Мы бежали от себя, перепутав свет и тени
17 апреля 2026 г., 19:41
Выражаю огромную благодарность за поддержку и отзывы — DolphinEagle, Fency Latte (отдельное спасибо за редактуру великого и могучего русского языка), Kioci и всем, кто написал мне в личку со словами поддержки и просто читает эту работу.
Эта глава выходит для вас и благодаря вам! Вы не представляете, как много значит ваша поддержка 💕💕💕
Часть 4.1
После премьеры в театре они действительно начали созваниваться чаще.
Не демонстративно, не с той регулярностью, которая сразу выдает зависимость, а почти по деловому.
По крайней мере, именно так Влад пытался это называть у себя в голове. Один звонок про песню. Второй про дату релиза. Третий про запись разговора. Четвертый просто потому, что Дима, видимо, шел между репетицией и совещанием и внезапно вспомнил что-то, что на самом деле могло спокойно подождать до вечера.
Проблема заключалась в том, что голос Димы по телефону всегда действовал на Влада хуже, чем вживую.
Вживую можно было отвлечься на лицо, руки, взгляд, на привычную необходимость держать себя в рамках. А по телефону оставался только голос. Низкий, ровный, иногда чуть усталый, иногда насмешливый, иногда опасно мягкий. Влад ненавидел и любил в нем именно это: способность звучать так, будто с человеком ничего не происходит, даже когда у него внутри, скорее всего, уже целый шторм.
На третий день после премьеры Влад сидел у себя в машине возле студии, где должен был дописать вокальные бэки к сольному материалу, и смотрел на экран телефона, пока Дима молчал в трубке чуть дольше обычного.
— Ты там уснул? — спросил Влад.
— Думаю.
— Опасное занятие.
— В твоем случае — да.
— Какой ты сегодня колючий. Значит, не выспался?
— Я всегда не высыпаюсь, Влад. Это уже не состояние, а стиль жизни.
Влад улыбнулся сам себе и откинулся на спинку сиденья. За окном лило. Начало марта все еще было серым, промозглым, с рыхлым снегом по краям тротуаров и грязной водой на дорогах. В машине пахло кофе и влажной кожей.
— Ладно, — сказал он. — Вернемся к главному. Нам нужна площадка.
— Я помню.
— Ты сказал это таким тоном, будто надеялся, что я забуду.
— Я слишком хорошо тебя знаю, чтобы надеяться на такое чудо.
Влад тихо фыркнул.
— Очень лестно.
— Прими как факт.
Они замолчали на секунду. Не неловко. Влад в последнее время все чаще замечал: с Димой снова стало возможно молчать без желания немедленно заполнить паузу. Как раньше. Когда само присутствие второго человека уже было разговором.
— Есть одна мысль, — произнес Дима.
Влад сразу выпрямился.
У Димы была особая интонация для “есть одна мысль”. Обычно после нее выяснялось, что он уже все придумал, проанализировал, взвесил и теперь просто позволяет тебе не выглядеть лишним в собственном плане.
— Я внимательно.
— В Национальном центре есть Медиа дом первых. Большой холл, хорошая студия, много свободного пространства, нормальный свет. Я с ними работал через `Арт-платформу`. Можно попробовать договориться там.
Влад повернул голову к дождю за окном, хотя уже видел совсем другое: Диму в большом светлом пространстве, за круглым столом, напротив него, без возможности уйти взглядом в сторону.
— Большой холл — это не слишком открыто? — спросил он.
— Нет. Там студия внутри пространства, но не проходная. Большие окна, мониторы, хороший звук, если правильно поставить микрофоны. И не будет ощущения телевизионной казни.
— То есть ты уже думал, как нас не казнить.
— Я просто не люблю плохой свет и плохую драматургию.
— А хорошую драматургию любишь?
— Смотря для кого.
Влад усмехнулся.
— Для нас?
В трубке послышался едва заметный выдох.
— Для нас я бы предпочел, чтобы все прошло без осложнений.
— Скучный подход.
— Ты мне предлагаешь истерику в прямом эфире?
— Нет. Но чуть-чуть драматизма бы не помешало.
— У тебя он встроенный. Остальным можно не стараться.
Влад засмеялся.
