Еще не поздно

Часть 3 Всю следующую неделю Дима жил сразу в двух временах. Одно было нормальным, понятным, жестким и привычным. Театральным. Там существовали расписания, прогон за прогоном, сбившиеся актеры, костюмы, реквизит, правки в тексте до трех ночи, звонки художнику по свету, бессмысленные, но обязательные обсуждения афиши, сто первый вопрос про продажу билетов, раздражение на техническую службу и любимое состояние человека, у которого нет ни секунды, чтобы думать о себе. Во втором времени все было куда хуже. Там существовал Влад. Не физически даже. Не как реальный человек, который пишет, звонит, появляется без предупреждения, улыбается слишком знакомо и дышит рядом так, будто у него до сих пор есть на это право. Хуже. Влад существовал в голове. Как недоигранная нота, как мысль, которую никак не удается вытолкнуть до конца, как чье-то тепло, случайно сохранившееся в ткани, хотя человека рядом уже нет. Дима пытался бороться с этим самым простым и самым бесполезным способом: работой. С утра он был в театре. Сначала на репетиции массовых сцен, потом на прогоне третьего акта, потом в цеху, где костюмеры в очередной раз спорили о длине рукава у главной героини, потом в зале, где вместе с художником по свету искал правильное состояние для финала. Новый спектакль назывался `Чайка`, и, возможно, это был не самый оригинальный выбор для художественного руководителя московского театра, но Дима слишком давно хотел поставить Чехова без музейной пыли, без благоговейной скуки, без попытки доказать, что классика существует только в стеклянном шкафу. Его `Чайка` получалась нервной, молодой, почти опасной. Не про «русскую тоску», как любили писать критики, а про людей, которые слишком хотят быть любимыми, увиденными, выбранными, и от этого ломают друг друга быстрее, чем успевают признаться себе в собственной жестокости. Дима не планировал никакой параллели с собственной жизнью. Проблема заключалась только в том, что театр всегда вытаскивал из человека именно то, что тот предпочел бы не трогать. — Нет, — сказал он актрисе, игравшей Нину, останавливая сцену в третий раз. — Вы сейчас не страдаете. Вы сейчас защищаетесь страданием. Это разные вещи. Она устало выдохнула, откинула волосы с лица и спросила: — А как надо? Дима замолчал. Сцена была простой: признание, которое слишком поздно, слишком больно, слишком не туда. Но именно такие сцены почти всегда разваливались, если актер пытался сыграть уже готовую эмоцию, а не путь к ней. — Надо так, — произнес он наконец, — будто человек до последнего держал лицо, держал спину, держал голос, а потом одно слово, один взгляд, одна пауза — и все. Не истерика. Хуже. Становится невозможно врать. В зале повисла короткая тишина. Актриса кивнула. Дима опустил глаза в режиссерский экземпляр, чувствуя на себе внимательные взгляды. Он слишком часто в последние дни говорил вещи, которые звучали как объяснение не только сцены. Актеры это, конечно, ловили. Не смысл целиком, но интонацию. В театре вообще слишком быстро считывали все лишнее. Проблема была не в том, что Влад занимал его мысли. Проблема была в том, что Влад начал занимать и пространство между мыслями. Он вспоминал его не только ночью и не только в тишине. Иногда — на ходу, в коридоре, в буфете, в машине, на лестнице между этажами театра. Вспоминал, как Влад в студии снова касался его так, будто телу легче поверить, чем разуму. Как они смеялись над дублями. Как их голоса ложились друг на друга с той пугающей естественностью, которая не могла взяться из одного лишь профессионализма. Дима слишком долго жил без медийной суеты, без камер, без совместных интервью, без чужого любопытства к собственной жизни. Его мир последние годы состоял из театра, текстов, света, репетиций, сложных актеров, редких вечеров дома, книг, чашек чая, плохо выключающейся головы. Он почти научился жить закрыто. Не прятаться, а именно существовать без необходимости быть увиденным всеми. В театре это получалось. Здесь уважали дистанцию, если она была заслужена работой. Возвращение `БиС` эту дистанцию