В гостях у собственного сердца

Чимин не шелохнулся. Он смотрел на флешку и сережку на ладони Юнги так, словно это были осколки гранаты, готовой взорваться. Чонгук рядом с ним медленно поднялся, его поза выражала готовность в любую секунду прервать эту сцену, но он ждал знака от Чимина. ​— Ты проехал пять часов, чтобы отдать мне это? — голос Чимина был едва слышен из-за рокота волн. Он не решался подойти. — Чтобы снова заставить меня слушать твою музыку? Ты правда думаешь, Юнги-хён, что еще одна мелодия всё исправит? ​Юнги покачал головой. Его рука дрожала, но он не опускал её. — Это не «еще одна мелодия». Это мой финал, Чимин-а. Я приехал не исправлять. Я приехал признать, что я проиграл. Всем своим амбициям, своей слепоте... тебе. ​Юнги сделал еще один шаг. Галька под его подошвами громко хрустнула. — Ты сказал, что ты — моя тень. Но это не так. Это я был твоим паразитом. Я строил свои миры на твоем терпении. И теперь, когда тебя нет, мои миры рухнули. Я не хочу, чтобы ты возвращался к тому Юнги, который был неделю назад. Я сам к нему не вернусь. ​Чимин наконец оторвал взгляд от ладони Юнги и посмотрел ему в глаза. И то, что он там увидел, заставило его сердце пропустить удар. Там не было привычного стального блеска или творческой лихорадки. Там была голая, неприкрытая потребность — не в Музе, а в человеке. ​Чимин медленно подошел. Чонгук сделал движение, чтобы остановить его, но Чимин мягко коснулся его предплечья, давая понять: всё в порядке. Я должен. ​Когда между ними осталось меньше полуметра, Чимин почувствовал исходящий от Юнги жар. Тот самый жар из его снов. Юнги пах дорогой, сигаретами и тем самым отчаянием, которое невозможно подделать. ​Чимин протянул руку и вместо флешки коснулся пальцев Юнги. Холодные, тонкие пальцы младшего переплелись с горячими пальцами старшего. Юнги судорожно выдохнул, и этот звук был похож на стон облегчения. ​— Я боюсь, — прошептал Чимин, глядя на их соединенные руки. — Я боюсь, что стоит мне услышать твою музыку, как я снова захочу раствориться в тебе. Захочу снова стать твоей тишиной. А я только начал учиться говорить, хён. ​Юнги накрыл его руку своей второй ладонью, сжимая крепко, почти до боли. — Тогда не растворяйся. Кричи. Бей меня, если я снова ослепну. Но не молчи за дверью. Я привез не просто музыку, Чимин-а. Я привез тишину, в которой я наконец-то слышу твой голос. ​Юнги притянулся ближе, сокращая последнее расстояние. Его лоб уперся в лоб Чимина. Интимность этого момента была такой плотной, что казалось, её можно потрогать руками. Чонгук на заднем плане отвернулся, глядя на горизонт — он понимал, что эта битва принадлежит только им двоим. ​— Послушай её, — выдохнул Юнги прямо в губы Чимина. — Послушай и реши. Если ты скажешь, что в ней всё еще нет тебя... я уеду. И больше никогда не побеспокою тебя и Чонгука. ​Чимин закрыл глаза. Слеза, которую он так долго сдерживал, наконец скатилась по щеке и разбилась о воротник куртки Юнги. Он забрал флешку и сережку, чувствуя, как металл крестика впивается в кожу. ​— Идем в дом, — тихо сказал Чимин. — Там есть проигрыватель. ​Они шли к дому по песку — Юнги, Чимин и молчаливый Чонгук, замыкающий шествие. Это не было примирением. Это было началом самого опасного эксперимента в их жизни. Юнги шел как на эшафот, понимая, что следующие пять минут решат, останется ли у него сердце или оно окончательно превратится в кусок безжизненного камня под пустые ритмы его прошлых хитов. ​В гостиной дома было сумрачно. Чимин вставил флешку в разъем. Юнги замер у окна, не смея обернуться. ​Раздались первые звуки. Тот самый одинокий, «голый» рояль. ​Чимин слушал, и с каждым тактом его дыхание становилось всё более неровным. В этой музыке не было Тэхёна. Не было Хосока. В ней был скрип