На минималках

Клячкино. Деревня, где даже собаки ходят с похмелья, потому что самогон пьют все — от мала до велика, от петуха до коровы и не от хорошей жизни, а так, традиция. Дом Валеркиной бабки по матери, Белозёровой Анфисы Егоровны*, стоял на отшибе, возле леса. Рядом — развалившаяся ферма, которая в своё время выполняла пятилетку за три года и имела дефицит стендов для фотографий особо въёбывающих и всяких других передовиков по переработке говна, палок, сена и прочего тогда нужного колхозу дерьма, за ней — поле, где отец Валеры, Славик Мармышкин, пахал на тракторе пока ещё действующего колхоза, когда был трезвым. А когда пьяным — пахал носом борозду от базы до калитки. Бабка Анфиса работала библиотекарем. Всю жизнь. В избе культуры, которая сгорела ещё в девяносто первом. Но кое-какие книги она спасла, перетащила к себе в сени, а остальные успели перевезти в новое здание сельской библиотеки. Там пахло пылью, мышами и столетней мудростью. Сама Анфиса пахла пирогами и махоркой. И ругалась так, что закладывало уши и теребило особо нежные души. — Всё, пизда коту Ваське, — любила говорить она, когда случалась особо грандиозная дичь в жизни. То же самое она сказала, когда дочка Танька в шестнадцать лет принесла в подоле. — Всё, пизда. Не жила ты, Танька, хорошо, и нехуй начинать. Эх, Татьяной тебя назвала, как у Пушкина. Думала, в Петербург уедешь, в университетах кончать. Замуж пойдешь за умного-богатого. А теперь вот, доигрались письками по сеновалам. Не видать вам, кроликам ебливым, горячей ванны с пузырями. Будете в Клячкино сидеть, ножка на ножку, перекладывать Славкин хуй из ладошки в ладошку. Славику тогда было восемнадцать. Тракторист, недалёкий, но добрый. Чуб свой вихрастый начешет, плечи богатырские расправит и всё, девки в штабеля по главной улице. И Танька туда же. Если б не беременность Белозёровой, он бы ещё лет пять козырем по деревне разгуливал, девкам хвосты крутил. Но случился в их любви на яблочный спас не то конфуз, не то божье провиденье. Валерка случился. Бабка Анфиса материлась и горевала не долго, вздохнула, покачала головою и наказала строго-настрого, чтобы Славик на Таньке женился. Потому что в Клячкино, если дева молодая, незамужняя, с пупком беременным будет замечена, то всё, пизда коту Ваське. В жисть от грязи не отмыться. Славик перечить бабке Анфисе не стал: та слыла женщиной начитанной, почти культурной, а ещё и резкой, как понос. Могла переебать веслом за несправедливость, а сказать, что так и было. Свадьбу гуляли в доме Анфисы. Стол ломился от картошки, солёных огурцов и самогона, который и в скоромный день можно было взять в любом доме, а уж в такой праздничный— лился мутной рекой в гранёные стопочки. Танька плакала, потому что живот уже торчал, и платье пришлось расшивать в талии. Славик напился в дрова и уснул в сенях. А бабка Анфиса, выкурив папиросу, подвела итог: — Ну вот. Теперь вы муж и жена. Как говно и веник —не разлей вода. Только вы, блять, не пиздите, а живите дружно. У нас тут не сериал бразильский. Жили недружно. Славик пахал в поле и вечно вонял солярой. Танька работала в сельпо кассиршей. Денег не хватало. Анфиса кричала: — Ты, Мармышкин хренов, мог бы и больше зарабатывать! А не только жопу на тракторе катать! Что стоишь, как в штаны насрамши, увалень злоебучий? — А вы, Анфиса Егоровна, помолчали бы! — огрызался Славик. — Сами на пенсии книжки пыльные собираете! — Я, блять, культуру несу в массы! А ты — уебень губашлёпский! И фамилия у тебя — Мармышкин! Рыба мелкая, не смотри, что как шифоньер трёхстворчатый. — Анфиса Егоровна продолжала на полставки подрабатывать в сельской библиотеке, хоть и на пенсии была, денежки на смерть себе откладывала. Славик хлопал дверью. Танька плакала в подушку. Валера, который родился в срок, в мае, как и говорила врач в женской консультации, слушал всё из своей кроватки и запоминал: жизнь — это когда взрослые орут, а ты делаешь вид, что спишь. В общем Анфиса Егоровна за словом в карман не лезла, оно у неё всегда наготове было. Валера рос нежным цветочком с таким же хиленьким здоровьем. Не в отца пошёл, в белозёрскую породу: мелкий, беленький, с прозрачной кожей, что вены видно, и большими