То, что не по силам остановить

Потоки холодной воды смывали с кожи чужое присутствие. В последнее время Сугуру часто чувствовал его на себе. Оно не было навязчивым или откровенно жутким. Оно ощущалось так, будто кто-то медленно сдирал плоть с костей. Методично. Ласково. Привычно. Как и все предыдущие дни после трагедии, которую старейшины назвали «днём кары грешников», Сугуру только и делал, что молился, перечитывал священные писания и при каждом удобном случае опускался на колени перед подножием «Яминэ». Всё было как обычно. За исключением взгляда, прожигающего затылок. Поначалу он думал, что это просто последствия пережитого ужаса. Но с каждым днём убеждался в обратном. А к ощущению надвигающейся угрозы добавились ещё и кошмары — такие реалистичные, что, просыпаясь, он долго не мог отличить сон от яви. Утром, когда едва рассвело, Сугуру уже накрывал на стол для братии. Расставлял глиняные миски, раскладывал свежие лепёшки и сушёные фрукты. Руки выполняли привычную работу, а мимолётный взгляд на пустое место наставника за дальним столом наполнял голову непрошеными мыслями. В памяти всплывали первые дни в храме. Беспризорный мальчишка, попрошайничающий на улице, не мог и представить, что через пару лет больше не будет засыпать с болью в желудке на холодной земле, укрывшись дырявой тряпкой. Всё это благодаря человеку, который когда-то подобрал его и привёл в храм, разглядев нечто большее в простом оборванце. В тот день он впервые попробовал странную сладость, которую наставник сучил ему с улыбкой, наказав никому не говорить. Это был ракуган. Рисовая мука, сахар и вода. Ничего не обычного. Но такое запоминающиеся на всю жизнь, отдающее теплом в желудке. И что мы в конечном итоге имеем на сегодняшний день? Семерых погибших, среди которых был самый его родной человек. Сугуру не верил, что его учитель был настолько нечестив, что Господь не дал ему даже шанса на покаяние. После скромного завтрака, остатки еды Сугуру отнёс козам на задний двор храма. Животные спокойно жевали, толкались тёплыми боками, и даже не представляли, какой кошмар произошёл совсем недавно. Они не думали о грехах, не молились Господу, и не страшились царствия небесного. Они просто жили, ели, и давали молоко. Сугуру погладил одну по голове, и улыбнулся, почувствовав, что на миг ему стало легче, а после, направился в сад, пропалывать грядки с лекарственными травами, да поливать молодые саженцы персиков — это было намного проще, чем размышлять о тяжком бремени смертных. Солнце грело спину, но затылок по-прежнему горел. Иногда Сугуру резко оборачивался, надеясь поймать того, кто смотрит, но взамен, лишь ловил на себе удивлённые взгляды таких же послушников, которые чуть погодя — тоже начинали озираться по сторонам. Но вместо горящей опасности в глазах своего брата, видели лишь необъятный простор, где вдалеке белела снежная шапка «Яминэ». К вечеру усталость навалилась тяжёлым покрывалом. Выполнив все поручения старейшин, Сугуру взял старый свиток с толкованиями заветов и ушёл к подножию горы. Сел под раскидистым деревом, облокотившись спиной о старый ствол, и принялся читать. Вокруг стояла тишина, нарушаемая лишь щебетанием птиц, и лёгким щелистом листвы. Где-то из-под земли торчали мощённые корни, слегка скрытые травой. Казалось, время соизволило наконец остановиться, дав измученному послушнику храма покой. Прохладный, отдававший сладким ароматом ветер мягко касался лица Сугуру. Лисьи глаза неспешно скользили по строкам, а указательный палец правой руки методично оглаживал шершавую бумагу. Внутри себя он чувствовал — спокойствие. То самое, при котором в скором времени буквы начинали расплываться перед глазами, и последнее о чём успевает зацепиться разум Сугуру, это то, что правила они придумали сами, чтобы не сойти от страха перед «Яминэ»… Свиток выпал из ослабших рук, и голова послушника склонилась. Сугуру не заметил того, что уснул. Казалось, будто он провалился в кроличью нору, где было ничего и одновременно — всё. Он даже не помнит, что конкретно ему снилось. Ведь вся накрывшая его усталость за последние сутки, просто на просто улетучилась, стоило почувствовать влажное прикосновение к шее. Что-то мягкое, почти что невесомое, скользнула по коже. Поначалу, он не передал этому особое значение, решив, что это может быть листок, упавший с дерева или же какой-нибудь жучок. Но все рассуждения обрушились крахом, потому что после нежного касания, последовала остро-сладкая боль, будто игла вошедшая в вену. Сугуру резко открыл глаза. В нос тут же ударил знакомый, тошнотворный запах холодного железа. Он попытался