A Silver Shadow for the Golden Lion

«Твоё происхождение — это не фундамент, это цепь. И чем больше ты пытаешься бежать, тем сильнее она впивается в горло».

Столовая в доме, была спроектирована не для уютных семейных посиделок, а для того, чтобы подавлять и сокрушать любого, кто дерзнет войти в её пределы. Высокие потолки, украшенные резьбой, которая в полумраке напоминала переплетенные тела змей, терялись в густой, непроницаемой тьме. Тяжёлые бархатные шторы цвета запекшейся крови были задернуты наглухо, не пропуская ни единого, даже самого робкого луча закатного солнца, который мог бы напомнить о том, что за пределами этих стен существует жизнь. Здесь царил вечный полумрак, поддерживаемый лишь тусклым, тревожным мерцанием массивных серебряных канделябров. Для Вальбурги и Ориона Блэков свет был чем-то вульгарным, плебейским, признаком слабости и отсутствия тайны. Истинное величие, по их непоколебимому мнению, процветало в тени, в тишине и в холоде древних камней. Регулус сидел на своём привычном месте, чувствуя себя крошечным, никчемным насекомым, которое пришпилили стальной булавкой к жесткой бархатной обивке стула. Перед ним стояла тарелка с изысканным, но абсолютно безвкусным рагу — в этом доме еда служила лишь топливом, а не источником удовольствия. Тишина в столовой была настолько густой, что её, казалось, можно было резать ножом. Регулус слышал каждое движение воздуха в камине, отдалённое, похожее на приглушенный стон ворчание Кикимера в коридоре и, что самое страшное, оглушительный ритм собственного сердца. Орион, глава рода, сидел напротив. Его лицо, освещенное снизу свечами, напоминало посмертную маску. Он редко повышал голос, но был мастером другого оружия — ледяной, абсолютной тишины, которая давила на плечи сильнее, чем любые крики Вальбурги. Его присутствие вытягивало тепло из комнаты, оставляя после себя лишь холод. — Я получил письмо от Люциуса, — нарушил тишину отец. Его голос прозвучал как хруст сухого льда под тяжелым сапогом. Он не поднимал глаз от тарелки, с точностью разрезая кусок мяса. — Тёмный Лорд проявляет воодушевляющий интерес к нашему роду. Несмотря на... некоторые прискорбные обстоятельства. Орион на мгновение замер, и Регулус почувствовал, как воздух в комнате стал еще холоднее. — Лорд помнит о предательстве твоего брата, Регулус. Он видит в этом слабость нашей крови. И он совершенно справедливо ждёт, что ты искупишь эту вину. Своей преданностью. Своими достижениями. Своей жизнью, если потребуется. Регулус почувствовал, как по позвоночнику пробежал резкий, колючий холодок. Вилка в его руке на мгновение дрогнула, издав едва слышный, жалкий звон о край фарфоровой тарелки. В этой мертвой тишине звук показался ему громом, пушечным выстрелом, выдающим его страх. — Мне всего пятнадцать, отец, — тихо произнёс он, стараясь изо всех сил, чтобы голос не сорвался на шепот. — Я только перехожу на пятый курс. У меня есть время... — Время течёт быстро, и оно не принадлежит тебе, — отрезала Вальбурга. Она сидела во главе стола, прямая и непоколебимая, как стальной клинок, готовый в любой момент вонзиться в плоть. Её чёрное платье из тяжелого шелка сливалось с окружающими тенями, оставляя видимым только лицо — болезненно-красивое, лишенное всяких признаков мягкости и искажённое фанатичным, почти религиозным высокомерием. — Через два года, ты примешь Метку. Это единственный способ смыть позор, который оставил после себя этот... щенок Поттеров и тот, кто когда-то назывался моим сыном. Она произнесла фамилию «Поттер» с такой яростной, кипящей брезгливостью, что Регулус невольно вздрогнул. — Ты слаб, Регулус, — продолжала мать, и в её голосе внезапно появилась та самая вкрадчивая, ядовитая нежность, которая всегда пугала его больше, чем её ярость. Это