Вот поэтому телефонные разговоры с Димой были опасны. Он не видел, как тот сейчас стоит — наверняка где-нибудь в коридоре театра, прижав телефон плечом, с папкой под мышкой и своим вечно слегка нетерпеливым лицом. Не видел его глаз. Не видел, улыбнулся тот сейчас по-настоящему или только уголком рта.
— Договаривайся, — сказал Влад.
— Уже.
— Что?
— Я сказал “можно попробовать”, а не “можно попробовать когда-нибудь”. Я написал им еще утром.
Влад закрыл глаза.
— Ты невозможный.
— Я просто умею работать быстро.
— И что они ответили?
— Что готовы. Хотят только согласовать дату, техническую карту и список людей.
— То есть ты уже почти все сделал?
— Влад.
— Что?
— Тебя пугает, что я эффективен?
— Меня пугает, что ты опять все решаешь за нас двоих.
— В прошлый раз, когда решение оставили тебе, мы распались.
Тишина.
Небольшая. Всего пара секунд. Но Влад почувствовал, как внутри что-то резко, почти по-старому, дернулось. Не обида даже. Узнавание боли.
Дима, видимо, понял это сразу.
— Прости, — сказал он тихо. — Это было ниже пояса.
Влад сжал руль.
— Да.
— Я не должен был.
— Не должен был.
Еще одна пауза.
И в ней, как всегда между ними, было больше, чем снаружи мог бы вынести любой разговор.
— Но в остальном ты прав, — сказал Влад наконец. — Я тогда много чего не сделал.
На том конце провода стало совсем тихо. Потом Дима очень ровно ответил:
— Я знаю.
Не “все нормально”. Не “забудь”. Именно так.
И Влад вдруг остро, до дрожи, захотел увидеть его прямо сейчас. Не на экране. Не в сообщении. Живьем. Чтобы понять, как именно он это сказал. Сколько там было усталости, сколько прощения, сколько старой боли, которую они оба уже вроде бы научились обходить и все равно периодически задевали.
— Ладно, — сказал он чуть глуше. — Давай так. Ты вышлешь мне все по площадке. Я со своей стороны беру на себя технику. И...
— И?
— И мы попробуем не сожрать друг друга до съемки.
— Поздновато для этой договоренности.
— Дим.
— М?
— Ты же понимаешь, что я все равно приеду раньше?
Ннаконец-то он услышал в трубке смех. Тихий. Очень короткий. Но настоящий.
— Конечно, — сказал Дима. — Потому что предупреждать заранее - это для слабых.
Влад улыбнулся так широко, что сам это почувствовал лицом.
— Видишь, ты меня все-таки любишь.
— Я тебя слишком хорошо знаю. Это не одно и то же.
— Ты жесткий.
— Зато честный.
Они еще минут десять говорили о технических деталях, о рассадке, о том, нужен ли на столе декор или лучше оставить пространство чистым, о том, кто будет модерировать разговор и нужно ли им вообще внешнее присутствие. В какой-то момент Дима сказал:
— Никаких диванов.
— Почему? — спросил Влад.
— Потому что если нас посадят рядом, ты начнёшь растекаться по нему, вторгаться в мое личное пространство и будешь мешать мне отвечать.
— Я тебе хоть раз мешал отвечать?
— Ты мне всю юность не давал спокойно дышать.
Влад замолчал.
Дима, видимо, тоже понял, что сказал.
— Я имел в виду в широком метафорическом...
— Не оправдывайся, — быстро перебил Влад. — Мне понравился первый вариант.
— Невыносимый.
— Твой любимый тип мужчин.
— Таких я никогда не выбирал.
Влад посмотрел в лобовое стекло на мокрый город и очень тихо, уже без смеха, сказал:
— Это неправда.
Дима ничего не ответил.
Они попрощались через минуту. Слишком обычно. Слишком коротко.
Но после звонка Влад еще долго не выходил из машины.
А потом началась подготовка.
