То, что не по силам остановить

Однажды учитель сказал: дух горы «Яминэ» спускается лишь тогда, когда рука Господа указывает на грешника. Это случалось редко. Монахи почти всегда успевали почувствовать приближение кары. В такие дни с заснеженной вершины сползал густой, тяжёлый туман, пожирающий на своём пути всё живое. Звон колоколов давал обитателям храма ровно семь минут, чтобы загнать скот и птицу в подвалы каменного ангара и самим укрыться в глубине катакомб. Иначе разум не выдерживал звуков рвущейся живой плоти. С незапамятных времён, исчисляемых сотнями лет, существовал нерушимый уговор: не мешать духу вершить суд над нечестивыми. Монахи хранили его из поколения в поколение. Они встречали молитвой каждое новое солнце, очищали тело от грехов под полной луной в святом источнике у подножия «Яминэ» и неукоснительно следовали пяти заветам священной горы: Первое. Не тревожь покой «Яминэ» — гора помнит каждого, кто посмел ей перечить. Второе. Не называй смерть злом — «Яминэ» лишь забирает то, что ей причитается. Третье. Очищай душу прежде тела — нечистый духом не укроется от кары. Четвёртое. Не молись «Яминэ» с ложью в сердце — гора распознаёт неверующего раньше, чем тот коснётся коленями камня. И последнее, но не менее важное: плохое подношение хуже его отсутствия. «Яминэ» помнит тех, кто осквернил её имя притворным почтением. «Яминэ» — это не просто гора с духом на тёмной вершине. «Яминэ» — это сама кара за все грехи, когда-либо совершённые человеком. Монахи жили по завету. Сугуру встречал каждый новый день молитвой, возносил имя «Яминэ» и верил, что так и проведёт свой век — в тишине, покое и умиротворении, без остатка отдавая себя духу, хранителю баланса бренного мира. Но случилось то, чего не ждали. Утро этого дня старцы назвали благоговейным. Сады раскрылись полностью, воздух был густым от сладкого аромата персиковых цветов и спелых груш. Птицы вили гнёзда. Земля словно готовилась к новому рождению. А ночью же, не было ни тумана, ни колоколов. В маленькой щели старого шкафа, куда едва пробивался свет, хорошо слышался звук отрывающейся от костей плоти. Сугуру он напоминал сухой хруст древнего манускрипта, в котором пыль давно стала частью самой истории. Глаза, привыкшие к темноте, не хотели смотреть в этот просвет, где иногда мелькала чья-то тень — не живая и не мёртвая. Она тревожила слабый огонёк свечи, которую Сугуру зажёг накануне, готовя комнату наставника ко сну. Именно тогда тишина, к которой он привык, внезапно стала гробовой. Сугуру успел лишь юркнуть в шкаф, почувствовав знакомое покалывание на затылке — то самое, что возникает, когда туман только начинает спускаться, а ты стоишь к нему спиной и ощущаешь пронзительный взгляд свыше. Словно тебя запоминают, разбирают по косточкам, взвешивают в немом суде, где вместо судей и адвокатов — один лишь палач. Так ощущался взгляд горы. Взгляд духа, смотрящего изнутри и запоминающего твоё лицо. Молодой, неопытный послушник Сугуру знал о существе с вершины только из рассказов. Он никогда не думал, что однажды их будет разделять лишь тонкая преграда из старого дерева. Наставник называл его божеством. Говорил, что некогда, до того, как стать духом горы, он был воином света. Охранял людской сон, защищал границы человечества от зла, таившегося во тьме. Обладал силой Господа и был готов вознестись, став бессмертным Его потомком, встать в один ряд с Высшими. Но что-то — то ли Зло осквернило его разум, то ли сама душа дала трещину — превратило свет во тьму. Никто не знал наверняка. Наставник считал, что сила, данная свыше, сожгла воина изнутри. Не выдержав своего предназначения, тот, кто клялся защищать людей, стал монстром в назидание смертным. А сам наставник, возносивший духа к божеству - его трапезой. Сугуру не смел выбраться. Не смел перечить каре небесной. Он тихо сидел в шкафу и шептал молитву за спасение души наставника, понимая, что даже самый чистый человек не скроет от палача Господня свои нечестивые мысли. Грехи записываются серебряными чернилами, которые не смыть. А клятва, данная с недобрым сердцем, призывает «Яминэ». Дух очистит тело от скверны, выпьет кровь, а душу отправит по тропе тысяч павших грешников — чтобы та, пройдя суд именем Господа, стала частью этой тропы и помогала следующим. Таков путь каждого, кто согрешил однажды: душа не вознесётся вновь, пока не станет чище первой слезы младенца. — Аминь, — выдохнул Сугуру в сложенные ладони, прижимаясь сухими губами к костяному амулету первого Святого, что положил конец правлению Короля Проклятий Сукуны Рёмена. Свеча догорела через час — ровно столько длилось вечернее омовение и молитва перед сном. Но Сугуру ещё долго не решался покинуть укрытие. Он вслушивался в тишину, пытаясь уловить хоть что-то живое. Даже ветер, обычно свистевший в щелях храма, не смел нарушить это мертвенное умиротворение. Когда он наконец приоткрыл дверцу и осторожно выглянул, взгляд сразу упал на тёмно-бордовое пятно на каменном полу. Всё, что осталось от наставника: разорванная туша с вывернутыми костями и клочья окровавленной рясы. В сумраке это выглядело чудовищно. При свете дня станет ещё страшнее. Пригнувшись, Сугуру ступил на пол. Убедившись, что в комнате, кроме него и останков, никого нет, он вышел полностью и с молитвой перешагнул очищенное тело. Пахло кровью. Но он не затыкал нос и не морщился. С благоговением опустился на колени и начал возносить молитвы, указывая душе павшего верный путь, чтобы она не сбилась и не приняла ложных обвинений на тропе суда. Сжимая в ладонях амулет Тэнгена, Сугуру просил Господа принять раба Своего в объятия света. Он искренне верил, что человек, воспитавший его у подножия «Яминэ», пройдёт путь очищения и обретёт покой у врат Господних. Так их учили. Этим они жили. Утром стало известно, что кара пришла не только за наставником — дух забрал семерых. На собрании старейшин, куда Сугуру даже не пустили как свидетеля, решили: все семеро были полны скверны, и Господь покарал их без предупреждения, дабы не успели скрыться. Тела предали огню, очищая плоть от остатков греха. Прах наставника отдали Сугуру, как единственному его послушнику. Он развеял его у подножия «Яминэ», возложив подношение из свежих фруктов и чистых помыслов, моля духа больше не гневаться на смертных. Из глиняного кувшина он пролил осветлённую воду на святую землю и склонился в четырёх почтительных поклонах, чувствуя, как дух смотрит на него с вершины. По незнанию, а может из-за собственного отрицания, Сугуру ещё не знал, что в этот момент в его собственной душе появилась первая трещина. Ведь пока ты смотришь на вершину «Яминэ», душа, некогда служившая свету, но ставшая тьмой, смотрит на тебя в ответ, и усмехается.