голубыми глазами, как у матери и бабки. Читать научился в четыре года. Потому что больше в доме нечем было заняться, кроме как листать уцелевшие книжки про приключения и про то, как пионеры-герои побеждают фашистов. На улицу Анфиса Егоровна внука не отпускала: а то нахватается там всяких пакостей от местных деревенских мальчишек, а во дворе одному скучно. Вот и сидел Валерка в сенях, книжки листал, картинки рассматривал, да знания впитывал. А Егоровна одобряла пацана. Говном она была монументальным, но с золотым сердцем и трепетной любовью к внуку. Души в нём Анфиса Егоровна не чаяла. Но звала только по фамилии — Белозёров. Потому что, по её словам, род свой они вели от самого князя Белозёрского. — Слышишь, Белозёров? — говорила она, покачивая Валеру на коленях. — Твоя прапрапрабабка была двоюродной сестрой троюродного дяди жены Романова. Так что ты, считай, царских кровей. А Мармышкин — это так, досадное недоразумение. Только фамилия от него болтается, как залупа конская. А по роду ты Белозёров, и в душе, и на вид. Но мы и это исправим. Ты будешь носить двойную. Чтобы все знали: и князь, и рыбка моя меленькая. И когда Валеру записывали в ЗАГСе, бабка настояла: Мармышкин-Белозёров. Славик плевался, но подписал. Потому что бабка пригрозила, что напишет в райком, что он, Славик, пьёт и дочку бьёт. А он не бил. Но кто ж поверит? Славика Анфиса недолюбливала. Ну ещё бы! Все Анфисины планы по счастью дочери перекроил, семенем своим плодовитым оросил, и теперь Танька её, как глупая баба, в 16 лет с дитём тетёшкается, а могла бы городской стать: выучиться как следует и жизнью наслаждаться. В пять лет Валера уже умел считать до ста и бегло читал. В шесть — освоил половину бабкиной библиотеки. Особенно любил сказки. И про животных. Потому что в деревне животных было много, и все со своим характером. Соседский пёс Шарик — огромный кобель с чёлкой ризеншнауцера и претензией на дворянство — каждое утро выл так, будто его по живому режут. Бабка говорила: — Шарик, блять, перебрал вчера на помойке. У него похмелье. Проспится — перестанет. И Шарик просыпался, отряхивался и шёл добывать новую порцию веселья. Куры у бабки клевали всё подряд, включая окурки. Однажды петух набросился на Славика, когда тот возвращался с базы выпивши. Славик пнул петуха, а бабка вышла с кочергой: — Ты, Мармышкин, мою птицу не трожь! Петух — он за порядком следит! А ты — распиздяй мамай губастый, Scheiße verdammt! Хуле стоишь, варежку раззявил? Не то хуй короткий, не то рубаха длинная. Ишь, герой, в жопе с дырой!! Пшёл отседава в баню спать! И Славик шёл спать в баню. Потому что Егоровна могла и кочергой огреть и по-немецки ругалась так, что холодок по коже. И гнобила она Мармышкина с душой, со всей своей к нему «любовью» и самыми отборными матюгами. В общем, жили как жили. Пока не закрыли сельскую библиотеку. За ненадобностью. Книги, которые не разобрали, отправили в макулатуру. Бабка Анфиса осталась совсем не у дел. Сидела на кухне, пила чай с календулой и материлась в пустоту. — Вот, блять, долбанная страна. Библиотеки закрывают, а казино открывают, Аrschlöcher недобитые. Скоро дети читать разучатся. Будут только в телефоны тыкать и всякую американщину смотреть. Тьфу, срамота! К шести годам Валерика она решила — внук должен учиться в нормальной школе. Не в Клячкинской, где крыша течёт, а в городе. Ну, не в городе, так в посёлке городского типа. Озерское. Там и школа новая, и люди приличные. — «Белозёров из Озерского» — подумала про себя Егоровна и улыбнулась. Понравилось. Вытащила из тумбочки конверт. Деньги, которые она откладывала годами. Пенсию, подработки, самогон Славика иногда алкашам толкала — что удавалось ухватить. — Танька, — сказала она дочери. — Вот. На первый взнос по ипотеке. Купите квартиру в Озерском. Валера пойдёт в первый класс в нормальную школу. А я останусь здесь. Мне уже не надо. Танька заплакала: не то от радости, не то от неожиданности. Славик промолчал, только дымил сигаретой у крыльца. А Валера прилип к бабушкиной юбке. — Бабуль, а ты с нами? — Нет, внучок. Я старая, мне тут привычней. А ты учись. Книжки читай. Не будь как отец. И помни: ты — Белозёров. Дворянин. Хотя в документе написано