Он действительно взял на себя работу с техникой, потому что когда дело касалось музыки, эфиров, записи, камер и всего остального, в чем был не театр, а медиа, ему было проще не только работать, но и дышать. Созвоны с менеджером, сообщение звукорежиссеру, обсуждение света, гарнитуры, микрофонов, камерных ракурсов, того, как избежать ощущения допроса и при этом не утонуть в декоративной красивости. Влад говорил быстро, по делу, собранно. Он это умел. Люди рядом привыкли видеть его ярким, харизматичным, легким, но недооценивали то, насколько он на самом деле внимателен к деталям, если дело касается чего-то важного.
А это было важным.
Он понял это окончательно за сутки до съемки, когда вечером лежал на диване в гостиной, не включая телевизор, и смотрел в потолок. Дома было тихо. Почти невыносимо тихо. Из кухни доносился слабый запах чая и чего-то цитрусового. Телефон лежал рядом. Влад взял его, открыл их переписку и какое-то время просто листал сообщения вверх.
Ничего особенного.
“Я буду.”
“Тональность лучше оставить ниже.”
“Не приходи ко мне в театр без предупреждения.”
“Поздно.”
“Ты невыносим.”
“Именно поэтому ты отвечаешь.”
Обычные фразы. Колкости. Шутки. Рабочие уточнения.
Но между строк жило что-то другое. Нарастающее. Как будто они оба слишком долго шли по тонкому льду и теперь уже сами слышали, как под ногами трещит.
Он заснул беспокойным сном.
А утром приехал в Медиа дом почти на сорок минут раньше.
Площадка оказалась именно такой, как описывал Дима. Большой светлый холл, высокие потолки, стекло, линии, ощущение современного пространства, в котором никто специально не старается быть красивым, но все равно получается. Студийная зона внутри была выстроена почти минималистично: круглый стол теплого дерева, два стула друг напротив друга, черные микрофоны, мягкий свет, который шел не в лоб, а как будто обнимал лица с боков. За спиной — мониторы и большие окна.
Влад остановился на секунду, оглядел все это и сразу понял, что Дима был прав.
Здесь действительно не было ощущения казни.
Здесь было хуже.
Здесь было ощущение честности.
— Влад? — окликнула его девушка из команды. — Доброе утро. Можешь идти на грим, потом саундчек и короткий бриф с режиссером.
— Доброе, — кивнул он.
Его провели в гримерку. Небольшую, теплую, с зеркалом в лампах, стойкой одежды, бутылками воды, рассыпанными кистями и неизбежным запахом пудры, кофе и нагретой техники. Влад сел в кресло, пока гример, веселая женщина лет сорока с цепким взглядом, быстро и профессионально убирала лишний блеск с лица.
— Вы сегодня пораньше, — заметила она.
— Хотел посмотреть площадку.
— Волнуетесь?
— Нет.
Она поймала его взгляд в зеркале и усмехнулась.
— Конечно.
Влад невольно улыбнулся.
— Вас Дмитрий Амиризович сюда направил? — спросила она, беря следующую кисть.
— В смысле?
— На площадку. Мы с ним уже работали.
Влад не сразу ответил.
“Дмитрий Амиризович”.
Каждый раз, когда посторонние так называли Диму, внутри происходило что-то странное. Почти гордость. Почти восхищение. И рядом - укол, сухой и неприятный, как если бы кто-то напоминал: все это время, пока тебя рядом не было, у него была целая жизнь. Своя. Большая. Настоящая. Наполненная людьми, проектами, репетициями, премьерами, решениями, связями, уважением. Мир, к которому ты не имеешь никакого отношения.
— Да, — сказал Влад спокойно. — Это он предложил.
— Очень в его стиле.
— Что именно?
— Чтобы все было красиво, функционально и без пошлости.
Влад коротко хмыкнул.
— Да. Похоже на него.
После грима его забрал режиссер съемки - молодой, собранный, слегка нервный парень в темной водолазке и с планшетом под мышкой. Они прошли к площадке, обсудили общий план, акценты, длительность, возможные блоки разговора. Режиссер говорил быстро, но уважительно, без лишнего “звездного” придыхания, и это уже располагало.
— Мы хотим, чтобы все выглядело максимально чисто, — объяснял он, кивая на стол. — Без вмешательств, без ведущего в кадре. Только вы вдвоем. Если нужно, какие-то вопросы будем задавать из-за кадра.
Они остановились у стола. На поверхности уже лежали карточки с возможными темами. `Фабрика`. `Начало группы`. `Популярность`. `Конфликты`. `Окружение`. `Распад`. `Возвращение`.