их паркета в Сеуле, шелест одеяла по утрам, запах лаванды и тот самый немой крик Юнги, который он так долго прятал за сложными аранжировками. ​Это была страсть, вывернутая наизнанку. Это была мольба о прощении, которая не нуждалась в словах. ​Чимин почувствовал, как его «новая» свобода дает трещину. Но на этот раз это была не слабость. Это было осознание, что Юнги впервые в жизни попытался заговорить на языке Чимина, а не заставлять Чимина учить свой. ​Когда музыка стихла, в комнате воцарилась такая тишина, что было слышно, как бьются сердца. ​Чимин медленно подошел к Юнги со спины и прижался лбом к его лопаткам. — Ты дурак, Мин Юнги, — прошептал он, и его голос снова был полон тех самых живых, кровоточащих эмоций. — Ты такой эгоистичный дурак. Ты даже из своего покаяния умудрился сделать что-то настолько прекрасное, что я не могу тебя ненавидеть. ​Юнги обернулся, его лицо было мокрым от слез, которых он даже не заметил. Он обхватил лицо Чимина ладонями, вглядываясь в него так, словно видел впервые. — Не ненавидь меня, — попросил он. — Просто... будь. Не тенью. Не Музой. Просто Паком Чимином, который может уйти в любой момент. А я буду тем, кто каждый день будет пытаться сделать так, чтобы ты захотел остаться. ​Юнги накрыл губы Чимина поцелуем — горьким от соли и слез, но таким отчаянно интимным, что мир вокруг них перестал существовать. Это была не победа. Это была первая честная встреча двух людей, которые слишком долго прятались за ролями, которые сами же себе и придумали. Поцелуй на вкус был как возвращение домой после долгой войны — соленый, рваный, полный отчаянного облегчения. Юнги целовал Чимина так, будто пытался заполнить собой каждую трещинку в его израненной душе, а Чимин отвечал с той же неистовой силой, вцепляясь пальцами в плечи Юнги. Весь страх, вся пустота последних дней сгорали в этом физическом контакте. ​Юнги отстранился всего на миллиметр, прижимаясь своим носом к носу Чимина. Его дыхание обжигало. — Я не заберу тебя отсюда сегодня, — прошептал он, и его голос вибрировал от сдерживаемого рыдания. — И завтра не заберу. Оставайся в Пусане столько, сколько тебе нужно, чтобы снова почувствовать землю под ногами. Я просто… я просто хотел, чтобы ты знал, что я здесь. И что музыка без тебя — это тишина, от которой хочется вскрыть вены. ​Чимин смотрел в его глаза — теперь они были живыми, в них не было нот, только он сам, Пак Чимин, отражающийся в расширенных зрачках Юнги. — Ты останешься на ночь? — голос Чимина дрогнул. — Не в моей кровати. Просто… в этом доме. Я еще не готов вернуться к «нам», хён. Но я не хочу, чтобы ты снова уезжал в ту темноту один. ​Юнги кивнул, не в силах вымолвить ни слова. ​Вечер опустился на Пусан густой синевой. Чонгук, который всё это время был невидимым стражем, приготовил простой ужин. За столом царило странное, звенящее напряжение. Юнги сидел напротив Чимина, и хотя они не касались друг друга, между ними протянулась та самая интимная нить, которая раньше была их секретом. ​Чонгук молча наблюдал за Юнги. Он видел, как дрожат руки старшего, когда тот берет палочки, видел, как он то и дело бросает на Чимина взгляд, полный почти суеверного страха — будто тот может исчезнуть, если Юнги моргнет. ​— Хён, — вдруг заговорил Чонгук, обращаясь к Юнги. — В группе… Намджун-хён злится? ​Юнги поднял глаза. — Намджун не злится. Он напуган. Мы все напуганы, Гук-и. Тэхён… — Юнги запнулся, и на его лице промелькнула тень вины. — Тэхён плачет второй день. Я наговорил ему ужасных вещей. Я обвинил его в том, что сам разрушил. ​Чимин замер с куском риса во рту. — Тэ не виноват, хён. Он просто любит музыку. И он любит тебя. ​— Я знаю, — глухо отозвался Юнги. — Я извинюсь. Перед всеми ними. Но сначала я должен был найти тебя. Без тебя