ломало. Пока аккуратно. Пока еще не так, чтобы невозможно стало дышать. Но достаточно, чтобы Дима замечал изменившиеся взгляды в фойе, внезапный интерес журналистов, новые публикации, пересуды в труппе, у кого из молодых ассистентов в телефоне вдруг появились их старые выступления. Он не был к этому готов. И, что хуже, не был уверен, что хочет готовиться. Потому что все это возвращалось не отдельно от Влада, а вместе с ним. В среду, за два дня до премьеры, он уехал из театра ближе к полуночи. Водитель уже ждал у служебного входа, но Дима попросил пять минут и остался один в пустом зале. На сцене горел рабочий свет. Декорация к третьему действию была почти собрана: деревянный настил, высокая белая рама, похожая то ли на дверной проем, то ли на незавершенную картину, несколько стульев, озеро, обозначенное только плоскостью света. Пахло пылью, тканью, краской и тем особым запахом позднего театра, который бывает только после долгого дня, когда все уже ушли, а пространство еще хранит человеческое присутствие. Дима сел в первый ряд. Тишина сцены действовала на него почти физически. Она вынимала лишнее. Не успокаивала, нет. Скорее заставляла слышать себя без шума. Он достал телефон. Сообщений от Влада не было. Это почему-то укололо сильнее, чем должно было. Дима раздраженно усмехнулся собственному состоянию и хотел уже убрать телефон обратно, когда экран вспыхнул сам. «Как спектакль?» Он долго смотрел на эти два слова. Потом ответил: «Пока не убил никого. Это хороший знак» Пузырек `печатает…` появился почти сразу. «Тогда я приду посмотреть» Дима замер. Потом напечатал: «Приходи» Отправил. И только потом понял, что написал слишком быстро. Без колкости. Без защиты. Без того обязательного сухого зазора, который обычно оставлял между собой и Владом, если чувствовал, что тот опять подходит слишком близко. Следующее сообщение пришло через несколько секунд. «На премьеру» У Димы дрогнули пальцы. Он не ответил ничего. Просто убрал телефон в карман пальто и откинулся на спинку кресла, глядя на пустую сцену. Конечно, Влад мог прийти и без приглашения. И раньше приходил на спектакли. Но в словах «на премьеру» было что-то иное. Не просто желание поддержать. Скорее обозначение намерения быть там, где важно. Как будто Влад тоже, сам того не признавая до конца, чувствовал: это уже не случайные встречи, не приятельская осторожность, не закрытие старого гештальта. Что-то между ними снова двигалось. Медленно. Неровно. Но вполне реально. В четверг он почти не спал. Премьера всегда действовала на него плохо. Даже сейчас, спустя годы, когда казалось бы, должен был выработаться профессиональный иммунитет. Нет. В день перед премьерой тело предавало первым: пульс быстрее обычного, ладони холодные, голова слишком ясная и слишком шумная одновременно. Дима бегал по театру, как человек, который не может остановиться. Проверял костюмы, пересматривал световые листы, спорил из-за музыки в финале, просил изменить паузу перед последней сценой, потом отменял это решение, потом снова возвращал. Актеры к его премьерам привыкли. Они знали, что в эти дни лучше не принимать близко к сердцу ни резкость, ни молчание, ни внезапную мягкость. Все это означало только одно: спектакль уже вошел в кровь и теперь требует слишком многого. К полудню пятницы театр гудел как улей. В фойе ставили цветы, перед кассой толпились люди, кто-то из пресс-службы уже бегал с планшетом и списками гостей, служебный вход с утра не закрывался. Дима почти не выходил из-за кулис. На нем был черный костюм, тонкая рубашка без галстука, очки, волосы уложены назад, слишком собранное лицо человека, которому сегодня нельзя развалиться ни на секунду. — Вы ели? — спросила Нина, возникнув рядом с подносом кофе. — Это неприличный вопрос. — То есть нет. — То есть отстаньте от меня. — Это забота. — Это насилие. Она только вздохнула и сунула ему в руку стаканчик. — Хотя бы это. Он машинально сделал глоток и тут же поморщился: слишком горячо, слишком сладко. Но сил спорить уже не было. За полчаса до начала Дима все-таки вышел в пустеющее фойе. Люди