Влад смотрел на эти слова и чувствовал, как внутри что то медленно, неприятно стягивается.
— Дима уже приехал? — спросил он.
— Пока нет. Но с его командой все согласовано. Мы с ним уже делали одну совместную сессию у него на проекте, — ответил режиссер. — Он очень пунктуальный в работе, не волнуйтесь.
Влад усмехнулся краем рта.
— О да. Я знаю.
— Команда потом ещё долго его вспоминала после той съемки. Он из тех людей, рядом с которыми все сразу начинают работать. Без лишнего пафоса.
Снова этот укол.
Влад засунул руки в карманы.
Конечно. А как иначе.
Он и сам это знал лучше всех. Просто одно дело - знать, а другое - слушать, как посторонние люди с уважением, почти с теплом рассказывают тебе о человеке, который все эти годы жил, строил, создавал, рос без тебя. И, возможно, был счастлив. Или хотя бы цельным. Без той части своей жизни, без которой ты сам все это время, как выяснилось, до конца так и не научился быть собой.
Следующий разговор случился со звукорежиссером площадки. Потом с продюсером. Потом с координатором, который показывал, где будут стоять камеры и как ляжет общий план через окно. И почти каждый второй, узнав, что Влад приехал раньше, говорил что-нибудь вроде:
— Дмитрий Амиризович обычно тоже приходит заранее.
Или:
— У нас с ним был отличный опыт на прошлом проекте.
Или:
— Редко встретишь такую дисциплину у настолько творческого человека.
Влад улыбался, кивал, шутил, отвечал как надо. Но внутри с каждым таким “у нас с ним” накапливалось странное раздражение. Не на людей даже. На время. На все эти годы, которых у него не было рядом с Димой. На всех, кто видел Диму на репетициях, в рабочих ссорах, в победах, в усталости после премьер. Кто знал его уже не тем хрупким, слишком красивым мальчиком из прошлого, а тем взрослым мужчиной, в которого он превратился.
В какой-то момент Влад поймал себя на том, что сжимает пальцы в кулак так сильно, что белеют костяшки.
— Все в порядке? — спросила какая то девушка, заметив.
— Да, — слишком быстро ответил он. — Просто холодно.
Это была ложь. В павильоне было тепло.
Он вышел в холл, взял кофе и встал у окна. Снаружи серел мартовский день. Люди внизу шли быстро, вжав головы в плечи, машины текли по дороге блестящей цепочкой. Влад сделал глоток и почувствовал, как кофе обжигает язык.
Он приехал раньше назначенного времени. Проверил полную готовность команды. И все равно не мог отделаться от ощущения, что на самом деле готовится не к съёмке, а к чему то куда более опасному.
К Диме.
Эта мысль была почти смешной в своей простоте.
Как будто он не ждал его все последние семнадцать лет.
***
Он увидел его раньше всех.
Просто потому, что сразу почувствовал изменение воздуха. Потом движение у входа. Потом знакомый силуэт в дверях.
Дима вошел быстро, как всегда входил в незнакомое или полуофициальное пространство, где было много людей: без суеты, без показной закрытости, но с той точной внутренней собранностью, которая сразу создавала вокруг него дистанцию. На нем было темное пальто, под ним - графитовая рубашка без лишних деталей и белая футболка. Волосы небрежно распущенны. В одной руке телефон, в другой тонкая папка. Он выглядел чуть уставшим. И чуть более закрытым, чем обычно рядом с Владом. Не холодным. Скорее настороженным из-за количества чужих глаз.
У Влада внутри мгновенно и больно, до физического спазма, поднялась нежность.
Та самая, с которой он до сих пор не знал, что делать.
Потому что право на нее он потерял много лет назад. А сама она никуда не делась. Не исчезла. Не выцвела. Только стала старше, тише и от этого, кажется, еще мучительней.
Дима остановился, оглядел площадку, кивнул кому-то из команды, пожал руку режиссеру и только потом поднял глаза.
Нашел Влада сразу.
И в этот момент что-то в его лице едва заметно смягчилось. Не сильно. Ровно настолько, чтобы это заметил только тот, кто знает его слишком долго.
