В гостях у собственного сердца

​Ночной Пусан встретил их сырым ветром и бесконечным рокотом прибоя. Дом родителей Чонгука стоял почти у самой воды, старый, пропитанный запахом соли и дерева. Здесь было темно и тихо, совсем не так, как в их технологичном общежитии в Сеуле. ​Чимин и Чонгук разделили одну большую кровать на втором этаже. Не из-за романтики, а из-за того, что тишина этого дома пугала их обоих после столичного шума. Они легли спина к спине, разделенные тонкой полосой прохладной простыни. ​Чимину снился Сеул. ​Снилась их комната, залитая мягким вечерним светом. Он сидел на кровати Юнги, наблюдая, как старший перебирает провода у стола. Запах лаванды был таким густым, что его можно было пить, как нектар. ​Вдруг Юнги обернулся. В его глазах не было усталости или безразличия. Там горел огонь, который Чимин не видел уже очень давно. Юнги подошел, нависая над ним, и Чимин почувствовал жар его тела. ​— Ты никуда не уедешь, — прошептал Юнги, и его голос вибрировал в самой груди Чимина. ​Он толкнул Чимина на подушки, впиваясь в его губы голодным, требовательным поцелуем. Это не была нежность утра. Это была страсть отчаяния. Юнги целовал его так, будто пытался вдохнуть в себя всю его душу, забрать его волю, сделать его частью себя, чтобы Чимин никогда больше не смог сделать ни шагу прочь. ​Руки Юнги скользнули под футболку, обжигая кожу. Чимин выгнулся навстречу, отвечая с той же неистовой силой. Ему хотелось раствориться в этом жаре, забыть про Тэхёна, про Хосока, про весь мир, который стоял между ними. ​— Мой, — выдохнул Юнги в его шею, оставляя влажный след. — Глупый, маленький Чимин-а. Куда ты собрался без меня? ​И в этот момент, на пике этой удушающей страсти, лицо Юнги вдруг начало меняться. Кожа побледнела, глаза подернулись ледяной коркой. Жар сменился трупным холодом. Юнги продолжал сжимать его в объятиях, но теперь эти объятия были смертельной хваткой. ​— Ты ушел, — прошептал ледяной Юнги, и его голос прозвучал как хруст ломающегося льда. — И теперь я мертв. И ты мертв вместе со мной. ​Чимин попытался закричать, но звук застрял в горле. Он проснулся, резко сев на кровати. Сердце колотилось о ребра, как пойманная птица. Футболка была мокрой от холодного пота. В комнате было темно, только лунный свет рисовал причудливые узоры на полу. ​Рокот прибоя за окном показался ему эхом того ледяного шепота из сна. Чимин подтянул колени к груди, обхватив их руками, и беззвучно заплакал, кусая губы. Страсть во сне была реальной, но страх потери оказался сильнее. Он любил Юнги так сильно, что даже во сне его уход убивал их обоих. ​В это же время в Сеуле Юнги сидел на полу в их пустой комнате. Он не включал свет. Единственным источником освещения был экран телефона, на котором висел открытый чат с Чимином. Последнее сообщение: «Мы уехали. Не ищи». ​Юнги не помнил, как он заснул. Он просто отключился, прислонившись спиной к кровати Чимина. ​Ему снилось, что он стоит в малом репетиционном зале. В том самом, где Чимин танцевал с Чонгуком. Но зал был пуст. Зеркала были разбиты, и в каждом осколке отражался один и тот же образ: Чимин, уходящий в темноту. ​— Чимин! — закричал Юнги, бросаясь вперед. ​Но расстояние между ними не сокращалось. Чимин шел медленно, не оборачиваясь, но с каждым его шагом зал становился всё холоднее и темнее. ​Юнги вдруг почувствовал, что не может дышать. Воздух стал вязким, как сироп. Он упал на колени, протягивая руку к уходящему силуэту. ​— Пожалуйста… Чимин-а, вернись… — прохрипел он. — Я всё исправлю. Я удалю все треки, я выгоню Тэхёна, я сделаю всё, что ты захочешь. Только не оставляй меня в этой темноте. ​Чимин наконец остановился. Он медленно обернулся. Его лицо было скрыто тенью, но Юнги видел, как на пол падает серебряная сережка-крестик. Та самая, которую Чимин оставил на тумбочке. ​— Слишком поздно, хён, — голос Чимина прозвучал откуда-то сверху, отовсюду сразу. — Ты