встать, но сильные руки удерживали его на месте. На нём, примкнувшись как пиявка к его шее, сидел человек. Серебристые-белые волосы, слегка подсвеченные последними лучами заходящего солнца, падали на нечеловечески-бледное лицо. Сугуру обомлел, не находя подходящих слов. Это он. Оно. Дух с вершины «Яминэ». Перепуганный послушник встретился с ярко-голубыми глазами, смотревшими на него с ленивым любопытством. Парень, на вид которому было не больше двадцати, выпрямился сидя на его бёдрах, и по его задранному подбородку побежала тонкая струйка крови. Кончиком языка он медленно слизал её, будто пробуя редкое вино, и Сугуру начал понемногу осознавать всю плачевность ситуации. — Ты пахнешь… чище остальных, — произнёс он низким, бархатным голосом, в котором сквозила вечная скука и едва уловимое удивление. — Даже после того, что ты видел. Интересно. Сугуру почувствовал, как кровь отлипает от лица. Сердце заколотилось так сильно, что казалось, его слышно даже духу, взиравшего на него свысока. Он узнал эти черты — те самые, что видел в кошмарах: воин света, дух горы. Божество, которому он молился всю жизнь. — Ты… — голос послушника дрогнул. — Ты — кара Господня. Улыбка, одарившая Сугуру, была красивой, и одновременно пугающей для слишком человекоподобного существа, веками рвущего людей на части. — Так вас учат называть меня? Забавно, — он слегка наклонился ближе, и к своему ужасу, Сугуру почувствовал холод его тела даже сквозь плотную рясу. — А я думал ты будешь кричать. Холодные пальцы прошлись вдоль его шее, надавливая на место укуса, и Сугуру машинально дёрнулся, выпустив с лёгких весь воздух, услышав над собой короткий смешок духа. Он поднял глаза, и ужаснулся от собственного бессилия. Не зная, за какие грехи, Господь отправил по его душу война своего, Сугуру вдруг начал лихорадочно вспоминать, что же такого натворил. Детство своё он провёл в грехе — этого он не отрицает, и уже давно, и по сей день, просит за это простить его. С шустрыми руками под одеялом ночью себя не ублажал. На девиц из деревни ни заглядывался. После того как вступил в храм вёл праведный образ жизни слушая наставника. Неожиданно для себя Сугуру вспомнил об одном неприятном случает, когда, ещё будучи совсем юным мальчишкой, стащил булочку с кухни. Но, разве это считается за тяжкое преступление перед Господом? Тем более, в тот день, наставник отругал его, наказав тридцать ударов плетью. — У тебя жар. Ты боишься меня? Сугуру прикрыл глаза, словно за ними где-то мог отыскать ответы, и тихо выдохнул: — Нет. Я готов умереть. Хоть слова дались ему легко, на самом деле — он боялся. Очень. Там, за ширмой из собственных век, он видел разорванный труп наставника, и осознание того, что конец его будет таким же — заставляло усомниться в каре Господне. В следящую секунду, Сугуру почувствовал холодное касание к свои губам, а после, металлический привкус во рту, с не менее холодным языком пробивавшегося сквозь его зубы. Он раскрыл глаза, и встретился с лукавым взглядом на против. Существо. Дух «Яминэ». Кара Господня — нагло украла его первый, непорочный поцелуй, и Сугуру даже не знал, считалось ли оно за благословение или же проклятие небес. Сердце застучало особенно быстро, и в ушах стоял такой шум, что Сугуру не сразу понял, как сам, следуя каким-то первобытным инстинктам, стал подаваться сие безумия, позволяя священному духу вести его. Он чувствовал жар собственного тела и холод исходящий напротив. Руки машинально взметнулись вверх и легли на твёрдую спину, где сквозь ткань тонкой белой рубашки, прощупывались тугие мышцы и сила данная Господня. Так вот каково это — поцелуй небес. Чистый. Грязный. Сладкий как утренняя росса с примесью своей же крови. Порочный. Живой. Холодный. Мёртвый. Сугуру резко толкнул духа в грудь, а тот даже не сопротивлялся — откинулся назад с лёгким смешком, словно всё это было забавной игрой. Послушник откатился в сторону, вскочил на ноги и, не оглядываясь, бросился бежать вниз, к храму. Сердце колотилось где-то в горле, шея пульсировала от укуса, на губах всё ещё горел тот поцелуй. И когда, проклятия самому себе достигло пика, в ушах зазвучал тихий, насмешливый голос: — Беги, праведник. Посмотрим, сколько ты продержишься, прежде чем придёшь ко мне. Сатору остался сидеть под деревом, лениво облокотившись на ствол, всё ещё хранивший тепло Сугуру. Он провёл пальцами по губам, собирая остатки крови его, и медленно слизнул её, блаженно прикрывая глаза: впервые, за очень, очень долгое время, на его лице появилось подобие настоящего интереса. — Ну что ж… — прошептал он в сгущающиеся сумерки. — Время пошло.