по-всякому. Татьяна с горящими глазами взялась за поиски квартиры в Озерском. Цены в ПГТ, были хоть и не московские, но и у них денег было не как у дворян. Хватало лишь на первый взнос за малогабаритную хрущёвку на первом этаже не в самом престижном районе. Но, две комнаты, что уже хорошо. Всё лето Татьяна разрывалась между работой и оформлением ипотеки, мотаясь туда-сюда из Клячкино до Озерского и обратно. Когда были подписаны последние документы и можно было заезжать, решили, что не помешает хоть небольшой ремонт, чтобы освежить жилплощадь. Хватило на линолеум, простые обои и покраску стен на кухне. На том и закончили. Мебель взяли у Анфисы: диван для Валерика, письменный стол и книжный шкаф. Гардероб и диван для Татьяны и Славы купили в кредит. Шкафчики на кухне, оставшиеся от прежних хозяев, перекрасили в нежно-салатовый, старый стол покрыли клеёнкой в цветочек, а холодильник отмыли.

***

Переезжали в августе. Вещи закинули в старенький «ЗИЛ», который Славик одолжил на базе. Валера сидел в кабине, смотрел на удаляющуюся деревню. Бабушка стояла у калитки, махала платком. Шарик выл, как по покойнику. Петух молчал — никак окурком всё же подавился. Озерское встретило их пятиэтажками, запахом бензина и чужими лицами. Квартира на первом этаже, с окнами во двор. Мать сразу принялась мыть полы и окна, вешать занавески и по-быстрому собирать на стол. Пахло краской и дешёвым линолеумом, но зато своё, личное. Отец уехал устраиваться водителем на овощную базу. Татьяна в кои веки улыбалась. Теперь будут жить, как настоящая семья, без Анфисовых подъёбок да попрёков. Счастливо. — Иди, погуляй, — сказала она Валере. — Во дворе дети есть. Познакомься. Ты же мужчина. Мужчина. Ему шесть. Он взял совочек, ведёрко и вышел в новый мир. Песочница была пуста. Валера сел на край и насыпал в ведёрко песок. За спиной раздался топот. — Эй, новенький! Валера вздрогнул и обернулся. Перед ним стоял коренастый мальчишка с чёрными глазищами и русыми вихрами. Черноглазый с любопытством разглядывал белобрысого и шмыгал курносым носом, гоняя зелёную соплю туда-сюда. На коленке алела свежая ссадина. На шее — царапина. На щеке размазана грязь, руки чёрные от пыли. — Ты кто такой? — спросил местный мальчишка. — Валера… — прошептал Валера, готовясь к удару или обзывательству. — Валера, — повторил черноглазый. — Валя? Или Лера? — Я Валера. Я же мальчик! — возмутился белобрысый. — Фу, Валера, — мальчишка скривился. — Будешь Лерик, так проще. А я Витька. Виктор Маратович Дубов. — Валерий Вячеславович Мармышкин-Белозёров, — представился Валерка как положено. Тут вон, культура. Почти город. Надо соответствовать. «Культура» смачно сморканула наконец-то подтянутые сопли и плюхнулась рядом в песок. — Очень много буков. Прям дохуя, я б сказал. Ты весишь меньше, чем твоя фамилия. Витя взял у Валерика совочек и начал копать, чтобы достать до влажного песка и кулич не разваливался. Валера смотрел на мальчика Витю, положив ладошки на коленки. Он переводил взгляд со смуглого лица мальчика на его крепкие грязные руки, которые уверенно копали песок. — Что это у тебя? — указал Валера на поджившую болячку на предплечье. — А, это… Карбид с пацанами взрывали за гаражами, какая-то фигня отлетела прям мне в руку, — рассказывал Витя с таким видом, будто это не ожог, а листик от берёзы прилип. — Больно было? — Нормально. — Как комарик укусил? — Как комарик кусок горящей резины мне в руку швырнул. — Витя заржал собственной шутке. Громко и весело. Валера улыбнулся ему в ответ. — А ты тут давно живёшь? — поинтересовался Валера у нового знакомого. — Всю жизнь. — ответил Витя. — А ты откуда такой взялся? Бледный, как моль-вампир. — Из Клячкино. — Ты деревенский штоль? — Ну… да. Мы переехали с мамой и папой. А бабуля там осталась. — Я думал в деревне все богатыри. Ты какой-то не такой. Больно щуплый. — Это просто у меня конституция такая. — Кто?! — Витя даже копать перестал. Конституция, проституция. Нехорошие слова. — Ну, телосложение такое. Субтильное. — Чего? — Витя вовсе оставил совок в покое. — Худой в-общем я. От природы. — А. Ну так бы и сказал. Вот ты Лерик заумный. Очков тебе тока не хватает. Был бы похож на кролика из Винни-Пуха.