уже выбрал свою музыку. А я выбрал жизнь. Без тебя. ​Юнги проснулся с криком, застрявшим в горле. Он подскочил, оглядываясь. Пустая комната. Запах лаванды, который теперь казался запахом тлена. ​Он подполз к тумбочке Чимина и схватил серебряный крестик. Сжал его в кулаке так сильно, что острые края впились в кожу до крови. Это была не просто потеря. Это был ужас. Ужас осознания, что он своими руками разрушил то единственное, что делало его по-настоящему живым. ​Страсть, которая когда-то связывала их, теперь переродилась в этот первобытный, удушающий страх. Страх, что Чимин действительно выбрал жизнь без него. ​Юнги сидел в темноте, сжимая в руке сережку, и чувствовал, как по его лицу катятся слезы. Они были далеко друг от друга, разделенные сотнями километров, но в эту ночь они оба горели в одном и том же адском пламени тоски и страха потери навсегда. Рассвет в Пусане был холодным и серым. Чимин сидел на подоконнике, обхватив колени, и смотрел на свинцовое море. Глаза опухли, а в горле стоял ком — отголосок ночного кошмара, в котором Юнги сначала целовал его до беспамятства, а потом превращался в ледяное изваяние. ​Дверь спальни тихо скрипнула. Чонгук зашел с двумя кружками дымящегося чая. Он бросил взгляд на скомканные простыни, на дрожащие плечи Чимина и всё понял без слов. ​— Снова он? — Чонгук протянул кружку. ​Чимин кивнул, принимая тепло керамики. — Он снится мне так реально, Гук-и. Я чувствую его руки на своей коже, чувствую его дыхание… а потом он говорит, что я мертв. Что мы оба мертвы. Это не просто сон, это как предчувствие. ​Чонгук сел на пол у его ног, прислонившись затылком к стене. — Это просто страх. Ты боишься, что отрезав его, ты отрезал часть себя. Но посмотри на это с другой стороны: если бы ты остался, ты бы точно «умер». Медленно, день за днем, превращаясь в тень в его студии. ​В это же самое время в Сеуле Намджун стоял перед дверью комнаты Юнги. Он стучал уже дважды, но ответа не было. Наконец, лидер просто нажал на ручку. Дверь была не заперта. ​Картина, представшая перед ним, заставила Намджуна вздрогнуть. Юнги сидел на полу, привалившись спиной к кровати Чимина. Его глаза были открыты, но взгляд казался остекленевшим. В кулаке он так сильно сжимал серебряную сережку Чимина, что по ладони стекала тонкая струйка уже подсохшей крови. ​— Юнги… — Намджун подошел и присел на корточки рядом. — Ты в порядке? ​Юнги медленно повернул голову. Его голос был сухим, как осенняя листва. — Он ушел, Джун. Он действительно уехал с ним. ​— Ему нужно было уехать, — твердо сказал Намджун. — Ты сам это знаешь. Ты видел, во что он превратился. И ты видел, во что превратился ты сам. ​Юнги вдруг резко выпрямился, и в его глазах вспыхнула та самая страсть из кошмара Чимина — болезненная, маниакальная. — Я найду его. Я не могу дышать в этой комнате. Здесь пахнет им, но его нет. Это издевательство. Я хочу… я хочу сорваться в Пусан прямо сейчас и вытрясти из него всё это упрямство. ​— И что ты ему скажешь? — Намджун перехватил его за запястье, не давая встать. — Снова пообещаешь, что «завтра» у тебя будет на него время? Снова скажешь, что музыка важнее? Юнги, если ты поедешь сейчас, ты его потеряешь окончательно. Он боится тебя. Боится твоей власти над ним. ​Юнги замер, и его плечи бессильно опали. Кровь из пореза на ладони капнула на чистую простыню Чимина, оставляя маленькое, яркое пятно. — Я боюсь его не меньше, — прошептал Юнги. — Я боюсь, что если он научится жить без меня, я перестану существовать. ​В Пусане Чимин вдруг вздрогнул, будто почувствовал этот шепот за сотни километров. Он поставил недопитый чай и посмотрел на Чонгука. — Нам нужно выйти. К морю. Мне нужно, чтобы ветер выдул этот запах лаванды из моей головы. ​Они вышли на берег. Ветер был яростным, он хлестал по лицу, запутывал волосы. Чимин подошел к самой кромке воды. Страсть к Юнги всё еще жила в нем — она пульсировала