в самую опасную тишину между дублями, и слова легли прямо под кожу. Он ничего не ответил. Просто надел наушники обратно и сказал в микрофон: — Еще раз. Но в следующем дубле спел так, что Игорь потом только медленно покачал головой. — Нет, — сказал он. — Вы оба издеваетесь. — Почему? — спросил Влад. — Потому что у вас либо старые недопонимания в вашей д р у ж б е, либо нерешенные проблемы. А скорее всего, и то, и другое. — Отличный звукорежиссер, — сухо заметил Дима. — Очень деликатный. После третьего часа запись перестала быть попыткой и стала работой. Настоящей. Утомительной. Точной. Они спорили из-за окончания второго куплета, дважды переписывали переход к припеву, искали правильную интонацию для «еще не поздно» и никак не могли решить, должна ли эта фраза звучать как просьба, как приговор или как шанс. — Это не просьба, — сказал Дима, стоя у пульта и глядя в текст. — Почему? — Влад сидел на подоконнике, вытянув длинные ноги, и крутил в пальцах крышку от бутылки. — Потому что просьба унижает песню. — Ого. Мы уже унижаем песни? — Мы можем, если будем плохо думать. — А ты хорошо думаешь? — Почти всегда. — Сомнительно. Дима проигнорировал его. — «Еще не поздно» должно звучать не как «вернись». И не как «уходи». А как… — Он замолчал, подбирая слово. Влад перестал крутить крышку. — Как что? Дима не смотрел на него. — Как если человек наконец понял, что не имеет права держать. Но все равно хочет, чтобы его выбрали. В комнате стало тихо. Игорь, который что-то правил на экране, даже не повернулся, но Дима заметил, как тот чуть замедлил движение мыши. Влад спрыгнул с подоконника. — Тогда это должен петь ты, — сказал он. — Нет. Это твоя строчка. — Была моя. Теперь нет. — Влад. — Спой. Дима посмотрел на него. — Ты опять перекладываешь на меня самое сложное. — Потому что у тебя получится честнее. — Или больнее. — Разве это не одно и то же? Дима хотел ответить колко. Не получилось. Они вернулись в вокальную. На этот раз Дима встал к микрофону один, а Влад остался рядом, чуть в стороне, без наушников, скрестив руки на груди. Но когда пошла музыка, он все равно оказался слишком близко. Настолько близко, что Дима чувствовал его присутствие кожей. «Давай, лети… еще не поздно, лети…» Первый дубль вышел слишком ровным. Второй — слишком красивым. На третьем Дима вдруг перестал думать о технике. Вспомнил темную гримерку, слова Влада, свой собственный голос, произносящий «я ведь тебе верил». Вспомнил семнадцать лет, в которые они оба умудрились прожить целые жизни, так и не вытравив друг друга из памяти. Вспомнил, как несколько лет назад стоял сбоку сцены на концерте Влада, куда его провел Андрей, и думал, что пришел простить, а сам едва удерживается, чтобы не уйти до первого взгляда. Он спел фразу надрывно и громко. Не красиво. Живо. Когда музыка остановилась, Влад стоял неподвижно. Дима снял наушники. — Что? Влад несколько секунд молчал. — Ничего. — Не ври. — Я не вру. Просто… — Он выдохнул. — Вот это и было. Игорь из аппаратной сказал совсем тихо: — Да. Это берем. Дима опустил глаза. Работа продолжалась до ночи. Не героически, не кинематографично, а как всегда бывает с настоящей записью: с усталостью, повторениями, раздражением, внезапными вспышками смеха, переслушиванием одного и того же куска по двадцать раз, спорами о полутоне, о дыхании, о том, где оставить шероховатость, а где все-таки перепеть. К шестому часу у Димы болела спина, голос сел на приятную хрипотцу, а Влад стал почти невыносимо тактильным — то поправлял ему наушники, то убирал провод из-под ноги, то касался плеча, когда хотел обратить внимание на фразу в тексте. — Ты понимаешь, что у тебя есть рот? — спросил Дима после очередного касания, выделяя последнее слово. — Понимаю. — Им можно говорить. — Я говорю. — Руками. — Я артист широкого профиля. — Ты катастрофа широкого профиля. Влад улыбнулся, и эта улыбка была уже усталой, мягкой, беззащитной. — Но ты же справляешься. Дима не ответил. Потому что справлялся все хуже. Когда запись наконец закончилась, за окнами уже стемнело окончательно. В студии горел теплый ламповый свет, на столе стояли пустые стаканчики из-под кофе, помятые листы текста, бутылки воды. Игорь сохранял проект, Евгений собирал провода, Влад стоял рядом с Димой и смотрел на экран так, будто от этих дорожек зависело больше, чем просто релиз. — Если это ваш первый нормальный заход после такой паузы, — сказал Игорь, не оборачиваясь, — я даже не хочу знать, что будет дальше. — Мы сами не знаем, — сказал Влад. — Врешь, — тихо отозвался Дима. Влад повернулся к нему. — Немного. Игорь проводил их до выхода. Евгений попрощался с Димой с таким видом, будто хотел попросить автограф, но не решился. Влад посмотрел на это, потом на Диму, потом молча открыл перед ним дверь. На улице было холоднее, чем днем. Ветер усилился. Дима поднял воротник пальто, и Влад, не спрашивая, тут же потянулся поправить ему шарф. Пальцы уверенно скользнули по ткани, коснулись шеи, задержались на секунду дольше, чем нужно. Оба замерли. — Ты что делаешь? — тихо спросил Дима. — Забочусь о звуке, — не моргнув, ответил Влад. Дима медленно выдохнул. — Ты безнадежен. — А ты все равно стоишь и не двигаешься. На эту правду Дима ничего не сказал. В машине они молчали почти до самого дома. Но это было уже не осторожное молчание начала. И не пустое. Скорее сытое, уставшее, почти домашнее. Такое, какое бывает после хорошо сделанной общей работы. Или после дня с человеком, рядом с которым слишком легко забыть, сколько лет вы уже не имеете права на эту легкость. У подъезда Влад выключил двигатель, но Дима не сразу взялся за дверь. — Сегодня было слишком хорошо, — сказал он, глядя вперед. Влад тоже не смотрел на него. — Я знаю. — Это проблема. — Не для песни. Дима повернул голову. — А для чего? Влад усмехнулся очень коротко, без привычной защиты. — Вот это я пока и пытаюсь не сказать вслух. Дима почувствовал, как внутри медленно, почти болезненно разливается тепло. Он вышел из машины, не оглядываясь, и только у подъезда обернулся. Влад все еще сидел на месте, смотрел на него через стекло, и в этом взгляде было что-то настолько знакомое, что Дима на секунду перестал различать прошлое и настоящее. Дома он долго не включал свет. Потом прошел в гостиную, сел на край дивана и опустил лицо в ладони. В ушах все еще звучали их голоса, слишком точно ложащиеся друг на друга. Перед глазами стояли мелочи: ладонь Влада у него на плече, его смех в микрофон, его «с тобой оно подходит ко всему», его неосознанная ревность, его пальцы на шарфе, то, как легко он снова касался его, будто тело помнило быстрее разума. Когда-то Дима хотел простить Влада, чтобы наконец отпустить. Теперь же, сидя в темной комнате, он понимал только одно: отпустить человека, который по-прежнему находит тебя в музыке, смотрит так, будто ему все еще мало, и касается так, будто никакой разлуки никогда не было, почти невозможно. И, возможно, уже не нужно.