***

Витька Дубов действительно родился и вырос в Озерском. Его мать, Людмила Дубова, была женщиной видной — хоть на обложку журнала «Работница». Фигура — рюмка, ноги стройные, волосы — густые, русые с волной, которые Витьке передались. И глаза добрые, понимающие, такие, в которые хочется провалиться, как в колодец счастья. Вот туда первый муж Людмилы и провалился. Серёжа Дубов был человеком простым, работящим и, как говорила сама Людка, «без царя в голове, зато с золотыми руками». Работал на заводе, дома всё чинил, дочек любил. Утонул на рыбалке. Весной под лёд ушёл. Говорят, что за большим уловом полез на хрупкий весенний лёд, а нашли только шапку у полыньи. Людка осталась одна с двумя дочками — Светкой и Иркой. Светке было пять, Ирке — три. Жили бедно, но не жаловались. Потому что некогда было. Людка крутилась: то на заводе, то уборщицей, то в ларьке. Девчонок поднимала как могла. Вот такие «Людки» и в горящую избу коня могут на руках занести, чтоб поджарить и чтобы было что на ужин детям поесть, и страну с колен поднять, работая за копейки, пока эти рожи ненасытные с депутатскими корочками себе седьмой этаж на даче строят и запором, пережрав чёрной икры, мучаются. Пока не появился он. Марат попал в Озерское проездом — дальнобойщиком. Казань — Москва — Питер… Через многочисленные деревеньки и такие вот посёлки накручивал километры по нашей необъятной, той, что умом не понять и не измерить аршином. Как-то остановился в очередном таком посёлке, зашёл в магазин, где Людка работала продавщицей, и всё. Увидел её — и встал как вкопанный. — Красавица какая. — сказал он голосом, от которого у местных девок коленки тряслись. — Как цветок. Как роза. Можно, я конфет тебе куплю? Людка фыркнула. Она была женщиной взрослой, два раза не дура. Но Марат был настойчив. Приходил каждый раз, когда его маршрут пролегал через Озерское. Привозил из родного города фрукты, каких в Озерском не купишь: инжир сахарный, персики медовые, сладости восточные, настоящие, а не те, что на прогорклом масле жаренные. Рассказывал про Казань, про мечети, про то, что он почти бизнесмен. Глаза у него были чёрные-пречёрные, как маслины, и горели в них чёрные, яркие бриллианты, так искренне смотрели в самую душу. Говорил красиво, бархатным низким голосом всё то, о чём мечтала каждая женщина. И руки у него были большие, сильные, с горячими ладонями, а рот улыбчивый с полными губами. И Людмила поплыла. — Ты зачем мне голову морочишь? — спросила она однажды, когда он уже начал оставаться на ночь. — Я не морочу, Людочка. Я люблю тебя. Женюсь на тебе. Только дай время. И Люда верила. Ну как не поверить такому мужчине? Каждый раз заезжает, да не с пустыми руками, с подарками. И девчонкам не забывал безделушек привести: то бусы разноцветные, то куклу модную, когда из Москвы рейс. Даже деньгами помогал иногда. Время он просил полгода. Потом год. Потом сказал, что надо съездить в Казань, дела уладить. А сам уехал и пропал на три месяца. А когда вернулся, Людка уже знала, что беременна. — Марат, я ребёнка жду, — сказала она, когда он заявился с очередным визитом. Его лицо вытянулось. Сначала покраснело, потом побелело. Потом он долго молчал, сжимая и разжимая кулаки. А потом выдал: — Люда… Я не могу. У меня в Казани семья. Жена. Два сына. Мама старенькая. Я же мусульманин! Мне нельзя на неверной жениться. Это харам! — Харам? — Людка аж поперхнулась. — А