На минималках

На следующий день Витя нарисовался возле квартиры Белозёровых ровно в восемь. Звонка у двери не было, поэтому он уверенно постучал в дверь своим крепким кулачком. Через минуту дверь открыла Татьяна. — Драсти. А Лерик дома? — бодро начал Витя. — Кто..? — не совсем поняла Таня, что хочет этот глазастый смуглый мальчик от неё в восемь утра. — Мама! Это ко мне! — Валера бежал в майке и трусах к входной двери. — Это Виктор. Мой друг. Он на третьем этаже живёт, — пояснил Валера появление русоволосого кареглазого пацана в столь ранний субботний час. — А… Ну, хорошо… — растерялась Татьяна. — Заходи, я быстро! — пригласил Лерик нового друга. Витя шагнул в коридор и неуклюже потоптался. Он оглядел голые стены и почувствовал запах свежей краски. Ещё не разобранные коробки по углам, но чисто, хотя не богато. А ещё книги. Стопки книг стояли то здесь, то там высокими штабелями, наскоро перевязанные шпагатом. — Я Витя Дубов, из тридцать седьмой, — решил представиться кареглазый. Новая тётенька, по совместительству мама его друга, должна знать Дубовых, своих соседей. — Моя мама — Люда, работает в собесе. Ещё есть две старшие сестры, Светка и Ирка. И ещё кошка Дуся и золотая рыбка Натан Борисыч, — отчеканил Дубов, пока Валерка натягивал штаны и футболку у себя в комнате. — Приятно познакомится, Витя. Я — Татьяна. Мама Валерия. А тебе сколько лет? — Тоже очень приятно. Мне восемь, но я тут всё знаю. И меня все знают. Вы не беспокойтесь, я Лерке покажу тут недалеко наши всякие места, Озерские. — Л-лерке? — Ну да, Валерику. — Так. Давайте чаю попьём, а потом вы уже пойдёте смотреть достопримечательности. — Татьяна указала Вите на кухню, и тот, скинув сандали в угол, прошёл по коридору в махонькую кухоньку, такую же, как и у него дома. Валерка вбежал в кухню и сел за стол, пока мама нарезала хлеб, сыр и варёную колбасу. Засвистел чайник на плите, и Татьяна поставила приборы и завтрак на стол. Витя с удовольствием схватил хлеб, сыр и колбасу и соорудил себе бутерброд, довольно предвкушая завтрак. Потом подумал и накрыл сверху ещё одним куском мягкого белого хлеба. — Светка кашу манную сварила, а я её ненавижу… — пробубнил Витя и впился крепкими зубами в свой двухъярусный бутер. Валерка, глядя на Виктора, тоже сделал себе такой же и с удовольствием откусил, запивая сладким чаем. Татьяна поглядывала на нового мальчика с опаской. Слишком деловой и шустрый. Как бы чего не вышло. Анфиса Егоровна её со свету сживёт, если с Валерой что-то случится или в плохую компанию попадёт. Мальчишки быстро расправились с завтраком и рванули в коридор обуваться, поблагодарив Татьяну за завтрак. — Валерочка. Ты только не далеко, — напутствовала взволнованная мать. — Не волнуйтесь, тёть Тань. Со мной не пропадёт. Я его в обед домой приведу, — уверял Татьяну новый друг сына. — Я за ним присмотрю, не переживайте. «Дааа, деловой, как воробей на помойке» — подумала Татьяна. А Анфиса сказала бы: «У такого пиздадельного в руках и хуй — балалайка». Мальчики выскочили во двор и понеслись в сторону гаражей. Татьяне пришло в голову, что надо бы обязательно познакомиться с мамой этого Вити Дубова.