уже проходили в зал, оставляя за собой запах духов, мокрых пальто и влажного воздуха. Он кивнул нескольким знакомым, мельком увидел критика из крупного издания, кого-то из департамента, двух старых актеров, молодую режиссерку, которая, кажется, волновалась за его премьеру больше, чем за свои. И почти сразу, как это всегда бывало, почувствовал его еще до того, как увидел. Влад стоял у лестницы. Высокий, в темном пальто поверх серого костюма, без привычной уличной небрежности, собранный, светлоглазый, слишком заметный даже в толпе. Рядом что-то говорила ему женщина из пресс-службы, но Влад уже смотрел не на нее. На Диму. И этого одного взгляда хватило, чтобы весь шум фойе на секунду отошел в сторону. Дима подошел первым. — Ты все-таки пришел, — сказал он. — Ты пригласил. — Я не думал, что ты воспримешь это как официальный вызов. Влад улыбнулся. — На твои премьеры я и без вызова прихожу. Это было сказано просто. Без нажима. Но у Димы под ребрами все равно стало тесно. — У тебя места хорошие? — спросил он. — Я в зале, а не в ложе. Не переживай, не буду отвлекать твоих критиков своей красотой. — Напротив. Это может поднять общую оценку вечера. — Вот, — тихо сказал Влад. — Люблю, когда ты признаешь очевидное. Дима закатил глаза, но улыбка все-таки тронула губы. Они стояли чуть ближе, чем должны были. Влад это, кажется, тоже понял, потому что слегка наклонился вперед и совсем тихо спросил: — Нервничаешь? — Нет. Влад только посмотрел на него. — Вру, — признал Дима. — Я знаю. Это «я знаю» прозвучало так спокойно, так привычно, что Дима на секунду перестал быть человеком, у которого через двадцать минут премьера. Просто стоял и смотрел на него, на это слишком знакомое лицо, на линию рта, на мягкий свет в глазах, на взрослую, сдержанную нежность в том, как Влад сейчас ничего больше не говорил. Потом тот, будто совсем не думая, коснулся пальцами его локтя. Легко. Подбадривающе. Но слишком естественно, чтобы это можно было счесть случайностью. — Все пройдет хорошо, — сказал Влад. Дима хотел ответить колко. Не получилось. — Иди в зал, — произнес он тихо. — Да, руководитель. — Не называй меня так. — Почему? Тебе идет. — В тебе иногда слишком много довольства. — Потому что я на тебя сейчас смотрю. Дима выдохнул и отступил на полшага, только чтобы снова вспомнить, где находится. — В зал, Влад. — Уже иду. Он не ушел сразу. Задержался на секунду, как будто хотел сказать что-то еще. Потом только кивнул и растворился в потоке зрителей. Спектакль начался. Премьеры Дима никогда не смотрел целиком как зритель. Он жил ими иначе: по звуку зала, по длинне пауз, по дыханию актеров за кулисами, по тому, как кто-то сбивается в первой сцене и собирается ко второй, по уровню тишины в третьем ряду, по тому, когда зритель впервые перестает шевелиться. Его Чайка в этот вечер пошла сразу. Уже к концу первого действия стало ясно, что зал взят. Не эффектом, не красивой картинкой, а тем, что люди перестали быть публикой и стали свидетелями. Смех приходил точно там, где нужно. Тишина держалась долго и плотно. В одном месте, перед сценой признания, Дима стоял в темноте сбоку сцены и буквально чувствовал, как зал весь подался вперед, как будто его физически втянуло внутрь происходящего. Во втором действии одна из актрис сделала паузу именно так, как он просил. Не «сыграла боль», а дала ей случиться. И Дима поймал себя на том, что думает: вот так. Вот теперь правда. В антракте на него налетели сразу человек пять. Кто-то восхищался темпом, кто-то сценографией, кто-то шепотом говорил «это очень сильно», кто-то просил комментарий прямо сейчас, будто у него был лишний воздух на разговоры. Дима держался спокойно, коротко отвечал, кивал, благодарил, но внутренне был весь на сцене. Он даже не сразу заметил, что Влад стоит чуть в стороне и ничего не требует. Просто ждет, пока схлынет толпа вокруг него. Когда они наконец пересеклись у стены в боковом коридоре, Влад посмотрел на него совершенно открыто. — Ты это сделал, — сказал он. Не «молодец». Не «круто». Не «поздравляю». Именно так. Ты это