ебать неверную три года — это не харам? А обещать жениться — не харам? А когда ты в койке шептал, что любовь на всю жизнь — это что, можно? Марат развёл руками, мол, Аллах рассудит. — Пошёл вон, — сказала Людка спокойно. — И больше не приходи. Не надо нам твоих подарков. Марат ушёл. И больше не появлялся. Даже алименты не слал — куда там, потерялся где-то на трассах, а может, и не терялся, просто забил. А Людка не искала. Гордая была. Витька родился смуглым, черноглазым, как отец, но с мамиными русыми волосами. Сочетание убийственное — все медсёстры в роддоме ахнули. — Ой, какой красивый, — говорили они. — Глаза как угли, а волосы как лён. Вот ведь женихом завидным будет! Людка смотрела на сына и плакала. Не от горя, а от злости. Злилась на себя — что повелась, на Марата — что кинул, на жизнь — что она такая несправедливая. — Ничего, Витёк, — шептала она. — Прорвёмся. У нас бабы в роду крепкие. Ты посмотри на меня — я одна вас троих подниму. И не таких видали. И подняла. Светка и Ирка помогали: и с Витькой сидели, и по дому. Жили бедно, но дружно. В квартире пахло пирогами, стиральным порошком и мамиными духами, которые она берегла для праздников. Витька рос коренастым, крепким, как дуб. Может, от маминой фамилии, а может, от отцовской татарской породы. Боксом занялся в девять лет — тренер сказал, что характер есть, а с характером далеко пойдёшь. На улице его уважали: не задирался первым, но если лезли — отвечал так, что запоминали надолго. Отца своего он не знал и не помнил, так как и не видел ни разу. Знал только то, что мать рассказывала: был, мол, дальнобойщик из Казани, уехал, не вернулся. Подробности Людка опускала — зачем сыну знать, что его батя — бабник, а мать — доверчивая курица. — Батя у меня дальнобойщик, — говорил Витя пацанам во дворе, когда те спрашивали про чёрные глаза и смуглую кожу. — В Казани живёт. Приедет когда-нибудь. Он и сам в это верил, когда был маленький. А потом перестал. Потому что, если б хотел приехать, — приехал бы. Но Витька не злился. Просто сделал вывод: мужики бывают разные. Он будет не таким. Когда Лерка появился в песочнице, Витьке было уже восемь. Он как раз гонял по двору с пацанами, но те разбежались по домам обедать. Витя тоже бежал домой — есть хотелось неимоверно. А тут этот белобрысый, с ведёрком, сидел один и выглядел потерянным.

***

Витя и Валера ещё час сидели в песочнице, пока Татьяна не позвала Лерика ужинать. — Мне пора. — Валерка встал и собрал своё ведёрко и совок. — Эт ты чё, тут вот живёшь? — расплылся в улыбке Витя. — Ну да. Вон наши окна, на первом этаже. — Белозёров указал на три своих окна. — Ну значит соседи, Лерик! Я в этом же подъезде, ток на третьем. В тридцать седьмой квартире. — А я в тридцать третьей. Они вместе вошли в подъезд, поднялись на один пролёт, и Валера остановился у бордовой двери, обитой дерматином. — Ну давай, Лерик, пока штоль! — протянул Витя свою грязную ладошку. — Пока, Виктор, — кивнул блондин и вложил свою маленькую лапку в широкую Дубовскую. Витя крепко пожал руку Лерика. — Завтра выйдешь гулять? — Д-да. Наверное, — неуверенно ответил Лерик. — Я зайду за тобой. Покажу тебе кое-что интересное. — Витька заговорщически понизил голос. — Это секрет! — Хорошо. До завтра. — покивал головой Белозёров. Так у Валерия Мармышкина-Белозёрова появился первый в жизни друг. Первый и самый лучший, как оказалось потом.