***

Они быстро минули двор, и Витька сразу взял быка за рога. То есть, Лерку за локоть. Август был в самом разгаре: тёплый, пыльный, ещё не умытый первыми дождями — предвестниками осени. Хотя утро ещё оставалось свежим, чувствовалось, что днём будет жарко. Витька вёл Валерку своими, только ему известными маршрутами и попутно рассказывал обо всём, что видел вокруг, не хуже столичного гида. — Вон, видишь те облезлые жёлтые хрущёбы? Туда не ходи. Это не наша территория. Там побить могут. А вон, труба торчит. Это водонапорная башня. Я тебя туда тоже отведу. Оттуда сверху вид — ебанёсся красота! — Витя указывал пальцем то вправо, то влево, и Лерка послушно вертел головой. — Это же высоко! Ты не боишься? — Высоты — неа. Ёбнуться вниз боюсь. Зато, знаешь, как дух захватывает! Аж в животе щекотка. А ты боишься высоты? — Я не знаю пока. Я выше второго этажа не поднимался никогда. — Эх ты, слабосеря! Ну ничего. Виктор Маратович тебе всё покажет и расскажет! — Витька по-деловому подмигнул Валерке, довольный своими знаниями и осведомлённостью. — А сейчас мы куда идём? — поинтересовался «турист Валерий». — В главный штаб! Сюда иди, тут тропинка. Только в говно не наступай, тут собаки местные любят стратегически заминировать. Лерка послушно обходил лужи и биологические мины, стараясь не отставать. Витька шагал широко, уверенно, как хозяин жизни. Или хотя бы этого двора. Первая остановка — гаражи. Ржавые ворота, масляные пятна на земле, запах бензина и кошачьей мочи. Местная Мекка. — Это штаб, — сказал Витька с гордостью. — Мы тут тусуемся с пацанами. — А… вас много? — Ну да. Правда там ребята повзрослее, но это ничего. Я тебя со всеми познакомлю, скажу, что ты — мой друг. — Витя хлопнул Лерика по плечу. — Видишь вон ту стенку с надписью? Лерка присмотрелся. На облупившейся штукатурке было выведено красным: «Слава КПСС», а ниже, свежей краской: «Коля лох». — Коля — это кто? — спросил Лерка. — Коля с пятого подъезда. Он реально лох. Обещал пачку «Примы» принести, а сам спиздил и не принёс. Теперь шифруется и позорится. Лерка не совсем понял, почему «Прима» — это сильно важно, но решил не уточнять. — А здесь можно курить, — продолжил Витя свою культурную экскурсию и вытащил из кармана мятый бычок. — Только я не курю. Мамка убьёт, если унюхает или соседи спалят и доложат. А ты курить умеешь? — Я читал, что это вредно. Лёгкие чернеют от этого. — Ну, может, потом будем курить. Когда вырастем. — Понял, — кивнул Лерка, хотя курить не планировал. Ни сейчас, ни потом. Место за гаражами было насиженным: старые стулья, одно кресло из кожзама, небольшой, наскоро сколоченный столик рядом. Всё это стояло вокруг старого прожжённого мангала и скрывалось от посторонних глаз с одной стороны стенкой гаражей, с другой — густым пролеском с кустарниками черёмухи и боярышника. Сверху это чёткое место было укрыто самодельным навесом из старого прозрачного материала, видимо от чей-то разобранной теплицы. — Мы тут сосиски жарим и пиво пьём. А если у кого днюха, так и шашлыки тоже, — с умным видом рассказывал Виктор о назначении данной «лаундж зоны». Будто это он тут каждый вечер дует пиво и курит сигареты. — Ты тоже пиво пьёшь? — уточнил Валерий для общего представления о своём новом друге. — Я? Не… Один раз попробовал глоточек. Горькое оно, не понравилось. Я больше газировку люблю. Ты вот какую любишь? — Буратино. — Сам ты Буратино, Лерик! Я больше колу люблю. — Бабуля говорит, она сильно вредная, в ней пуговицы растворяются, и она ржавчину отмывает. — Да? — Витя поразился новой информации о любимом напитке. — Значит, во мне нет ни одной пуговицы, и я абсолютно не ржавый внутри! — расплылся он в довольной улыбке.