была нежность палача, подготавливающего жертву к плахе. Она медленно встала, её платье шуршало по полу, как чешуя гигантской змеи. Вальбурга обошла стол и остановилась прямо за спиной сына. Регулус почувствовал запах её духов — тяжелый, удушливый аромат сухой полыни, за которым скрывался металлический привкус магии. — Твоя сущность омеги — это не просто особенность. Это проклятье. Ошибка природы, возникшая из-за того, что Сириус забрал себе всю силу, полагавшуюся вам обоим, и растоптал её. Мы надеялись, что ты будешь Альфой. Мы молились об этом у алтаря предков. Её ледяные пальцы с длинными, идеально подпиленными ногтями коснулись затылка Регулуса. Он застыл, боясь даже вздохнуть, чувствуя, как холод её кожи проникает сквозь волосы прямо в мозг. — Омеги в нашем мире предназначены для того, чтобы их подчиняли, — прошептала она ему на самое ухо, и её дыхание обдало его холодом. — Это биология, Регулус. Против неё не пойдешь. Если ты не хочешь, чтобы тебя использовали как племенной скот для укрепления связей с другими родами, если не хочешь закончить свою жизнь в золотой клетке какого-нибудь Лестрейнджа или Нотта, выполняя их прихоти... ты должен доказать свою полезность иным способом. Её рука сжалась на его затылке, заставляя его смотреть прямо перед собой, на пустое место Сириуса. — Ты должен быть твёрже любого Альфы. Твоя верность Тёмному Лорду должна быть абсолютной, фанатичной. Ты должен стать его глазами и ушами там, куда другие не смогут проникнуть. Ты должен выковать из своей мягкости клинок, о который обломают зубы все наши враги. — Я стараюсь, мама... правда стараюсь, — выдохнул он. Он смотрел на свои бледные, почти прозрачные руки, на которых отчётливо проступали голубые вены. В этот момент он чувствовал себя сделанным из фарфора — один неосторожный удар, и он рассыплется в пыль. — «Стараюсь» — это слово для слабых, для полукровок и предателей! — Вальбурга резко, с неожиданной силой ударила ладонью по столу. Серебряные приборы подпрыгнули, издав жалобный звон. — Ты — всё, что у нас осталось, Регулус! Ты единственный законный наследник самой древней и благородной фамилии. У тебя нет права на чувства. Нет права на сомнения. И уж тем более у тебя нет права на слабость по отношению к... нему. Регулус замер. Сердце пропустило удар, а затем забилось с удвоенной силой, отдаваясь пульсацией в висках. Неужели она узнала? Неужели портреты в переулке донесли ей о его минутной слабости в магазине? О том, как он замер, вдыхая запах Поттера? — О ком... о ком ты говоришь? — его голос стал почти неслышным, он превратился в тонкую нить, готовую вот-вот оборваться. — О предателе, которого ты всё ещё смеешь называть братом в своих мыслях! — выплюнула она, обходя стул и вставая перед ним. Её лицо исказилось от ненависти, став похожим на горгулью. — Не думай, что я не замечаю, Регулус. Я видела, как ты стоишь у его запечатанной двери. Я чувствую твой запах, даже сквозь те дешевые зелья, которыми ты пытаешься заглушить свою природу. Это запах тоски. Запах покинутого щенка, который ждет хозяина. Она наклонилась к нему, её глаза сверкали безумным огнем. — Забудь о нём. Сириус Орион Блэк мёртв. Для этого дома, для этой семьи и для тебя. Мы выжгли его имя с гобелена, и я лично прослежу, чтобы мы выжгли его из твоего сердца. Если я ещё раз увижу, что ты скучаешь по нему, если я учую хоть каплю этой омежьей сентиментальности... я заставлю тебя собственноручно уничтожить всё, что от него осталось. Ты сожжешь его письма, его одежду, его магловские картинки. Ты уничтожишь память о нём, или она уничтожит тебя. Орион Блэк, всё это время хранивший молчание, медленно отложил приборы и кивнул. Это был не просто жест одобрения — это был окончательный приговор, скрепленный магией и кровью. — Иди