в кончиках пальцев, она заставляла сердце биться чаще при каждой мысли о нем. Но страх… страх стать никем рядом с гением Мин Юнги был сильнее Ветер на побережье был таким сильным, что казалось, он может сорвать кожу. Чимин стоял у самой воды, глядя, как пена облизывает носки его ботинок. Чонгук держался поодаль, давая ему это пространство, но не спуская с него глаз. ​— Знаешь, — Чимин заговорил, не оборачиваясь, и ветер подхватывал его слова, унося их в открытое море. — Я ведь никогда не жаловался. Мне нравилось быть его «тишиной». Когда он злился в студии, я был тем, кто приносил чай и просто сидел рядом, не требуя внимания. Я думал, что в этом и есть моя сила — быть его надежным тылом. ​Он горько усмехнулся и обхватил себя руками, пытаясь согреться. ​— Но в какой-то момент я понял, что Юнги-хён перестал видеть во мне человека. Я стал для него… функцией. Как удобное кресло или любимая лампа. Он знает, что я там, и этого ему достаточно, чтобы чувствовать себя в безопасности и писать свои хиты. А что чувствую я в этой тишине? О чем я молчу, пока он обсуждает с Тэхёном их «великие смыслы»? Ему стало неинтересно. ​Чимин поднял голову, и брызги воды смешались с каплями слез на его щеках. ​— Быть тенью — это значит существовать только тогда, когда на тебя смотрят. А Юнги-хён в последнее время смотрел сквозь меня. Я ловил его взгляд, а там были ноты, графики звуковых дорожек, лицо Тэхёна, одобрение Хосока… но не я. Я перестал отражаться в его глазах, Гук-и. И если бы я не уехал, я бы просто… стерся окончательно. ​Он повернулся к Чонгуку, и в его взгляде на мгновение промелькнула та самая страсть, о которой он видел сны — дикая, болезненная жажда быть замеченным. ​— Я люблю его до безумия. Но я хочу, чтобы он любил меня, а не то удобство, которое я ему создаю. Я не хочу быть «сахарной тишиной» Мин Юнги. Я хочу снова стать Пак Чимином. Даже если для этого мне придется вырвать его из своего сердца с мясом. ​Чонгук подошел ближе и молча обнял его со спины, утыкаясь подбородком в плечо. — Теперь ты видишь море, хён. Оно огромное, и ему плевать на чужую музыку. Здесь ты — это просто ты. ​Чимин прижался к его рукам, чувствуя, как внутри него, под слоями боли и любви к Юнги, начинает медленно прорастать что-то новое. Что-то, что не нуждалось в чужом свете, чтобы существовать. Сеул без Чимина стал для Юнги набором пустых звуков. ​Раньше студия была его крепостью, теперь она превратилась в клетку. Юнги сидел перед мониторами, уставившись на открытый проект той самой песни, над которой они так вдохновенно работали с Тэхёном. Но теперь, когда он нажимал «Play», он слышал только шум. ​Мелодия была технически идеальной. Бит — безупречным. Но в ней не было пульса. Юнги вдруг понял: все его лучшие работы рождались не из его «гениальности», а из того чувства безопасности, которое создавал Чимин. Чимин был тем самым «белым шумом», в котором Юнги черпал силы. Теперь этот шум сменился звенящей пустотой. ​Дверь студии тихо открылась. Тэхён вошел почти на цыпочках, неся в руках пакет с едой. После того срыва на собрании он выглядел пришибленным, его привычная яркость потускнела. ​— Хён… я принес сэндвичи. Ты не выходил отсюда двенадцать часов, — тихо сказал Тэхён, останавливаясь у самого порога. ​Юнги не обернулся. Его пальцы судорожно сжимали край стола. — Забери их, Тэ. Я не голоден. ​— Но Хосок-хён сказал, что нам нужно закончить вокал… ​— Нам ничего не нужно! — Юнги резко развернулся, и Тэхён вздрогнул. — Неужели ты не понимаешь? Песня мертва. Всё, что мы написали — это просто картон. В этом нет души, потому что душа этой группы сейчас на другом конце страны прячется от нас в каком-то старом доме! ​Тэхён поставил пакет на диван. В его глазах блеснули слезы, но на этот раз он не отступил. — Ты винишь меня, хён. Ты винишь мою музыку. Но ведь ты сам… ты сам просил меня приходить. Ты сам не выходил из студии, когда