***

Дальше потопали через пустырь. Витька продолжал свой экскурс в очаровательные достопримечательности Озёрского и рассказывал по пути: — Вон там, за тополями, раньше стройка была. Дом хотели высокий, а денег не хватило. Теперь там бомжи живут и привидения. — Привидений не существуют, — робко сказал Лерка. — А вот и существуют! Мне Славка рассказывал — он сам видел, как простыня летала и охала. Правда, он до этого две бутылки портвейна выдул. Но я ему верю. Заброшка встретила запахом сырости и битым стеклом под ногами. Витька ловко залез внутрь первым, даже не оглянувшись. Лерка помедлил, но шагнул следом. — Тут страшно, — признался он. — Страшно — это когда тебя в подворотне ждут трое из соседнего района, — философски заметил Витя. — А тут просто дом без крыши. Смотри, какой шикарный диван! В углу и правда стоял продавленный диван, когда-то бордовый, а теперь серый от грязи. Витька плюхнулся на него, подняв облако вековой пыли. — Садись, не бойся. Клопы уже дохлые, не кусаются. Лерка присел на край, стараясь не дышать глубоко. — А что это? — спросил он, показывая на чёрный свёрток в углу. — А, это чучело кота. Кто-то сделал, а потом бросил. Жуткое, да? Лерка кивнул. Кот выглядел так, будто его пугали всю жизнь, а потом набили опилками. — Тут главное — знать, куда наступать, — продолжал Витя. — Вон там деревяшка скрипит, прогнила, туда лучше не соваться. А вон там дыра в подвал. Туда вообще не ходи без меня, там крысы. — Крысы?! — Ну да. Но они сами боятся. Я раз им палкой ёбнул, они и разбежались. Умные, сучки, ссут с Дубовым связываться. Витька рассказывал про заброшку, про жестянки в углу, по которым он стреляет иногда из рогатки. Тренировка, чтобы навык не потерять и прицел не сбить. Про старших ребят, которые сюда с девчонками приходят, чтобы целоваться там и всё такое. Называл разные имена или клички, но всех сразу запомнить было невозможно. Понял Лерка только то, что все парни старше Вити, кто на три года, а кто и на все пять. Из заброшки они вылезли, отряхиваясь, как воробьи после купания в пыли. — Теперь самое вкусное, — загадочно сказал Витя и повёл Лерку к зданию старого детского сада. Забора уже не было, веранды покосились, но вдоль стен росли кусты. — Смородина и малина, — объявил Витя. — Уже почти отошли, но кое-что осталось. Давай, налетай! Он первым сунулся в кусты, обдирая руки, но добыв горсти чёрных и красных ягод. Жадно кинул в рот, пачкая лицо и руки соком. Лерка осторожно сорвал пару ягодок, попробовал. Кисло. — У бабули моей в Клячкино смородина крупнее и сладкая. И малина всё лето растёт. Ремантантная. — А? — Витя закидывал шарики смородины в рот. — Ну, такой сорт. Всё лето ягоды на кустах. — Ааа… — с видом заядлого садовода вытягивал своё «а» Дубов. — Ты чё не ешь-то?? — спросил Витя с набитым ртом. — Ешь давай, витамины. А то совсем дохляк. Вон, кожа как бумага, даже вены видно. — Да я не очень люблю. Ты ешь, — сказал Лерка, обдирая смородину и протягивая Вите. — Бабуля варенья наварит и нам пришлёт гостинец. — Ой, варенье! Я люблю варенье. А ты всё равно ешь и не выёбывайся. Лерка улыбнулся. С Витькой было легко. Он говорил просто, ругался, лез куда не надо, но от него пахло солнцем и свободой. В Клячкино так не пахло. Там пахло маминой усталостью, отцовским молчанием и бабкиным сарказмом. А тут Витя за пару часов показал Валерке целый мир! Тот, которого в Клячкино он был лишён. Всё это так будоражило новьём и приключениями! Гаражи, воняющие кошачьей мочой, старый диван в заброшке, чучело стрёмного кота и рассказы о местных ребятах и привидениях. — А теперь — смотри! — Витя раздвинул ветки. За ними оказалась старая детская горка, почти съеденная ржавчиной. — Это наш секретный пост. Отсюда видно всю улицу. Залезай! Лерка залез. Витя встал рядом, положив руку ему на плечо. Обзор открывался небольшой: крыши частного сектора, тополя, и где-то далеко — поле. — Красиво, — сказал Лерка. — Обычно, — пожал плечами Витя. — Но это наше. Озерское, блять. А вот на водонапорке! Вот там вид! Лерка засмеялся. Он впервые слышал, чтобы слово «блять» звучало так… родно. Нет, он привык к мату: Анфиса никогда не стеснялась вставить крепкое словцо в свою витиеватую речь. Но тут, с Витькой, это слово приобретало новый вкус. — Да. Блять. — проговорил Валерка, счастливо улыбаясь и будто по новой пробуя это такое привычное слово на вкус. Они ещё немного полазили по старому зданию заброшенного детского сада, нашли плюшевого мишку под сломанной детской кроваткой, пыльного, без одного глаза. Витька хотел выкинуть, но Валера не дал. Забрал его с собой, как трофей. Как знак его новой жизни. — Пойдём домой? — спросил Витя. — Мать обещала на обед котлет с картошкой нажарить. — Витька мечтательно прикрыл глаза и растёкся в улыбке. Что-что, а пожрать он любил. — Пойдём, — кивнул Лерка и сжал плюшевую игрушку в кулаке. Они вышли с территории садика и пошли обратно, через пустырь, мимо гаражей, мимо забора с надписью «Коля лох». И Лерка понял, что это — начало чего-то большого. Он пока не знал, чего именно, но понял, что в Озерском не так уж и плохо. Намного интереснее, чем в Клячкино.