Влад пошел к нему, не давая себе времени передумать.
— Привет, — сказал он.
— Привет.
Они остановились слишком близко, как всегда в последние месяцы. Не касаясь. Но уже на том расстоянии, где тело помнит другого человека лучше головы.
— Ты рано, — сказал Дима.
— Я всегда рано, когда волнуюсь.
— Значит, ты здесь с пяти утра?
Влад усмехнулся.
— Почти.
— Очень драматично.
— Это ты во мне любишь.
— Я в тебе вообще то и многое не люблю.
— Ложь.
Дима покачал головой, но в уголках рта дрогнула улыбка.
И именно от этой короткой, почти спрятанной улыбки Владу стало легче. Чуть-чуть. Достаточно, чтобы не сказать с порога что-нибудь слишком настоящее.
Он протянул руку к воротнику Диминого пальто, потом будто опомнился, но было поздно: пальцы уже коснулись ткани, чуть поправили загнувшийся край.
— У тебя все нормально? — спросил Влад тише.
Дима посмотрел на него прямо.
— Пока да.
Это “пока” Влад понял слишком хорошо.
Вокруг уже крутились люди: кто-то просил Диму на грим, кто-то показывал бумаги, кто-то задавал вопросы по рассадке. Он отвечал коротко, вежливо, но Влад видел, как у него чуть напрягаются плечи. Дима всегда не любил избыток внимания до начала работы. Ему нужно было сначала освоить пространство, прочитать его, почувствовать, где можно расслабиться, а где лучше держать дистанцию.
— Я пойду с ним, - сказал Влад кому-то из команды, сам не отдавая себе отчета, что говорит это тем тоном, который не предполагает возражений.
Никто и не возразил.
Они пошли в сторону гримерки. По дороге Дима на секунду прикрыл глаза.
— Что? — сразу спросил Влад.
— Ничего.
— Дим.
— Просто слишком много людей.
— Я заметил.
— Не комментируй это таким довольным голосом.
— Каким каким?
— Как будто тебе приятно, что я не железный.
Влад улыбнулся.
— Мне приятно, что ты не исчезаешь, когда тебе некомфортно.
Дима бросил на него короткий взгляд.
— А ты, значит, сегодня назначен моим эмоциональным сопровождением?
— Да.
— Сам назначился?
— Конечно.
— Удивительная наглость.
— Это ты еще не видел полную версию.
В гримерке Дима сел в кресло, положил папку на столик и только тогда по-настоящему выдохнул. Влад остался стоять рядом, опираясь плечом о стену. Гример уже работала кистями, кто-то включил мягкий свет у зеркала, кто-то положил рядом воду.
Дима поднял глаза на Влада через зеркало.
— Не смотри так.
— Как?
— Так, будто сейчас начнешь всех выгонять.
— А надо?
— Нет.
— Жаль.
Гример засмеялась.
— Вы очень мило ругаетесь, — заметила она.
— Мы не ругаемся, — хором ответили они.
И тут же оба замолчали.
Потому что сказали одновременно. С той самой старой, невозможной синхронностью, которая не поддавалась ни времени, ни здравому смыслу.
Гример улыбнулась шире.
— Вот об этом я и говорю.
Дима вздохнул и закрыл глаза, пока кисть проходилась по скулам.
Влад смотрел на его лицо в зеркале и чувствовал себя человеком, которому внезапно дали обратно что-то очень хрупкое, давно потерянное и совершенно не гарантированное. Усталость в уголках глаз. Чуть побледневшие губы. Тонкая вертикаль у переносицы. И это почти детское доверие в том, что Дима позволял ему стоять так близко, пока сам сидит уязвимый, без своей обычной рабочей дистанции.
— Ты уже знаешь, что будешь говорить? — спросил Влад.
— Нет. А ты?
— Нет.
— Очень профессионально.
— Мы можем встать и уйти.
Дима открыл глаза и посмотрел на него через зеркало.
— Нет, не можем.
— Почему?
— Потому что тогда ты будешь мучить меня этим минимум месяца три.
Влад тихо рассмеялся.
— Абсолютно верно.