сделал. Дима опустил глаза на секунду. Это была слишком точная фраза. Слишком нужная. — Еще не финал, — сказал он. Во втором антракте Влад не ушел в фойе. Остался за кулисами, сидел где-то сбоку на складном стуле, пил воду и смотрел на сцену через щель между декорациями, как будто имел полное право быть там. Это почему-то действовало на Диму одновременно успокаивающе и тревожно. Он ловил его взгляд, когда проходил мимо, и всякий раз чувствовал, как Влад следит не за спектаклем уже, а за ним. Финал прошел на пределе. Когда погас последний свет и зал на секунду утонул в полной темноте, Дима стоял сбоку и слышал, как собственное сердце бьется где-то в горле. Потом раздались первые аплодисменты. Потом еще. Потом зал встал. Рукоплескание было почти физическим: плотным, оглушительным, волной идущим со всех сторон. Актеры выходили на поклоны, взволнованные, разгоряченные, кто-то едва не плакал, кто-то уже смеялся от облегчения. Диму вытолкнули на сцену последним. Он вышел в свет, машинально щурясь, кивнул залу, увидел, как люди аплодируют стоя, увидел вспышки телефонов, цветы, и на секунду все стало настолько громким, что потеряло форму. Он нашел Влада почти сразу. Не специально даже. Просто увидел. Тот стоял в середине ряда, хлопал, не сводя с него взгляда. И в этом взгляде было столько гордости, что Диме вдруг пришлось усилием держать лицо. Потому что это было слишком. Потому что именно такого взгляда ему, кажется, не хватало всю жизнь, больше чем он хотел признавать. Поздравления после премьеры длились вечность. Цветы, шампанское, критики, актеры, друзья театра, какие-то длинные руки с букетами, незнакомые люди с благодарностями, хаос в фойе, смех, духота, парфюм, бесконечное «это огромный успех». Дима в какой-то момент начал воспринимать происходящее как плохо смонтированный эпизод: лица сменялись слишком быстро, слова повторялись, в голове стоял ровный усталый шум. И только когда Влад оказался рядом уже не в толпе, а почти вплотную, все снова стало резким. — Иди сюда, — сказал Влад. Это прозвучало не как просьба. Скорее как мягкий приказ человека, который слишком хорошо знает, в какой момент ты сейчас рухнешь от усталости и перехваленности. Прежде чем Дима успел что-то ответить, Влад обнял его. Крепко. Открыто. Без опаски, что кто-то увидит. Одной рукой за плечи, второй — на затылок, и именно этот жест, это почти забытое движение ладони, мгновенно лишил Диму воздуха. На секунду он просто замер в его руках, чувствуя запах его кожи, ткани пальто, холодного воздуха с улицы, услышал совсем близко: — Поздравляю. Тихо. Только для него. Дима выдохнул ему в шею. Слишком близко. Слишком по памяти. Слишком естественно. Когда Влад отстранился, его ладонь все еще лежала у Димы на плече. — Ты был великолепен, — сказал он. — Это спектакль был. — Нет, Дим. Ты. Дима опустил глаза, скрывая слишком многое. — Спасибо. — Игорь уже прислал мне черновой свод, — вдруг сказал Влад тише. — Песня записана. Остались правки, сведение, но в целом — все. И она получилась. Дима поднял голову. — Прямо сейчас ты решил обсудить релиз? — Нет. Прямо сейчас я решил сказать тебе хорошую новость, пока тебя не утащили еще куда-нибудь. Как по заказу, их действительно уже звали — кто-то из пресс-службы, кто-то с бокалами, кто-то с фотографом. Влад посмотрел на это с явным раздражением. — Пойдём в твой кабинет? — спросил он. Дима усмехнулся. — Хорошо. — Отлично. Сбежим туда, как взрослые люди, которым надо пять минут тишины. — Ты не похож на взрослого человека. — А ты все равно пойдешь. И, конечно, пошел. Кабинет встретил его той самой сухой тишиной, которую он любил. Сейчас она показалась почти спасением. Здесь все было на своих местах: книги, темное дерево стола, лампа, распечатки, шарф на подлокотнике, недопитый чай, макет сцены на планшете у стены. Влад вошел следом, закрыл дверь и на секунду просто остановился, будто ему самому требовалось выдохнуть. — Вот, — сказал он. — Нормальное помещение для разговоров. Без людей, которые на тебя смотрят так, будто ты сейчас должен осчастливить их одной