***

Татьяна выпорхнула из подъезда в ближайшую «Пятёрочку». Щи на обед сварила, а сметаны нет. Да и хлеба подкупить надо: вечером Славик вернётся с работы, он без хлеба даже макароны не ест. У подъезда, на старой деревянной скамейке, сидела моложавая женщина: высокая, крепкая, с широкими плечами и русыми волосами, собранными в небрежный пучок. Рядом с ней стояли две девочки-подростка: одна уже девушка, лет шестнадцать на вид, с серьезным лицом и длинной косой, вторая — помладше, кудрявая, с наушниками в ушах. — Света, Ира, — сказала женщина, поправляя сумку с продуктами. — Возьмите по сумке и бегите домой, картошку почистите. Я сейчас приду. Девочки кивнули и скрылись в подъезде. А Таня вдруг поняла. Светлана. Ирина. Так же звали Витькиных сестёр, когда он перечислял своих родственников и домашних питомцев с утра. А женщина — мать. Та самая Людмила Дубова, про которую Витя говорил «работает в собесе». — Вы Людмила? — смело обратилась Таня, делая шаг навстречу. Женщина посмотрела на Татьяну. Глаза у нее были красивые, добрые, с искоркой. Уверенная осанка, статная фигура. Волосы русые, густой волной, как у сына. — Да, Людмила. А вы… — она прищурилась, оглядывая Таню. — Вы, наверное, из тридцать третьей? Недавно въехали? — Из тридцать третьей, да. Татьяна. — Таня протянула руку. — А Валера — мой сын. Он с вашим Витькой… ну, они сегодня с утра вместе ушли гулять. — А, так это вы мать того беленького мальчика? — Людмила улыбнулась, пожимая руку. Крепко, по-мужски. — Витька вчера вечером аж подпрыгивал: «Мама, там новенький во дворе! Мелкий такой! Мы теперь друзья!» Таня невольно улыбнулась. — А мой сегодня встал ни свет ни заря. Ждал, когда Виктор за ним придет. — Витька, — поправила Людмила. — Он у меня такой Витька. А Виктором его только в школе называют, и то если нашкодил. — Она вздохнула, поправила сумку. — Озорной он у меня, зараза, но не бедовый. Так что не волнуйтесь, плохому не научит. Таня кивнула, понимающе. — А где ваш муж? — спросила Людмила, глядя прямо. — На работе. Он водителем на овощную базу устроился. А ваш…? — А у меня нет, — спокойно, без трагедии сказала Людмила. — Первый утонул на рыбалке, второй, Витькин отец, оказался козлом с Казани. Наобещал с три короба, а как узнал, что беременна — сбежал. Таня открыла рот. Она не ожидала такой прямоты. — А… ну… — начала Таня. — Чё уж там, — махнула рукой Людмила. — Было и было. Я не жалуюсь. Девки помогают, Витька растет мужиком. — Она посмотрела в сторону, где из-за угла показались два пацана. — Вон они, голубки. Чумазые, как черти. Мальчики вышли со стороны гаражей, чумазые, довольные, Лерка с плюшевым мишкой под мышкой. Витька жевал на ходу последнюю смородину, которую прихватил с собой в кармане, и довольно чавкал. Витька и Лерка подошли к скамейке. — Мам, мы тут гуляли. Лерке Озерское показывал. И его окрестности. — Вижу, — усмехнулась Людмила. — На себе всё показал. Грязищи сколько. А это Валера?