Чимин-а заглядывал к нам и стоял в дверях, ожидая, когда ты его заметишь. Ты думал, что я ослепил тебя? Нет, Юнги-хён. Ты просто ослеп сам, потому что тебе было так удобнее. Тебе было удобно, что он — твоя тень, которая всегда под рукой. ​Юнги замер. Слова Тэхёна ударили его в самое солнечное сплетение. Он вспомнил те моменты: мимолетные взгляды Чимина, его тихое «я оставлю это здесь», когда он приносил воду. Юнги тогда лишь кивал, не отрываясь от экрана. ​— Уходи, Тэ, — глухо произнес Юнги. — Пожалуйста. Просто оставь меня одного. ​Когда дверь закрылась, Юнги в бессилии уронил голову на руки. Он вдруг вспомнил свой сон — ту удушающую страсть, переходящую в холод. Он потянулся к телефону и, презирая собственную слабость, открыл галерею. Там было видео с их последнего отпуска. Чимин танцевал на фоне заката, смеясь и подзывая Юнги к себе. ​Юнги коснулся экрана, проводя пальцем по лицу Чимина. — Я превратил тебя в декорацию, — прошептал он в пустоту студии. — И декорация ожила и ушла, забрав с собой весь смысл сцены. ​В Пусане в это время ночь была глубокой и влажной. ​Чимин не мог спать. Он вышел на террасу, кутаясь в огромную куртку Чонгука. Море внизу ревело, бросая вызов его внутреннему хаосу. Страх потери Юнги никуда не ушел — он сидел глубоко под ребрами, заставляя сердце пропускать удары. ​Чонгук вышел следом, накидывая на плечи Чимина еще один плед. Он не спрашивал, о чем тот думает. Он знал. ​— Ты хочешь ему позвонить? — спросил Чонгук. ​— Хочу, — честно признался Чимин. — Хочу услышать, как он злится, как ворчит, как дышит. Моё тело… оно помнит его так сильно, что кажется, будто мои мышцы по нему тоскуют. Это как зависимость, Гук-и. ​Чимин повернулся к Чонгуку. В лунном свете его лицо казалось вырезанным из мрамора. — Но если я позвоню сейчас, я снова стану той деталью его жизни, которая просто «есть». Я хочу, чтобы он почувствовал, что я — это не его собственность. Я хочу, чтобы он понял: я могу существовать без него. Даже если это ложь. Даже если мне кажется, что я умираю без него каждый час. ​Он подошел к краю террасы и закричал — громко, вкладывая в этот крик всю свою любовь, всю обиду и всю ту страсть, которой не было места в их тихой сеульской комнате. Море поглотило его крик, не оставив и следа. ​Чонгук подошел сзади и крепко обнял его, сцепляя руки на груди Чимина. — Пусть он помучается, хён. Пусть он поймет, что музыка не греет постель и не держит за руку, когда страшно. ​Чимин закрыл глаза, прижимаясь к теплу Чонгука, но в его мыслях он всё еще был там — в темной студии в Сеуле, прижимаясь лбом к закрытой двери, за которой Мин Юнги медленно сходил с ума от тишины, которую сам же и создал. ​Они оба были связаны этой невидимой, натянутой до предела нитью. И чем дальше Чимин уходил, тем сильнее эта нить врезалась в плоть Юнги, заставляя его истекать кровью изнутри. Интимность их боли стала их единственным способом общения. Юнги не просто думал — он препарировал свою жизнь последние несколько дней с хирургической жестокостью. Он заперся в их пустой комнате, игнорируя стуки в дверь и звонки менеджеров. Он не включал свет, позволяя темноте вытянуть из него всю ложь, которой он себя утешал. ​Он смотрел на пустую кровать Чимина и впервые видел её не как предмет мебели, а как символ своего эгоизма. Тэхён был прав: Юнги ослеп от комфорта. Он привык, что Чимин — это константа. Что бы ни случилось, как бы поздно Юнги ни вернулся, в комнате всегда будет этот невидимый кокон нежности. Чимин всегда был тем, кто уступал, кто понимал, кто растворялся, чтобы Юнги было удобнее созидать. ​Юнги взял в руки ту самую серебряную сережку-крестик. Металл уже согрелся от его ладони. ​«Я не творец, — пронеслось в его голове. — Я паразит. Я питался его светом, чтобы выдавать свои мрачные шедевры, и даже не заметил, как выпил его досуха». ​В три часа ночи Юнги резко встал. Хватит сидеть в пыли своего