к себе, Регулус, — произнес отец, и в его голосе не было и тени сочувствия. — Завтра мы начнем подготовку к приему. Тебе нужно научиться контролировать свой запах более эффективно. Мы не можем допустить, чтобы наши гости почувствовали твою неуверенность. Регулус встал, ноги казались ватными. Он не смел поднять глаз. Поклонившись родителям, как того требовал этикет, он на негнущихся ногах вышел из столовой. Тень кедра в лабиринте льда Поднимаясь по темной лестнице, Регулус чувствовал, как стены дома сжимаются вокруг него. Ему казалось, что портреты предков следят за ним, осуждающе качая головами. «Омега... разочарование... слабость...» — шептали тени в углах. Закрывшись в своей комнате, он не зажег свет. Он упал на кровать прямо в одежде, уткнувшись лицом в сгиб локтя. Слова матери обжигали его, словно раскаленное клеймо. «Племенной скот... инструмент... выжечь из сердца...» Но как можно выжечь то, что стало частью твоей души? Сириус был его миром в течение десяти лет. Сириус учил его летать на метле, Сириус рассказывал сказки, когда родители были слишком заняты чистокровными делами. А теперь... теперь на месте Сириуса был Джеймс Поттер. Регулус зажмурился. Перед глазами всё еще стоял солнечный свет, запутавшийся в очках Джеймса. Запах кедра в его памяти боролся с удушливым запахом полыни, исходящим от матери. Это была война ароматов, война двух реальностей. «Если я стану тем, кем они хотят...» — думал он, глотая слезы. — «Если я приму Метку, я окончательно потеряю себя. Я стану просто тенью на этом гобелене. Но если я откажусь...» Он представил себе гнев матери. Представил ледяное безразличие отца. В мире чистокровных у омеги без семьи не было шансов. Он был либо собственностью рода, либо изгоем, обреченным на медленное угасание. Регулус коснулся своей шеи. Там, под кожей, бился пульс — живой, горячий, совершенно не подходящий для этого дома-склепа. Его природа звала его прочь, к теплу, к кедровым лесам и летним грозам, но цепи долга и страха были слишком крепки. В ту ночь Регулусу приснилось, что он стоит посреди горящего Косого переулка. Вокруг рушились здания, люди кричали, а небо было черным от сажи. И среди этого хаоса к нему шел Джеймс Поттер. Он не был героем из сказок — он был просто человеком, от которого пахло дождем. Джеймс протянул ему руку, и Регулус уже готов был вложить свою ладонь в его, когда из-под земли выросли золотые нити гобелена и обвили его запястья, утягивая обратно, в холодную, вязкую тьму площади Гриммо. Он проснулся от собственного крика, который застрял в горле. В комнате было тихо, только часы на стене отсчитывали секунды его жизни. Регулус сел на кровати, обхватив себя руками. — Я выживу, — прошептал он в темноту, и его голос был похож на шелест опавших листьев. — Я стану тем инструментом, который им нужен. Но они никогда не узнают, что внутри этого инструмента. Задыхаясь, Регулус запустил руку под матрас, нащупывая тайник в щели между досками кровати. Он вытащил то, что было его единственным сокровищем, его последним якорем и его величайшим секретом. Это был крошечный, измятый обрывок колдографии с неровными краями — Сириус вырвал его из семейного альбома перед тем, как сжечь всё остальное. На пожелтевшем снимке двое мальчишек, лет восьми и десяти, смеялись на фоне фонтана в их загородном поместье. Сириус, уже тогда дерзкий, с вечно растрёпанными волосами и вызывающим блеском в глазах, по-хозяйски обнимал младшего брата за плечи. А Регулус, маленький, доверчиво прижавшийся к боку старшего брата, смотрел в камеру с таким абсолютным, сияющим счастьем, какого в доме на Гриммо больше никогда не видели. — Ты обещал, Сири... — прошептал он в пустоту, и голос его сорвался, превратившись в жалкий всхлип. — Ты обещал, что мы всегда будем