— кивнула она на Лерку. — Это Лерчик, — важно сказал Витя. — Мой друг. Он из деревни переехал. И он очень умный. — Молодец, — хмыкнула Людмила. — Ладно, чумазые, пошли домой. Я котлет нажарила. Сейчас картошку тоже пожарю. Ты, Татьяна, заходи с сыном. У нас пообедаем все вместе, да и познакомимся поближе. Соседи теперь, как никак. Таня замялась. — Ну, неудобно как-то… — Неудобно — это когда три дня не моешься, — отрезала Людмила. — А у нас просто суббота. Приходите! Таня посмотрела на Валеру. Тот стоял, прижимая к груди плюшевого мишку, и смотрел на мать в ожидании. В глазах — надежда и страх одновременно. — Ну… давайте попробуем, — кивнула Таня. — Вот и отлично! — Людмила подхватила сумку, но Витя быстро отнял у матери пакет из «Пятерочки». — Витька, бегом мыть руки и лицо умой, подвороха татарская! Они все вместе двинулись к подъезду. Таня вспомнила, что вышла в магазин за сметаной, но это уже было не важно. После сходит. Важно было другое: Витька и Лерка бежали вверх по лестнице, толкаясь и смеясь, а их матери шли следом, улыбаясь. Обед был давно съеден, посуда вымыта, а женщины всё сидели за столом, рассказывая о себе, о своей жизни. Мальчики ушли к Вите в комнату, пока их мамы обсуждали простое, насущное. Выяснилось, что Витя в этом году идёт в первый класс, а Татьяна как раз планировала пойти в понедельник в школу, подать документы Валеры. Людмила рассказала, что, куда, кому и в какое время нужно отнести. И что Витя записан в 1ый «Б», пусть уж и Валерку туда же определяют. Им вместе будет веселее и в школу ходить, и уроки делать. Люда всё жаловалась, что Витька совсем не усидчивый и читать не хочет. Поэтому она повременила и не стала его в семь лет в школу отдавать, не готов он ещё был тогда, ни морально, ни физически. В итоге так и вышло. Дубов и Мармышкин-Белозёров оказались в одном классе. А пока у мальчишек оставалось ещё две недели беззаботного детства. Две недели — это много. Это целая вечность, когда тебе шесть или даже восемь. За это время можно успеть облазить все окрестности, выучить три новых матерных слова, съесть немереное количество яблок со школьного сада и один раз чуть не сгореть за гаражами, когда старшие пацаны решили жечь костёр прямо под бензобаком чьей-то «шестёрки». Витька тогда схватил Лерку за шкирку и оттащил метров на десять, а Лерка смотрел на своего друга с восхищением. В свои восемь Витька уже умел защищаться сам и ещё защищал от опасностей его. Домой они вернулись чумазые и гордые. Людмила, увидев их, только покачала головой: — Ну, Дубов, ну, боец. Хоть бы морду утёр, а то на бандита с района похож. — А мы и есть бандиты! — заявил Витя, подмигивая Лерке. — Правда, Лерчик? Лерчик кивнул, хотя бандитом себя не чувствовал. Но чувствовал, что с Витькой он не боится ничего. Даже если придётся лезть на водонапорную башню. — Кстати, — сказал Витя, когда они уже сидели на кухне и уплетали макароны с сардельками. — Завтра пойдём на вонючий пруд. Там водомерки. И утки. Лерка поперхнулся. — Вонючий? — Ну да. Запущенный. Лужа зеленая. — Витька закинул в рот сразу половину сардельки. — Зато головастиков много и камыш. Таня, которая сидела рядом и пила чай, хотела было возразить, но Людмила перехватила её взгляд и чуть заметно покачала головой. Мол, не мешай. Сами разберутся. И Таня промолчала. Потому что видела, как светятся глаза сына, когда он смотрит на этого черноглазого вихрастого Дубова. И понимала: иногда лучше промолчать, чтобы не разрушить что-то важное для ребят. Ту самую крепкую дружбу, что зарождается и бывает только в детстве, но которую можно пронести через всю жизнь.