у меня не было прав просить у них прощения. ​Позже, когда дом погрузился в сон, Чимин не выдержал. Он тихо прокрался в гостиную, где Юнги постелили на диване. ​Юнги не спал. Он сидел, уставившись в окно на лунную дорожку в море. Когда Чимин вошел, Юнги не обернулся, но его плечи заметно расслабились. ​— Не спится? — негромко спросил Юнги. ​— Мои сны всё еще пахнут льдом, — Чимин сел на край дивана, на приличном расстоянии. — Во сне ты целовал меня, а потом становился мертвым. ​Юнги медленно протянул руку и накрыл ладонь Чимина своей. Его кожа была горячей, живой. — Я был мертв, Чимин-а. Всю ту неделю, пока ты исчезал, я медленно умирал, просто я был слишком гордым, чтобы признать это даже себе. ​Чимин придвинулся ближе, преодолевая остатки того самого страха потери. Он положил голову на плечо Юнги. Это не была страсть, которая сбивает с ног. Это была интимность другого рода — тихая, тяжелая, как якорь, который наконец-то зацепился за дно. ​— Расскажи мне про ту песню, — попросил Чимин. — Про ту, что ты привез. ​— В ней нет слов, — Юнги начал перебирать пальцы Чимина, целуя каждый сустав. — Потому что все слова, что я знаю, кажутся мне теперь ложью. В ней только… мой страх. Страх, что ты никогда не узнаешь, что я видел тебя каждую секунду. Даже когда смотрел в монитор. Я видел твою улыбку, я слышал твой смех, но я принимал это как должное, как кислород. Мы ведь не замечаем кислород, пока не начинаем задыхаться. ​Чимин закрыл глаза, вдыхая запах Юнги — теперь к нему примешался запах морской соли и усталости. — Я не хочу больше быть твоим кислородом, Юнги-хён. Я хочу быть ветром, который иногда дует в другую сторону. И ты должен позволить мне это. ​— Дуй куда хочешь, — прошептал Юнги, прижимаясь губами к его виску. — Я просто буду тем, кто будет ждать тебя на берегу. С горячим кофе и открытым окном. ​В ту ночь они так и уснули на диване — сплетенные руками, уставшие от боли и любви. Это не было окончательным решением всех проблем. В Сеуле их ждал разгневанный стафф, растерянный Тэхён и тяжелый камбэк. Но здесь, в Пусане, под рокот прибоя, они наконец-то перестали быть тенями друг друга. ​Юнги снилось море. И в этом море Чимин не уходил в темноту, а плыл рядом, и их руки иногда касались друг друга под водой, напоминая, что они всё еще живы. Утро в Пусане наступило мягко. Солнце лениво пробивалось сквозь неплотные шторы гостиной, подсвечивая пылинки, танцующие в воздухе. Юнги проснулся первым. Он замер, боясь пошевелиться: Чимин спал, уткнувшись носом в его шею, и его мерное дыхание щекотало кожу. ​Это было так странно — чувствовать этот вес, эту близость без привычного гнета дедлайнов и шума Сеула. Юнги смотрел в потолок и думал о том, что эта тишина в старом доме Чонгука стоит дороже всех проданных копий их альбомов. ​Чимин пошевелился, издал тихий звук, похожий на мурлыканье, и медленно открыл глаза. Секунду он смотрел на Юнги с сонной растерянностью, а потом в его взгляде вспыхнуло узнавание, и он спрятал лицо в изгибе плеча старшего. ​— Я думал, ты исчезнешь к утру, — приглушенно пробормотал Чимин. — Что это был еще один сон. ​— Я никуда не уйду, пока ты сам меня не выставишь, — Юнги запустил пальцы в волосы Чимина, осторожно массируя затылок. — Чонгук уже, кажется, на кухне. Пахнет чем-то съедобным. ​На кухне действительно хозяйничал Чонгук. Он выглядел более расслабленным, чем вчера, но когда Юнги и Чимин вошли — заспанные, со спутанными волосами и всё еще держась за руки — макнэ лишь коротко кивнул. ​— Кофе готов. Рис будет через пять минут, — бросил он, не оборачиваясь. ​Юнги сел за стол, чувствуя себя немного неуютно в этом пространстве, где Чонгук был хозяином и защитником. — Чонгук-а… спасибо. За то, что присмотрел за ним. ​Чонгук обернулся, держа