То, что не по силам остановить

Ещё никогда прежде Сугуру не был так разочарован в себе, как сейчас. Он оступился. Сошёл с праведного пути. Господь уготовил ему испытание, а он с треском его провалил. Позор. В темноте, стоя на коленях перед ликом святого, послушник замаливал грехи, окружённый собственным сбившимся шёпотом. Сухие губы монотонно призывали небеса покарать его за преступление. Он чувствовал, как душа медленно тлела внутри, требуя признаться старейшинам, но язык не поворачивался. Страх, что его не просто изгонят из храма, а живьём предадут очищающему огню, сковывал крепче цепей. Им всегда говорили — Дьявол не дремлет. Смотрит, ждёт и пожирает. Но никто никогда не упоминал, что Бог может оказаться коварнее. Каменные стены катакомб нависали над ним, сжимая в холодных объятиях. Невзирая на усталость Сугуру продолжал молиться до тех пор, пока голос не охрип, а луна не сменилась солнцем. На следующий день он почти не ел, перебиваясь водой и горькими травами: относительно спокойное течение его жизни — пришёл конец. Тяжёлые тени бессонной ночи легли на кожу вокруг глаз, придавая и без того усталому взгляду ещё больше отрешённости: долгое омовение в ледяной воде ситуацию не спасало. Ощущение мокрого, холодного языка и чужого, нечеловеческого, дыхания на коже, то и дело всплывало в памяти стоило ему на короткий миг прекратить внутреннюю молитву. Он в сотый раз ловил себя на мысли, что то и дело вспоминал черты лица война Господня: длинные белые ресницы, острые скулы, озорные глаза и губы, искривлённые в мальчишеской улыбке, сквозь которую проглядывали заострённые клыки. Кажется, помимо своей греховной нечестивости в тот день, Сугуру смог разглядеть и красоту духа «Яминэ». Недостижимую, порочную, заставляющую усомниться в Господе. Ведь будь слуга его обычным — не смог бы праведников склонить перед собой. Сугуру медленно шёл между пустыми рядами скамей, расставляя на деревянные столы кувшины с травяным отваром перед обедом. Позади него другой послушник раскладывал миски с рисом и связки палочек для еды. Вокруг царила привычная рутина, но сердце Сугуру по сей день не находило покой. Своими грешными ногами он ступал по святому месту будто имел на это право, и не чувствовал обещанной кары небесной, словно Господь и вовсе отвернулся от него. Но разве Он на это был способен? Почему тогда отправил война своего? Неужели, среди всех смертных, именно Сугуру была уготована честь узреть шутку божью? Тогда почему же злиться, раз избрали его? Во время обеда Сугуру не проронил ни слова. Нечитаемым взглядом он смотрел на белый липкий рис, словно в нём мог найти ответы на вопросы, мучавшие его. Седовласый, и местами чересчур строгий старейшина, заметил перемены в юном послушнике и, с высоты своего места, решил сжалиться над ним: — Твоя скорбь похвальна, дитя. Но не позволяй горю сожрать тебя. Наставник теперь в свете Господнем. Не стоит винить себя в случившемся. Стыдясь поднять глаза, Сугуру лишь кивнул, принимаясь медленно пережёвывать пищу. Никто из окружающих не мог прочесть мысли несчастного послушника, считая, что тяжкий траур по сей день сковывал его. И Сугуру, к несчастью для остальных, был рад этому. Ведь если б они знали правду, то не смотрели на него с печалью, говоря, что такова воля Божья. С каждым последующим днём нарастающее чувство несправедливости и злости на самого себя давило всё сильнее. Сугуру больше не мог этого скрывать, считая, что здесь произошла какая-то ошибка. В священных писаниях, которыми он зачитывался до поздней ночи, чётко толковалось о том, что грешники будут преданы каре небесной в виде духа, спустившегося с «Яминэ», — и он верил в это. Священная душа очистит тело от скверны, высосав из него всю грязную кровь. Из груди он вырвет трепещущее сердце и поглотит его во имя спасения души грешника. А на рассвете, разорванную оболочку предадут огню, где языки священного пламени поглотят её, превращая тело грешника в чистый пепел. Ну, так почему же ему досталась другая честь?! Проснувшись ночью в холодном поту от мучивших его кошмаров, Сугуру почувствовал, что так больше продолжаться не может. Свесив ноги на прохладный пол, запустил дрожащие пальцы в спутанные чёрные волосы, приняв решение отправиться к святому источнику у подножия горы «Яминэ», надеясь, что талая вода с её пика поможет очистить его мысли. Проходя мимо жилых построек во внутреннем дворе, Сугуру ощущал себя загнанным вором, а не послушником, нарушившим завет. Он вздрагивал от каждого шороха, то и дело оглядываясь через плечо. Добравшись до скрипучей калитки, Сугуру осторожно отодвинул засов и, проскользнув в проём, поспешил вниз по узкой тропинке, ведущей к затихшему лесу. Луна тускло освещала путь. Под босыми ногами хрустели ветки и мелкие камни. Промозглый воздух стёр последние остатки дурного сна, и когда он вышел к источнику, сердце пропустило удар — в воде, доходящему ему до пояса, стоял дух «Яминэ». Обнажённая бледная спина мерцала в лунном свете, напоминая безупречное мраморное изваяние. Влажные серебристые волосы прилипли к плечам. Сугуру замер на выступающем камне, глядя