Когда они вышли на площадку, свет уже был выстроен. Круглый стол казался одновременно маленьким и слишком значительным. Два стула стояли друг напротив друга с такой точностью, что от этого у Влада сжалось внутри еще сильнее. На столе — ничего лишнего. Только микрофоны, две бутылки воды и карточки с темами, которые оба и так знали наизусть.
Они сели.
Напротив.
Дима машинально положил одну ладонь на стол, вторую — на колено. Влад видел, как он неосознанно касается большим пальцем края бутылки. Значит, нервничает. Значит, еще не вошел в нужное состояние.
Влад чуть подался вперед.
— Эй, — сказал он тихо, пока команда еще возилась с техникой. — Смотри на меня, а не на них.
Дима поднял глаза.
— Очень самоуверенная инструкция.
— Зато рабочая.
Пауза.
Потом Дима кивнул. Едва заметно.
И Владу стало проще дышать.
Запись началась с организационной неловкости. Микрофоны. Проверка звука. Просьба не перебивать слишком сильно, хотя всем заранее было ясно, что именно это они и будут делать. Режиссер за кадром попросил для старта просто вспомнить, с чего все началось, и дальше разговор пошел.
Сначала осторожно.
Почти официально.
О `Фабрике звезд`. О том, как их объединили в группу. О бешеном темпе, в котором тогда все происходило. О молодости, глупости, внезапной славе. Дима в начале держался чуть суше, чем Влад ожидал. Отвечал точно, аккуратно, словно примеряясь к пространству и к степени допустимой откровенности.
Влад это видел.
И ждал.
Не давил.
Подхватывал там, где можно было снять напряжение шуткой, и уводил от излишней формальности туда, где появлялось живое.
— На `Фабрике` у нас было ощущение, что все происходит не с нами, — говорил Влад. — Как будто тебя сначала закидывают в какой-то аквариум под камеры, потом говорят: “Теперь живите”, а потом внезапно выясняется, что ты уже группа.
— Ты говоришь это так, будто нас скрестили в лаборатории, — заметил Дима.
— А разве нет?
— Ну, учитывая некоторые костюмы, я бы не исключал.
За кадром кто-то тихо засмеялся. И это было хорошо. Смех чуть сбил напряжение.
— А вообще, — сказал Дима уже мягче, — на `Фабрике` все действительно шло очень быстро. Ты просто не успевал осознавать. Тебя выдергивали из одной реальности и сразу помещали в другую.
— Но в какой-то момент нам там стало... легко вместе, — осторожно добавил Влад.
Дима бросил на него быстрый взгляд.
— Да.
Вот. Уже лучше.
Влад увидел, как у него чуть расслабились плечи.
Режиссер за кадром задал следующий вопрос: было ли что-то до группы, что могло изменить их судьбу.
И тут Дима, к явному удивлению Влада, вдруг сказал:
— Вообще да.
Влад повернул голову.
— Что?
— Ты не помнишь?
— Что именно?
Дима усмехнулся. Не ехидно, а почти с нежностью к чужой дырявой памяти.
— Мне тогда позвонил агент. Прямо во время кастинга "Фабрики". Предложил главную роль в проекте. Хорошую, заметную. И это, в общем, был шанс.
Влад моргнул.
— Подожди. Это... это та история?
— Да.
— Почему я этого не знаю в такой формулировке?
— Потому что ты в тот момент был драматичной блондинистой катастрофой и не запоминал важное, если оно не касалось тебя лично.
Команда за кадром снова тихо засмеялась. Влад уставился на него.
— Неправда.
— Чистая правда.
— И что было дальше? — спросил режиссер, уже явно чувствуя, что начинается что-то интересное.
Дима провел пальцем по кромке стакана.
— Я попросил у агента минуту. Пошел искать Влада. Нашел его где-то в коридоре.
— Я помню коридоры, — вставил Влад. — На кастинге я почти жил в них.
— Это многое объясняет, — сухо сказал Дима и продолжил: — И сказал ему, что вот так и так, есть предложение, возможно мне не стоит идти на проект.
Влад нахмурился.
— Я правда не помню...
— Зато я помню очень хорошо, — перебил Дима. — Ты посмотрел на меня вот этими своими красивыми обезоруживающими глазами...
Влад невольно рассмеялся.
— Обезоруживающими?
