То, что не по силам остановить

Перед глазами всё плывёт и двоится. Голова раскалывается так, будто в неё забили стальной кол: ощущение, словно мозг медленно распадается, покрываясь той мутной ржавчиной, что стоит перед взором Сугуру, не желая отпускать его из тошнотворного плена. Он моргнул несколько раз, пытаясь сфокусировать взгляд на небе, по которому медленно плыли облака, но тщетно. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем до него дошло, что он сотворил, а уже наступал рассвет. Под спиной холодела земля. Обрывки воспоминаний пытались улечься в смутном сознании. Но стоило Сугуру схватиться за нить, как она тут же ускользала из ослабевших рук. Почему? Он рефлекторно облизнул сухие губы, тут же почувствовав на языке знакомый металлический привкус. Измученный разум выбросил яркую вспышку, и он поморщился от боли, привставая на локтях. В памяти всплыл отрывок, как дух с вершины волоком тащит его по воде прямиком на берег. Тёплые пальцы Сугуру машинально провели по губам, повторяя движение из видения, где так же посланник Божий языком слизывал капли святого источника с его уст, тёмной фигурой прикрывая небо. С белоснежных волос капала вода на бледное лицо Сугуру. На языке сладким вкусом растекалось его очищение. Оно пробиралось по нёбу, медленно лилось в гортань прямиком через весь его греховный пищевод, чтоб теплом осесть где-то ниже живота. Приятно. Влажная, нежная ладонь сжимала шею, перекрывая доступ к кислороду, губами смакуя хриплые стоны удушья. По венам текла раскалённая кровь, отзываясь чем-то порочным в паху: пересохшим языком Сугуру в точь-в-точь повторял движения духа, чувствуя, как немеют ноги. Ногти царапали спину сына Божьего. Низкие стоны вырывались с булькающим хрипом. Он прогнулся, шире раздвигая ноги, подаваясь бёдрами навстречу чему-то неведомому. Печати многих запретов разрывались от порока — головой Сугуру понимал, что это идёт вразрез с заветом, но остановить себя уже не мог: тёмные, расширенные зрачки, перекрывавшие всю синеву ясных глаз, затягивали в бездну. Душа, притихшая от кары Господней, заживо горела изнутри. В немом крике он смотрел на холодную луну, чувствуя, как шею раз за разом разрывали зубы, прислушиваясь, как трещит его непоколебимая вера в Бога. И впервые мысль о том, что он грязен, не приносила отвращения — он смаковал свой порок, зная, что посланник Божий его очистит и заберёт грехи его собою в ад. Со спутанным сознанием, тупой болью в шее и блуждающим взглядом, Сугуру вернулся в храм. Он наспех привёл себя в порядок, разорванную рясу спрятал под матрас, а следы крови наскоро смыл холодной водой. Это не было ошибкой. Сугуру был уверен в этом. Человеческая душа слаба, а посланник Божий очищал её от налёта бытия выпивая кровь. Так ведь? Дрожащими пальцами он затянул пояс, пригладил растрёпанные волосы и, убедившись, что ничего не выдаёт произошедшего, покинул келью. Утренний колокол раздался как раз в тот миг, когда он переступил порог. Его тяжёлый звон прокатился по храму, вытаскивая из келий сонных послушников. Один за другим они молча стекались к главному залу, опустив головы и пряча руки в широких рукавах ряс. Сугуру смешался с ними, стараясь ничем не выделяться. Он не поднимал взгляда, боясь случайно встретиться с кем-нибудь глазами. Казалось, стоило лишь одному человеку задержать на нём своё внимание чуть дольше положенного — и все сразу увидят следы чужих пальцев на его шее, так тщательно спрятанные за воротом вместе со следами рваных укусов. Он грешен. И чувствовал себя преступником, хоть на самом деле не был им: Сугуру всего-навсего желал очиститься, и только. Но, боясь быть непонятым, дрожащим шёпотом нашёптывая молитву. Голоса монахов слились в один размеренный поток, эхом расходясь под сводами храма. Сугуру шевелил губами вместе со всеми, повторяя знакомые слова, однако ни одна строка не достигала сознания. Перед глазами вновь и вновь возникало лицо посланника Божьего с ярко-голубыми глазами, в которых плескалось что-то голодное, древнее, обещающее обречь весь мир на бесконечную тьму. Сугуру сам уже не понимал себя — то ли восхищался им, то ли боялся его. Не понимал, почему позволил, и как пришёл к выводу, что грешен. Он чувствовал, как от амулета, покоящегося у груди, веет холодом, тяжёлым грузом давя на шею, призывая склониться перед Господом и каяться. А должен? Запрокинув голову, он мутным взором смотрел на блики солнца сквозь витражи, чувствуя, как что-то чужеродное, берущее своё начало прямиком из-под рёбер, рвалось наружу, разрывая внутренности и заполняя лёгкие запахом пепла. Пальцы сами юркнули под ворот рясы, ногтем впиваясь в один из следов укуса. Острая боль прошила всё тело, и, не ведая, что творит, Сугуру улыбнулся, рвано вдохнув воздух. Это был всего лишь краткий миг, но он был полон… удовольствия?.. — Сугуру, — негромкий голос старейшины