***

Последний день лета пах яблоками и пылью с обочин Озерских дорог. Ещё вчера можно было делать вид, что осень не наступит никогда, а сегодня — всё. Завтра линейка, белые банты, букеты и первая учительница, которая скажет: «Здравствуйте, дети». Витька и Лерка встретились у подъезда в девять утра. Солнце уже не пекло по-июльски, а чуть грело, по-августовски, с предупреждением: мол, наслаждайтесь, скоро я буду ниже и злее. — Ты чё с рюкзаком? — спросил Витька, глядя Лерке за спину . — Так надо, — загадочно ответил Лерка. — Сначала я хочу тебе кое-что показать. Потом на башню. — А чё сразу не на башню? — Потому что важное сначала. Витя пожал плечами. С Леркой он уже понял: если тот сказал «важное» — значит, надо слушать. Заброшка встретила их привычным запахом сырости и хрустом битого стекла под кедами. Они прошли к дивану, который за август стал почти родным. Лерка снял рюкзак, расстегнул молнию и достал… — А это чё? — удивился Витя. — Плед, — сказал Лерка. — Чтобы чисто было. А то на пыльном неудобно. Он аккуратно расстелил плед на продавленном диване — клетчатый, мягкий, пахнущий стиральным порошком. Витя хмыкнул, но ничего не сказал. Мать бы ему такой не дала с собой. Они сели рядом, почти касаясь плечами. — Смотри, — Лерка достал из рюкзака книжку. Старую, потрёпанную, с выцветшей обложкой. — Что это? — Про концлагерь. — Лерка полистал, нашёл страницу с картинкой. — Там детей держали. И кровь у них брали. Для больных фашистов. — Вот же уроды!!!! Витя нахмурился. Картинка была чёрно-белая, страшная: тощие дети в полосатых пижамах, колючая проволока, вышки. — Зачем ты это читаешь? — Бабуля говорит, надо помнить, — тихо сказал Лерка. — Чтобы не повторилось. Она маленькая была после войны, но немцев видела. Они свёклу и морковь у них с огорода воровали. А её мама, моя прабабка, их кочергой гоняла. — И чё, бабуля твоя боялась? — Не знаю. Наверное, да. Но она говорит, что бояться нельзя. Потому что если боишься — ты уже проиграл. Витя помолчал, переваривая. — Жёсткая у тебя бабка, — сказал он наконец. Лерка убрал книжку и достал вторую. Тоньше, ярче. На обложке — мужик в плаще с ушами и в маске. — А это? — Бэтмен. Комикс. Витя оживился. Он взял книжку в руки, принялся листать. Картинок было много, текста — мало. Идеальное сочетание для того, кто читать не любит, а смотреть — обожает. — О, смотри, он какого-то клоуна мутузит! А это что за зелёный? А это баба? Она чё, ядовитая? — Витя сыпал вопросами, не поднимая головы. Лерка терпеливо объяснял: это Джокер, это Ядовитый Плющ, а это Бэтмобиль, машина такая, она умеет стрелять ракетами. Витька слушал вполуха, потому что картинки говорили сами за себя. — Классный чувак, — вынес вердикт Дубов, закрывая комикс. — Жаль, он без пушки. С пушкой было бы круче. — Он не убивает, — сказал Лерка. — Он ловит преступников и сдаёт полиции. — Глупо. Если поймал врага — вали его, а то он вернётся. Но плащ крутой. И машина. Лерка улыбнулся. Он знал, что Витьке понравится. — А это ещё что? — Витя кивнул на рюкзак, из которого торчал уголок ещё одной книжки. Тонкой, в жёлтой обложке. — Это… — Лерка замялся. — Это самоучитель немецкого. — Чего? — Немецкого языка. Бабушка дала. Она говорит, надо знать язык, вдруг фашист снова придёт. Витька вытащил книжку, полистал. Там были картинки, схемы, непонятные слова и буквы с палочками и точками. — И ты это учишь? Зачем? — Чтобы понимать, о чём враг говорит. Витя задумался. — Бабушка рассказывала, — тихо продолжил Лерка, — что видела, как пленные хлеб воровали. Худые были, страшные. Она в них камнями кадала и ругалась по-немецки. — А она умеет? — Немного. Матом. — Лерка покосился на Дубова и заметил, как Витины глаза загораются интересом. — А ты учишь? — Учу. Бабушка прислала старый самоучитель. Там картинки. И слова. — Зачем тебе фашистский язык? Они ж плохие. — Не все, — Лерка поправил чёлку. — Бабушка говорит, что