вместе. Что мы построим свой замок, где не будет портретов и криков. Он помнил ту страшную ночь год назад. Шум внизу, грохот разбитой вазы, нечеловеческий крик матери, переходящий в визг. Регулус стоял на верхней ступеньке лестницы, сжимая перила так, что старое дерево трещало под его пальцами. Он видел внизу фигуру брата — Сириус стоял с одним рюкзаком за спиной, его лицо было бледным, но решительным. Регулус ждал. Он ждал вечность, пока Сириус тянулся к ручке двери. Он ждал, что брат обернётся. Что он посмотрит наверх, увидит его — своего маленького Реджа — и позовёт его с собой. Он бы пошёл. Он бы бросил всё: имя, палочку, будущее. Но Сириус ушёл, даже не взглянув на лестницу. Хлопок входной двери прозвучал как приговор. Сириус выбрал свою свободу, свою новую жизнь, оставив Регулуса в качестве заложника, в качестве компенсации за свой побег. Сириус стал легендой о бунтаре, а Регулус стал тенью в его пустой комнате. Воздух в спальне стал невыносимо спёртым, словно стены начали медленно сдвигаться, стремясь раздавить его. Регулус чувствовал, как жар разливается по животу, поднимаясь выше, к горлу. Он поднялся на ватных ногах, подошёл к окну и прислонился лбом к холодному, равнодушному стеклу. Где-то там, за невидимым барьером заклятий, за пределами этой проклятой площади, жизнь била ключом. Люди влюблялись, спорили, пили сливочное пиво. Там был Сириус. Там был Поттер. Джеймс Поттер... Регулус зажмурился, и на мгновение иллюзия стала пугающе реальной. Память омеги, обострённая до предела, услужливо подсунула ему фантомный запах из «Флориш и Блоттс». Кедр. Нагретая июльским солнцем трава. Чистое, неразбавленное высокомерие Альфы, которое — в отличие от отцовского — не давило в землю, а словно приглашало взлететь. Это было единственное тёплое воспоминание за всё долгое, бесконечное лето, пропитанное полынью и страхом. Это было то, чего он, как наследник Блэков, никогда не должен был желать. Но его сущность не знала о долге. Она знала лишь, что там, в золотистом свете, исходящем от Поттера, не было места для теней Вальбурги. — Зачем ты смотрел на меня так, Поттер? — спросил он у своего отражения в тёмном стекле. В глазах Джеймса в тот момент не было жалости, которую Регулус ожидал. Там было что-то другое — узнавание. Словно Поттер увидел под маской идеального чистокровного наследника то самое битое стекло, из которого Регулус теперь состоял. Регулус сполз на подоконник, обхватив себя руками за плечи, пытаясь удержать ускользающее сознание. Он знал, что завтра придут учителя, придёт мать с новыми порциями ядовитых наставлений, придут портреты с их вечными требованиями. Но сегодня, в этом лабиринте одиночества, он позволял себе одну-единственную крамольную мысль. «Если бы я не был Блэком... Если бы я не был инструментом...» Он прижал колдографию к груди, там, где под кожей неистово билось сердце. Образ Сириуса на снимке продолжал смеяться, не зная, что его младший брат прямо сейчас тонет в океане тишины, и единственный спасательный круг пахнет кедром и летним дождём — запахом человека, который был ему абсолютно, бесповоротно запрещён. Сборы в школу стали для Регулуса единственным спасением от медленного удушья, которое царило на площади Гриммо. Впервые за всё лето у него появилась цель, осязаемая и понятная. Он методично, с какой-то болезненной аккуратностью укладывал свой тяжелый кованый сундук. Мантии из тончайшей шерсти, идеально накрахмаленные рубашки, тяжелые книги по Тёмным искусствам — которые в этом году стали обязательным, негласным дополнением к его личной программе по настоянию матери — и серебряные весы для Зельеварения. Каждый предмет занимал свое строго отведенное место. Регулусу казалось, что если он наведет идеальный порядок в сундуке, то сможет