репликой. — Ты драматизируешь. — Нет. Я просто вижу, когда ты уже на пределе. Дима медленно снял пиджак, повесил его на спинку кресла и только потом позволил себе по-настоящему устало опуститься в кресло у стола. — Песня действительно готова? Влад сел напротив. Не развалился, не откинулся, а именно сел — собранно, чуть подавшись вперед, как делал всегда, когда разговор для него имел значение. — Да. Игорь сегодня скинул почти финальный вариант. Осталось пару технических вещей, но это уже не про нас. Я думаю выпускать тринадцатого марта. Дима вскинул брови. — Накануне моего дня рождения? — Я помню, когда у тебя день рождения. — Это я заметил. Влад улыбнулся. Не широко. С какой-то тихой удовлетворенностью человека, которому приятно, что его внимание не прошло незамеченным. — По дате это хорошо, — продолжил он. — Пятница. И по ощущениям тоже. Не знаю. Кажется правильным. Дима медленно кивнул. Тринадцатое марта. В этой дате вдруг оказалось слишком много всего сразу. Песня. Возвращение. Его собственный день рождения через два дня. Весна на пороге. И это тревожное, почти юное ощущение, что жизнь зачем-то начинает двигаться именно там, где он давно уже все законсервировал. — Хорошо, — сказал он. — Тринадцатого так тринадцатого. — Без драматического «символично»? — Это твоя роль. — Я вырос. — Не вижу доказательств. Влад фыркнул и потянулся к стакану с водой на столе. Пальцы у него были длинные, сильные, немного уставшие. Дима почему-то задержал на них взгляд дольше, чем стоило, и тут же мысленно себя за это ударил. — Есть еще кое-что, — сказал Влад. Вот теперь голос у него изменился. Стал осторожнее. Дима сразу это услышал. — Что? Влад помолчал, покатал стакан между ладонями и, не глядя на него, произнес: — Я хочу записать наш разговор. — Какой именно разговор? — Нормальный. Большой. О группе. Дима смотрел на него молча. — Ты серьезно, — сказал он наконец. — Абсолютно. — И зачем? Влад поднял глаза. — Потому что все эти годы за нас говорили кто угодно. Продюсеры, друзья, интернет, чужие догадки, обрывки интервью. Мы сами тоже говорили — но кусками. Осторожно. Обтекаемо. Мне кажется, пора наконец сесть и сказать честно, что тогда с нами произошло. С группой. С работой. С тем, как нас науськивали друг на друга. С конкуренцией. Со всем этим дерьмом. Последнее слово прозвучало особенно резко именно потому, что Влад употреблял его редко. Дима опустил взгляд на стол. Он и сам думал об этом. Не так прямо, не так практично, как Влад, но думал. Что рано или поздно придется не только петь вместе, не только появляться рядом в эфире и делать вид, что все срослось само собой. Придется сесть напротив друг друга и назвать вещи своими именами. Хотя бы те вещи, которые можно назвать вслух. — И ты считаешь, что мы сможем? — тихо спросил он. — Не знаю, — честно ответил Влад. — Но я хочу попробовать. — Это не одно и то же. — Знаю. Пауза. Тихая, густая, некомфортная. В ней было слишком много неназванного. Дима поднялся с кресла и подошел к окну. Внизу театральный двор уже опустел, только у служебного входа кто-то еще курил в одиночестве. Москва за стеклом блестела влажными огнями. От усталости у него слегка дрожали пальцы. Или не только от усталости. — Они будут спрашивать, — сказал он, не оборачиваясь. — Почему все рухнуло. Почему мы столько лет молчали. Почему не могли собраться раньше. — И мы ответим. — Не на все. — Не на все, — согласился Влад. — Но на главное да. Дима усмехнулся совсем невесело. — Главное у нас с тобой давно лежит не в той области, про которую можно говорить на камеру. Влад молчал. Слишком долго. Дима обернулся. Тот сидел неподвижно, смотрел на него прямо, и в голубых глазах было что-то тяжелое, взрослое, уставшее. Не испуг. Скорее понимание. — Я знаю, — сказал Влад. Только и всего. Но этого «я знаю» хватило, чтобы воздух в кабинете снова сделался плотным и опасным. — Тогда зачем? — спросил Дима тише. Влад встал. Медленно. Без резких движений. Подошел ближе, остановился в нескольких шагах, оставив между ними ровно ту дистанцию, которую еще можно было назвать