в руке лопатку. Его взгляд был прямым и серьезным. — Я не «присматривал», хён. Я просто был рядом, когда ему не на кого было опереться. И если ты думаешь, что один приезд и одна песня всё вернули на свои места… то ты ошибаешься. ​Чимин подошел к Чонгуку и мягко коснулся его локтя. — Гук-и, всё хорошо. Мы говорим. Это уже много. ​— Говорите, — хмыкнул Чонгук, возвращаясь к плите. — Главное, чтобы вы не начали снова молчать, как только вернетесь в Сеул. ​После завтрака Юнги и Чимин вышли на веранду. Воздух был прохладным, море сегодня успокоилось, превратившись в бескрайнее зеркало. ​Юнги достал телефон. Он знал, что бегство не может длиться вечно. В списке пропущенных было около пятидесяти звонков от менеджеров и бесконечная вереница сообщений в общем чате. ​— Нам нужно подать знак, что мы живы, — Юнги посмотрел на Чимина. — Намджун держит оборону перед компанией, но Хосок говорит, что стафф в ярости. Нас могут оштрафовать или… ​— Плевать на штрафы, — перебил его Чимин. Он сел в старое плетеное кресло, подтянув ноги. — Ты ведь понимаешь, что я не вернусь в ту комнату сразу? Я останусь у Чонгука. Мне нужно свое пространство, Юнги. Мне нужно знать, что у меня есть дверь, которую я могу закрыть, и ты не будешь стоять за ней с чувством собственности. ​Юнги сглотнул горький ком. Это было больно — осознавать, что их «общий» мир разрушен, и теперь его нужно строить заново, по кирпичику. — Я понимаю. Я помогу тебе перевезти вещи, если хочешь. Или просто… буду стучаться, прежде чем войти. ​Чимин улыбнулся — впервые за долгое время это была его настоящая, теплая улыбка, от которой глаза превращались в щелочки. — Стучись. Это будет хорошим началом. ​Юнги открыл общий чат. Его пальцы на секунду зависли над клавиатурой. Он посмотрел на Чимина, тот кивнул. ​Юнги: «Мы в Пусане. С нами всё в порядке. Завтра вернемся в общежитие. Пожалуйста, соберите всех вечером. Нам нужно поговорить». ​Ответ пришел мгновенно от Намджуна: «Ждем. Не гоните по трассе. Тэхён… он успокоился. Сказал, что переделает переход в песне сам». ​Юнги закрыл глаза. Он почувствовал, как Чимин подошел сзади и положил руки ему на плечи, слегка сжимая их. ​— Он переделает его не потому, что ты приказал, — тихо сказал Чимин. — А потому что он тоже хочет, чтобы в нашей музыке снова появился смысл. Мы все заигрались в успех, хён. Забыли, что мы — это прежде всего люди. ​Юнги накрыл ладонь Чимина своей. Страсть, которая раньше была их тайным топливом, теперь трансформировалась в нечто более глубокое — в осознанную близость. Это было страшно, интимно и совершенно по-новому. ​— Чимин-а, — Юнги развернулся к нему, притягивая за талию. — Та песня на флешке… я хочу, чтобы ты спел её. Только ты. Без моих битов, без аранжировок. Просто твой голос и мой рояль. ​Чимин замер. В его глазах отразилось море. — Ты уверен? Это ведь… это как выставить наше сердце на витрину. ​— Наше сердце уже и так разбито на глазах у всех, — Юнги прижался лбом к его лбу. — Давай покажем им, как оно срастается. По-настоящему. ​В этот момент они оба знали: возвращение в Сеул не будет легким. Будут крики менеджеров, косые взгляды и тяжелая работа. Но в этом старом доме в Пусане они оставили свои тени. На берег вышли двое мужчин, которые наконец-то научились видеть друг друга сквозь шум собственной славы. ​— Пойдем, — сказал Чимин, беря Юнги за руку. — Нам нужно собрать вещи. И… я хочу забрать ту сережку. ​Юнги достал серебряный крестик из кармана и осторожно вдел его в ухо Чимина. Его пальцы едва касались кожи, но этот жест был интимнее любого секса. — Больше не теряй. Это мой залог. ​Они стояли на веранде, глядя на море, и впереди у них был долгий путь назад — в город, который никогда не спит, но в котором они наконец-то нашли свою тишину.