— Абсолютно. И совершенно бесстыжими. И сказал: “Ты же меня не бросишь?”
В студии повисла тишина.
Даже люди за кадром, кажется, перестали двигаться.
Влад смотрел на него во все глаза.
— Я это сказал?
— Да.
— Господи.
— Именно. И я не смог отказать.
— Из-за глаз?
— В основном из-за неприкрытого эмоционального шантажа.
— Это клевета.
— Это история.
Влад откинулся на спинку стула и провел ладонью по лицу. Он и правда не помнил этого так ясно. Помнил предложение Диме. Помнил тревогу. Помнил какое-то острое, почти паническое ощущение, что если тот уйдет, все развалится, даже не начавшись. Но чтобы вот так...
— Подожди, — сказал он уже тише. — То есть ты остался... из-за меня?
Дима посмотрел на него спокойно.
— Да, Влад.
Именно в этот момент Влад окончательно понял, что интервью уже не будет поверхностным.
Они пошли дальше.
Говорили о том, как на `Фабрике` быстро срослись в какую-то маленькую автономную систему. Как все время держались рядом. Как обменивались одеждой, потому что то один что-то забудет, то на другом все внезапно “лучше сидит”, то просто было удобнее брать друг у друга, чем искать свое.
— Не “обменивались одеждой”, — сказал Дима. — Ты воровал мои вещи.
— Я не воровал.
— Ты растягивал мои джинсы.
— Это были не джинсы, а узаконенное насилие над мужским телом.
— Они были нормальные.
— На тебе — да. Я туда влезал с молитвой.
— Но влезал же.
— Потому что ты смотрел так, будто если я откажусь, это будет личное предательство.
Дима усмехнулся.
— Удивительно, как много ты перекладываешь на мой взгляд.
— Потому что у тебя опасный взгляд. Ты им руководишь театром и чужой совестью.
— А ты, значит, ни при чем.
— Я был юн и прекрасен.
— И туп.
— Вот сейчас обидно было.
— Но честно.
Они оба уже улыбались свободнее. Влад видел это почти физически: как Дима перестает сидеть слишком прямо, как все реже смотрит в одну точку, как уголки его губ дрожат не от внутреннего усилия, а от желания засмеяться. В этом всегда и была одна из самых любимых владовых вещей: момент, когда Дима расслаблялся по-настоящему. Не для публики. Не “вежливо смягчался”. А отпускал себя. И тогда сразу становился живее, теплее, моложе.
Разговор подошел к более сложному.
К тому, как группа начала трещать.
Влад почувствовал это первым по тому, как Дима снова опустил взгляд к столу.
— Мне кажется, — сказал Влад медленнее, — все начало разваливаться не в одну секунду. И не потому, что мы вдруг стали плохими друг для друга. Скорее... нас очень долго и очень аккуратно разводили по разным углам.
Дима кивнул.
— Да. Именно. Не было одного большого конфликта, после которого все рухнуло. Было очень много мелких вещей. Разговоров. Намеков. Интонаций. Тебе говорили одно, мне другое.
— Мне постоянно в уши лили, что я “лицо группы”, что на мне держится вся энергия, что без меня нет драйва.
— А мне говорили, что на мне держится вокал, что “музыкально” группа — это в первую очередь я.
— И самое мерзкое, — продолжил Влад, — что это все звучало не как прямой наезд. А как будто тебе помогают. Как будто тебе добра желают.
— Да, — сказал Дима тише. — И ты в какой-то момент начинаешь не то чтобы верить... но заражаться этим. Начинаешь острее слышать, где другому дали больше внимания, где тебя сравнили, где тебе что-то недодали.
— Мы были слишком молодые для такой машины, — сказал Влад. — Слишком молодые и слишком гордые.
— И слишком уставшие, — добавил Дима. — Мы почти не жили вне этого.
Режиссер за кадром осторожно попросил конкретнее рассказать, когда давление стало особенно ощутимым.
Влад знал ответ сразу.
И, кажется, Дима тоже.
Они посмотрели друг на друга одновременно.
— `Катя, возьми телефон`, — сказал Дима.
Влад коротко усмехнулся. Без радости.
— Да.
Тут он уже сам перехватил рассказ.