безопасной. — Потому что у нас есть хотя бы та часть правды, которую мы можем вернуть себе открыто, — сказал он. — И мне кажется, это важно. Не для всех. Для нас. Дима опустил взгляд. Половицы под ногами, край ковра, свет от настольной лампы, тень от Влада на полу. Все стало слишком реальным, слишком четким. — Ты умеешь выбирать правильные слова, когда хочешь, — сказал он. — Это комплимент? — Это наблюдение. — Тоже приму. Дима все-таки улыбнулся. Устало. Почти беззащитно. — Когда? — Через несколько дней. Надо будет определиться с площадкой — просто большая студия, длинный стол, две камеры, свет. Ничего лишнего. — Ничего лишнего, — повторил Дима. — Кроме нас. Влад усмехнулся. — Справедливо. Он стоял все еще слишком близко. И Дима вдруг с пугающей ясностью понял, насколько сильно хочет, чтобы этот вечер не заканчивался. Не из-за премьеры даже. Не из-за песни. Просто из-за того, как Влад сейчас смотрел на него: спокойно, внимательно, так, будто все еще пытается понять, насколько близко можно подойти, чтобы Дима не отступил. — Я согласен, — сказал Дима. Влад моргнул. — Правда? — Не делай такое лицо. Это унизительно. — Какое еще лицо? — Как будто ты сейчас одновременно удивлен, счастлив и боишься спугнуть меня. — А если это так? Дима медленно выдохнул. — Тогда я, возможно, выбрал правильный момент, чтобы согласиться. Улыбка Влада стала мягче. Тише. И почему-то от этого страшнее. Он шагнул еще на полшага ближе. — Я зафиксирую, что ты сам это сказал. — Ты ужасный человек. — А ты все равно согласился. Они оба замолчали. Снова. Слишком часто в последнее время между ними возникали такие паузы, в которых было больше, чем в длинных разговорах. Дима раньше думал, что возраст научит их говорить проще. Вышло наоборот. Слишком многое стало ясным без слов, а значит, каждое слово подорожало. За дверью кабинета кто-то прошел по коридору. Театр напомнил о себе: шумом далеких шагов, глухим голосом, звоном стекла откуда-то из фойе. Мир не останавливался. Это было почти оскорбительно. — Тебя, наверное, уже ищут, — сказал Влад. — Да. — И меня тоже. — У тебя вообще удивительная способность появляться в самые неподходящие моменты. — Это талант. — Это диагноз. Влад тихо рассмеялся, потом внезапно протянул руку и очень легко, почти вопросительно, коснулся костяшками пальцев его запястья. Не удержал. Не сжал. Просто коснулся. Дима замер. Слишком мало для объятия. Слишком много для ничего. — Я правда горжусь тобой, — сказал Влад. Вот теперь Дима отвел взгляд окончательно. Потому что это было хуже любого флирта. Хуже любой близости. Гордость в голосе Влада ломала те части его защиты, которые годами держались даже тогда, когда сердце уже не справлялось. — Иди, — произнес он почти шепотом. — Хорошо. Но Влад не ушел сразу. Постоял еще секунду, затем все-таки отступил, взял со спинки кресла свое пальто и двинулся к двери. Уже взявшись за ручку, обернулся. — Я напишу тебе. — Напиши. — И Дим? — Что? — Не исчезай до съемки. Дима чуть наклонил голову. — Постараюсь. — Врешь. — Немного. Влад улыбнулся и вышел. Оставшись один, Дима несколько секунд стоял в полной неподвижности, глядя на закрытую дверь. Потом подошел к столу, сел, провел ладонями по лицу и уткнулся взглядом в лежащий перед ним режиссерский экземпляр Чайки. На полях, рядом с последней сценой, его рукой было когда-то написано: «Правда страшнее катастрофы, потому что после нее уже нельзя притворяться». Он смотрел на эту фразу и думал о том, что сам всегда слишком хорошо умел притворяться. Даже когда считал, что давно уже живет честно. Телефон завибрировал минут через десять. «Горжусь тобой. И спектакль выдающийся» Через паузу пришло второе сообщение. «И да. Не смей исчезнуть.» Дима долго смотрел на экран. Потом ответил: «Я подумаю» «Нет» «Ты удивительно часто командуешь в чужом театре» «Я просто знаю, что ты можешь начать прятаться» Дима усмехнулся, несмотря на усталость. «Тогда приходи и ищи» Он отправил сообщение, только потом понял, что написал, и уже почти потянулся стереть, но было поздно. На экране тут же высветилось: «Договорились»