самосожаления. Если Чимин решил стать собой, то Юнги должен был наконец стать тем человеком, который достоин этого «нового» Чимина. ​Он включил лампу на столе и открыл новый проект. Никаких битов, никаких сложных синтезаторов. Только чистый рояль. ​Пальцы сначала не слушались, ударяя по клавишам слишком резко, слишком зло. Но потом музыка начала меняться. Она стала интимной, пугающе честной. Это был не трек для камбэка. Это было письмо, переложенное на ноты. В этой мелодии была вся его тоска, всё его раскаяние и та страсть, которую он так долго держал под замком из профессионализма. ​Он записывал звук своего собственного разрушения. ​К утру Юнги вышел из комнаты. Он выглядел изможденным, но в его глазах появилось то, чего не было давно — ясность цели. Он направился прямиком к Намджуну. ​— Мне нужна машина и адрес, — коротко бросил Юнги, останавливаясь перед лидером. ​Намджун, который как раз собирался пить кофе, медленно поставил кружку. — Юнги, я же сказал: не смей ехать туда, чтобы требовать его возвращения. ​— Я не еду требовать, — Юнги посмотрел на Намджуна в упор. — Я еду просить прощения. И я не вернусь, пока он не выслушает меня. Не как мембера группы, не как своего хёна. А как человека, который без него — просто набор костей и пустых слов. ​Намджун долго вглядывался в его лицо, ища следы прежнего упрямства, но нашел только искреннюю, кровоточащую правду. — Адрес у Чонгука в Пусане. Но предупреждаю: если ты сделаешь ему еще больнее, я сам тебя оттуда вышлю. ​Путь до Пусана занял вечность. Юнги вел машину сам, вцепившись в руль так, что побелели костяшки. В его голове по кругу крутилась та самая мелодия, которую он записал ночью. ​Когда он наконец увидел старый дом на побережье, его сердце едва не выпрыгнуло из груди. Он припарковался поодаль, не желая пугать Чимина шумом мотора. ​Юнги вышел на берег. Холодный морской воздух ударил в лицо, выбивая остатки сеульского смога из легких. Он увидел их издалека. ​Чимин и Чонгук сидели на камнях у самой воды. Чимин о чем-то увлеченно рассказывал, жестикулируя руками, а Чонгук смотрел на него с таким восхищением и преданностью, что Юнги на секунду захотелось развернуться и уехать. Он увидел Чимина другим: не тенью, не фоном, а ярким, живым, свободным. ​Но страх потерять его навсегда был сильнее гордости. ​Юнги начал спускаться к ним по гальке. Звук его шагов потонул в шуме прибоя, но Чонгук, обладавший инстинктами хищника, обернулся первым. Его лицо мгновенно окаменело, он напрягся, готовый в любой момент встать между Юнги и Чимином. ​Чимин заметил перемену в друге и тоже обернулся. ​Мир для них обоих остановился. Взгляд Чимина был как столкновение двух ледников — в нем была и любовь, от которой подкашивались ноги, и страх, что его снова «заберут» в ту клетку, из которой он только что вырвался. ​Юнги остановился в пяти шагах. Он не пытался подойти ближе. Он просто стоял, растрепанный ветром, с покрасневшими глазами, и смотрел на Чимина так, будто тот был единственным источником кислорода на всей планете. ​— Я привез тебе кое-что, — голос Юнги сорвался, но он не отвел взгляда. — Это не для альбома. Это не для группы. Это… это я. То, что осталось от меня, когда ты забрал свой свет. ​Он медленно протянул руку, в которой лежала флешка с той самой ночной записью и серебряный крестик. ​— Чимин-а, я не прошу тебя возвращаться в ту комнату. Я прошу тебя просто послушать. Послушай меня один раз, — Юнги сделал шаг вперед, и в его голосе прорезалась та самая интимная страсть, которая раньше была доступна только им двоим под одеялом. — Послушай, как звучит тишина без тебя. Это самый страшный звук, который я когда-либо слышал. ​Чимин смотрел на его протянутую ладонь, и его губы дрогнули. Весь «лёд», всё его напускное безразличие треснуло. Он видел перед собой не великого Мин Шугу, а своего Юнги — растерянного, разбитого и наконец-то видящего его по-настоящему.