— Нас тогда сделали такими... — Он замялся, подбирая слово. — Сахарными. Слишком сладкими. Слишком андрогинными. Все это было стильно, наверное, кому-то казалось круто, но для меня в тот момент это оказалось очень тяжелой историей.
— Ты страшно психовал, — вставил Дима.
— Я страшно психовал, — согласился Влад. — Потому что вокруг сразу понеслось: “Да вы видели, как это выглядит?”, “Да что теперь будут говорить?”, “Да все решат, что ты не такой”. Менеджеры, администраторы, какие-то друзья, полу-знакомые. Каждый считал нужным что-то сказать.
Он на секунду замолчал.
Это было до сих пор неприятно вспоминать. Не потому, что он стыдился. Хуже. Потому что ясно видел себя того — семнадцатилетнего, яркого, загнанного, злого, пытающегося одновременно понравиться всем и не потерять себя, и не понимающего, что страшнее всего он боится не чужих слов, а собственных чувств.
— Мне тогда казалось, — сказал Влад медленнее, — что если я не буду сопротивляться, меня просто сожрут. Не люди даже. Образ. Ожидания. Слухи.
Дима слушал очень внимательно. Не перебивая.
И Влад вдруг с острой благодарностью понял: тот не пытается его сейчас разоблачить, не пытается ткнуть носом в слабость. Просто слушает. По-настоящему.
— А потом был комментарий моего отца, — добавил Влад.
В студии стало тише.
— Да, — сказал Дима. — Был.
Это был тяжелый момент. Один из тех, о которых можно говорить только очень аккуратно, потому что за ним скрывается слишком много личного и слишком много боли, которую нельзя просто вынести на свет.
Влад вздохнул.
— Отец тогда дал комментарий прессе. Про то, что к группе относятся не так из-за... — Он замялся. — В общем, из-за разговоров вокруг Димы.
Дима сидел очень спокойно. Слишком спокойно.
— Из-за моей ориентации, — сказал он ровно.
Влад посмотрел на него.
— Да.
— И мне тогда было очень больно, — продолжил Дима. — Не из-за комментария. А из-за того, что все это уже стало настолько большим, что влезло даже в семьи. В родителей. В прессу. В чужие рты.
— Я не знал тогда, что с этим делать, — сказал Влад тихо. — И это, наверное, одна из самых честных вещей, которые я могу сейчас сказать. Я вообще много чего тогда не знал.
— Мы оба не знали, — ответил Дима.
И вот тут Влад увидел: он окончательно расслабился. Не внешне даже. Глубже. Исчезла та жесткость у линии рта, которая была в начале. Плечи стали мягче. Голос — живее. Дима уже не отвечал как человек, который “дает интервью”. Он говорил как человек, который сидит напротив кого-то очень близкого и наконец позволяет себе не только точность, но и память.
Влад подхватил это сразу.
— Но одежду ты мне все равно не простил, — сказал он.
Дима моргнул, потом фыркнул.
— Нет.
— Даже после стольких лет.
— Ты растягивал мои вещи, Влад.
— Потому что ты покупал их на детей.
— Потому что я был стройным.
— Ты был опасно стройным. Меня до сих пор травмирует мысль, как ты вообще ходил в тех брюках.
— С достоинством.
— С помощью темной магии.
Они снова засмеялись оба. И смех получился таким естественным, таким теплым, что у команды за кадром тоже дрогнули улыбки.
Влад поймал взгляд Димы и на секунду позволил себе просто смотреть. Без защиты. Без смеха. Потому что именно это сейчас было самым важным: Дима больше не закрывался. Он был здесь. Напротив. Живой. Настоящий. Все еще ранимый. Все еще упрямый. Все еще его самый сложный и самый дорогой собеседник в мире.
___________________________________________
Вся информация из диалога парней была взята из открытых источников - интервью, подкасты и т.д.
Это довольно интересный экспириенс - писать со стороны Влада, в блоге я публикова, что ставлю себе задачу изменить подачу восприятия, но при этом продолжать в своем стиле.
И да, мне нравится к а к раскрывается характер Димы через призму восприятия Влада. Дима нЕ идеальный - он человек. Он упрямый, немного (много) контролфрик во всем что касается работы, может ехидничать и да, может обидеть вольно или не вольно словами.