свысока. Гнев, стыд и странное, запретное притяжение смешались внутри. Будто почувствовав на себе обжигающий взгляд, дух медленно обернулся, и их глаза встретились. — Ты всё-таки пришёл ко мне, — с просочившейся ноткой нежностью, сказал он, взглядом пронзая насквозь, будто и без слов уже знал как сердце Сугуру жаждет отчиститься. — Польщён. Хотя я ждал тебя немного раньше. Почему сомневался так долго? Блики воды причудливо играли с тенями на лице изголодавшегося духа. Сугуру, словно мазохист, продолжал смотреть на это создание небес, и понимал, почему Господь всё ещё не покарал его. — Ты — ответ на все мои вопросы, и самый главный мой кошмар… Всё просто. Наставник был самым дорогим человеком в его сердце: родителей Сугуру вспомнить не мог. Вся его жизнь была отдана служению Господу, отрекаясь от собственной фамилии во имя его. С малых лет он стал сыном Божьим, его слугой, отдавая себя без остатка следуя заветам. Он никогда не впадал в гордыню. Не позволял себе лишнего. Слушался во всём наставника, ставшего для него лучом надежды в бренном мире, а когда всё рухнуло — усомнился в своей непоколебимой вере. Вот и ответ на его мучения — посланник Божий — дитя света ступившая во тьму — стал его наказанием за сомнения в милосердии Отца. — Да что ты?! — усмехнулся дух, тихо подступая к послушнику скользя по водной глади. — Считаешь меня своим камнем преткновения? Глаза Сугуру невольно опустились к губам война Господа, и рот тут же наполнился знакомым противно-сладким привкусом крови. Послушник поспешил поднять взгляд к небу. — Нет, — хрипло ответил он. — Я думаю, Господь послал мне испытание… соблазна. Я должен его пройти. — И как же? Позволь поинтересоваться? Он не знал чёткого ответа, а лишь следовал воле Господня. — Я… должен принять это испытание со смирением и пройти его до конца, дабы доказать, что достоин не Его награды, а Его доверия, — пробормотал он слабо, отпуская голову вниз. Белокурый дух с лучезарной улыбкой уже стоял у ног его, протягивая руку: — Тогда вперёд, праведник, — начал тихо посмеиваться тот, затягивая в воду колебавшегося Сугуру, в голове которого, зарождалась тревога. — Если это испытание Господня, ты должен слушаться меня. Так просто? Этот странный, живой смех, холодил кожу сильнее, нежели потоки священного источника, и его ударила мелкая дрожь: он не солгал, когда сказал, что готов пройти испытание. Но и не думал, что оно начнётся прямо сейчас. Оказавшись по пояс в воде, дух чётко приказал: — Покажи. — Что? — не понял послушник, чувствуя, как тяжелеет ряса на нём. — Место моего укуса. Руки духа крепко сжимали его плечи, словно тот боялся, что Сугуру вновь сбежит, а ярко-голубые глаза светились каким-то странным вожделением. Сугуру сам принял это решение, поэтому даже не удивился. Он медленно наклонил голову, подставляя шею под лунный свет, и глубоко вздохнул. Холодные пальцы тут же отодвинули мокрую ткань, дотрагиваясь до едва затянувшейся раны, которую так усердно прятал Сугуру на протяжении всех этих мучительных дней. — Красиво, — пробормотал посланник Божий, ногтем сдирая корку с кожи. Сугуру вздрогнул. — Должен признаться, я думал, ты помчишься к старикам рассказывать о случившемся. Но ты молодец — молчал. — Подняв на него взгляд, дух усмехнулся, — боялся последствий? И, прежде чем Сугуру успел ответить, тот быстро наклонился и впился в шею, клыками пронзая плоть. Кровь хлынула тёмным потоком по плечу. На этот раз посланник Божий не был нежен. Сугуру задрожал всем телом от нахлынувшего ужаса, смешанного с отвращением и жгучим, запретным жаром, разливающимся ниже живота. Вода вокруг них быстро окрашивалась в красный. Руки Сугуру обессиленно вцепились в плечи духа «Яминэ», не в силах ни оттолкнуть, ни притянуть ближе. Глаза послушника наполнились слезами. Голова кружилась, мир перед глазами начал плыть. Он чувствовал, как острые клыки всё глубже погружаются в шею. Как каждый глоток сопровождался жадным, глубоким всасыванием. Как кровь уходила всё быстрее, заставляя сердце биться в бешеном ритме. А душа — спешила очиститься. В какой-то момент Сугуру оказался почти над водой, удерживаемый сильными руками духа. Царапая плечи, боясь захлебнуться, он напрягся всем телом. Но это слабое сопротивление только раззадоривало того. — Прекрати… — хрипло выдохнул Сугуру, мутным взглядом взирая на чистое небо над собой. Там, со своей вершины, Господь смотрел на него в ответ. И говорил, что это только начало. Что Он видит всё, что с ним творится, и помогает очиститься, послав война своего. Каждой клеткой кожи Сугуру ощущал тяжесть своей ноши — сладкое удушье, сжимающее горло. Священная вода заливалась в уши, а угасающий стук собственного сердца медленно отсчитывал его грехи. Страх и вожделение сплелись в одно неразрывное целое. Звук похожий на рык животного пробрался сквозь полчище воды. На последнем издыхание, Сугуру широко открыл глаза. К горлу подкатил комок крика, но даже бессвязного шёпота молитвы, не вырвалось из его приоткрытого рта. Сознание начало угасать, погружая запутавшегося послушника в звенящую темноту. Такова воля Всевышнего. Такова воля Сатору Годжо.