среди них тоже люди были, которые не хотели воевать. Но их заставляли. А язык — это просто язык. Он не плохой и не хороший. Он для того, чтобы понимать. — А я тоже по-немецки знаю! — осенило Витю. — Марш! — Витя встал и громко запел. Так, что эхо пошло по заброшке: «Дойчланд зольдатен, унтер официрен, Гитлер майн фюрер, нихт капитулирен, Дойчланд зольдатен, унтер-официрен Юден абшлиссен унд шлюхен гетрахен Пивен, сосискен унд убер-шнапсен Швайн коммиссарен геханхтер нах штрассен! Шпилен гармошкен, зиген унд заген Бомбен-гранатен-танкен-бабахен Пушкен, ракетен унд убер-шнапсен Иван-коммунистен нихт айн ферлассен!» Голос у Вити был звонкий и поставленный, как будто он всё детство пропел в хоре военно-солдатской песни или в «Кукушечке». Лерка ухахатывался над текстом песни, понимая, что это явно какой-то стёб. Он беззвучно трясся, держась за живот. Витя заметил безудержное веселье товарища и прекратил бравую песню немецких солдат. — Ты чего ржёшь-то? — удивлённо спросил Витя. Он-то думал, что щас кааак блеснёт нереальными знаниями языка, а Валерик лишь вытирал слезы и пытался успокоится. — Это… это не немецкий. Ну, он похож конечно и некоторые слова немецкие. Но это просто смешная рифма, — объяснил Валерка свою истерику. — Ну, ты умный, тебе виднее. Только ты меня тоже научи, ладно? Я тоже хочу матом по-немецки ругаться! Там в книжке твоей маты есть? — Витя не обиделся. Он снова сел рядом с Валеркой на диван. Лерка улыбался. — Нет, там нет. Но я знаю некоторые матные слова, бабушка ругалась ими. «Шайссе», «фердаммт», «хальт ди фрессе». — А «ёбаный пиздец»? — Этого я не знаю. — Лерка хихикнул, увидев жажду знаний в Витиных глазах. Жажду свободного обладания немецкой обсценной лексикой. — Жалко. — Витя вздохнул. — Ладно, давай, что знаешь. А то я уже завтра в школу, а вдруг там учительница по-немецкому ругаться начнёт? Я должен быть готов. Лерка рассмеялся уже в голос. — «Шайссе» — это дерьмо или пиздец. — Шайссе, — повторил Дубов с удовольствием. — А как сказать «ты мудак»? — Du bist ein Arschloch. — А если их много? — Ihr seid Arschlöcher. — Ихр зайд аршлёхер, — старательно выговорил Витя. — А чё это значит? — Вы — мудаки. Виктор расплылся в улыбке. — Лерка, ты гений. Теперь я хоть ругаться буду по-иностранному. Никто не поймёт, а мне приятно. Он ещё раз повторил «аршлёхер», на этот раз громко и с чувством. Голос разнёсся по пустой заброшке, отразился от голых стен. — Смотри, — сказал Витя, — а если я скажу это учительнице? Она же не поймёт. — Поймёт, если она немецкий знает, — испугался Лерка. — Ладно, не буду. Только пацанам во дворе скажу. — Витька захлопнул самоучитель, вернул Лерке и взял снова комикс. — Слушай, а давай договоримся: я тебя учу уличной жизни, а ты меня — немецкому мату. — Не только мату, — вздохнул Лерка. — Языку. — Ну и языку тоже. Но мату — в первую очередь. Лерка вздохнул ещё раз, но улыбнулся. — Ладно, договорились. Они ещё немного посидели на пледе, слушая тишину. Витька листал книжицу, рассматривая яркие картинки и читая короткие реплики супергероев и злодеев, Лерка смотрел в разбитое окно, где виднелось небо. — Лерка, — сказал Витя. — А? — А ты боишься завтра идти в школу? — Немного, — признался Лерка. — А ты? — А я не боюсь. Мне мамка сказала: «Витька, если кто тронет — ты дай сдачи. А если не тронут — не лезь первым». А с тобой я вообще не боюсь. Мы же вместе. Лерка почувствовал, как в груди разливается тепло. — Вместе, — повторил он. — Точно. А теперь — пошли на башню. Я обещал, и мы идём. Плед свой забери, а то запылится. Лерка аккуратно сложил плед, убрал в рюкзак. Книжки тоже. Мальчики вылезли из заброшки, щурясь на ярком солнце. Последний день лета ещё не кончился. Впереди была водонапорка, высота, ветер и обещание: что бы ни случилось, они будут вместе. А это, кажется, важнее всех немецких слов на свете. Ну, для Валерки Мармышкина-Белозёрова уж точно.