прозвучал совсем рядом. Он резко пришёл в себя посреди утренней молитвы. — Ты нездоров? Внутри всё оборвалось. Рука, что так нещадно сдирала кожу под рясой, сорвалась вниз. В нос тут же ударил знакомый запах, пробивавшийся сквозь плотную ткань, чувствуя, как по плечу стекает кровь. Вокруг него монахи в чёрных рясах, с вершины смотрит глава с укором, и на короткое мгновение Сугуру кажется, что правда вскрылась так же неожиданно, как он сам, с несвойственным себе наслаждением, вонзал палец в едва зажившую плоть. — Нет… — голос предательски охрип, и Сугуру поспешил прокашляться, — просто… там чесалось. Это худшее из оправданий. Но сорви с него одежду — и взору предстало бы нагое тело со следами чужих рук. Он почти приготовился услышать обвинения в свой адрес, с отражением свечей в глазах, но внимание старейшины переместилось на другого послушника с плохо собранными волосами. Сугуру поспешил перевести дыхание, возобновляя молитву. Каждый последующий день мало чем отличался от предыдущего. Утренний колокол поднимал послушников ещё до рассвета. За молитвой следовал скромный завтрак, затем часы работы: уборка двора, колка дров, уход за огородом, переписывание священных писаний или помощь на кухне. Днём их вновь собирали на молитву, после которой монастырь ненадолго погружался в тишину, нарушаемую лишь шелестом страниц и размеренными шагами старейшин. К вечеру следовала ещё одна служба, а затем короткий ужин и сон. Всё оставалось неизменным. Менялись лишь дни в календаре да тяжесть, всё сильнее оседавшая в сердце Сугуру. Его вера больше не приносила покоя, а привычные слова молитв перестали заглушать мысли, возвращавшиеся к одному и тому же человеку. Наступил тринадцатый день с тех пор, как пропал дух с вершины «Яминэ». Каждую ночь Сугуру приходил к источнику в надежде вновь встретиться с ним — вопросы, что мучили его, желали обрести ответ. Поначалу он ничего не брал с собой, искренне полагая, что и его присутствия будет достаточно. Но на четвёртые сутки тишины пришёл с хлебом и вином. На седьмой — с живой курицей, решив, что небесному воину тоже не чужд голод. А на одиннадцатую ночь Сугуру привёл с собой молодого послушника. Тот, ничего не понимая, послушно следовал за старшим: Сугуру наказал ему искупаться в источнике, дабы очиститься от скверны, а сам лишь надеялся, что новый грешник заставит духа выйти из своего укрытия. Но всё было тщетно. Стараний его никто не оценил. Как и подношения тоже. И когда наступила тринадцатая ночь, терпение Сугуру наконец иссякло. Стоя у подножия «Яминэ», он впервые позволил себе кричать. Но не просто так, а на священную гору. Требуя, чтобы виновник его бессонницы, его сомнений, пороков — обещанный Богом спаситель — наконец пришёл к нему, дабы дать ответы на вопросы, что травили душу его, заставляя усомниться в вере Божьей и своём пути. Совсем недавно, ему пришлось разобрать немногочисленные вещи наставника. Среди личных писем, старых свитков и исписанных заметками листов лежала тонкая, потрёпанная временем тетрадь без названия. Почерк был знаком до последнего росчерка, а большая часть записей касалась «Яминэ». Наставник подробно описывал духа, которого монахи почитали посланником Господа. Он писал, что тот приходит лишь к грешникам, пьёт их кровь, вырывает сердца и изредка предаёт тела священному огню, очищая души от скверны. Всё это Сугуру знал и без записей. Но между строк всё чаще встречались пометки, совсем не похожие на наставления. Наставник задавался вопросами, которые сам же запрещал произносить вслух. Теми, на которые не следовало искать ответов. Следовало лишь верить — так, как велел Господь. Но, как и его послушник, наставник усомнился. Чем глубже он погружался в изучение древних писаний, тем сильнее стиралась грань между священным судом и дьявольской жестокостью. И если прежде он видел в духе Божьего посланника, то в последних записях всё чаще сквозило адским пламенем. Сугуру не верил, что наставник был грешен. Он молчал не потому, что отрёкся от Господа, а потому, что боялся собственной правды. Все, кто посвятил жизнь служению, приняли волка за агнца. И записи наставника лишь подтверждали это. Мир вокруг утопал в смуте, но разве Господь не был воплощением милосердия? Тогда почему Его вестник упивался страхом смертных? Почему наслаждался их мучениями? Почему приходил не спасать, а карать? Сугуру запутался. А единственный, кто мог дать ответы, упорно продолжал молчать. И тогда, когда отчаяние уже не позволяло сделать полный вдох, когда пища оседала в желудке тяжёлым камнем, а служители храма перестали казаться Божьими слугами, пришло решение — подняться на вершину. Туда, откуда вместе с беспросветным туманом спускалась душа, которую весь храм почитал как кару Господня. Но больше всего его душа желала услышать лишь один ответ на вопрос — почему, думая о нём, он живьём сгорал от порока?