упорядочить и тот хаос, что бушевал у него в груди. Кикимер появился в комнате с тихим, сухим хлопком, неся стопку свежевыглаженного белья. Старый эльф, чьи уши напоминали жухлые листья, посмотрел на Регулуса своими огромными, влажными глазами. В них читалась странная, пугающая смесь фанатичной преданности и глубокой, почти человеческой жалости. Кикимер чувствовал запах своего маленького хозяина — запах омеги, который становился всё сильнее, несмотря на все усилия его скрыть. — Хозяин Регулус должен быть очень, очень осторожен, — проскрипел эльф, низко кланяясь, так что его нос едва не коснулся пола. — В Хогвартсе теперь много опасностей. Грязнокровки осмелели, предатели крови шепчутся по углам... Кикимер слышит, как госпожа кричит по ночам. Госпожа боится за Хозяина Регулуса. Регулус кивнул, не оборачиваясь. Он смотрел в окно на серые крыши Лондона, чувствуя, как внутри всё сжимается. — Я знаю, Кикимер. Я буду осторожен. Тише воды, ниже травы — как всегда. Он прекрасно понимал, что в школе за ним будет установлено негласное наблюдение. Слизеринцы, чьи отцы уже целовали подол мантии Тёмного Лорда, будут докладывать о каждом его жесте, о каждом слове, сказанном в коридоре. Беллатриса, его кузина, чей фанатизм граничил с безумием, уже прислала ему письмо. Оно было написано каллиграфическим почерком, но слова в нем больше походили на завуалированные угрозы: «Не подведи нас, Реджи. Глаза Лорда повсюду, и он ждет от последнего Блэка великих свершений». Но, несмотря на этот страх, внутри Регулуса, в самом потаенном уголке его сердца, жила крошечная, отчаянная искра надежды. Хогвартс был местом, где стены, хоть и были каменными, не давили на плечи так беспощадно. Там были высокие потолки Большого зала, звездное небо над Астрономической башней и возможность хотя бы издалека, через головы студентов, видеть Сириуса. Просто знать, что он жив, что он смеется, что он всё еще там. И где-то совсем на периферии сознания мелькал образ, который Регулус гнал от себя с яростью утопающего. . Он одёрнул себя, с силой захлопнув крышку сундука. Регулус посмотрел на свои бледные руки. Через два года на левом предплечье появится чёрная Метка. Она будет выжжена в его коже вечным проклятием, связывая его сущность омеги с волей Тёмного Лорда навсегда. Метка станет его истинным хозяином, подавляя любые инстинкты, любые желания, кроме одного — служить. Эта мысль вызывала у него физическую тошноту. — Пожалуйста... — прошептал он , и его голос дрогнул. — Пусть в Хогвартсе всё будет иначе. Пусть мне хватит сил носить эту маску до конца. Или пусть небо упадет на этот проклятый дом раньше, чем я превращусь в то чудовище, которое они хотят из меня выковать. Сон пришёл не сразу, а когда пришёл, он был тяжелым и липким. Утро на вокзале было наполнено звуками: свистом паровоза, криками сов, смехом возвращающихся студентов. Вальбурга и Орион Блэк проводили его до самого барьера. Они стояли среди толпы как два изваяния из обсидиана — безупречные, холодные и бесконечно далекие от всех остальных людей. — Помни, кто ты, Регулус, — произнесла мать на прощание. Она не обняла его, не коснулась его руки. Её взгляд был направлен куда-то поверх его головы, словно она уже видела его на коленях перед Лордом. — Не позорь нашу фамилию. И держись как можно дальше от этого... гриффиндорского сброда. Очисти свои мысли от скверны. Регулус молча поклонился и вошёл в вагон. Он не искал друзей, не стремился в шумные компании старост. Он нашёл свободное купе в самом конце поезда, забился в угол у окна и прижался лбом к холодному стеклу. Его сердце колотилось о ребра, как пойманная птица. Поезд вздрогнул и медленно тронулся. Гриффиндорская часть платформы, залитая ярким светом, начала медленно проплывать мимо. И вдруг он увидел их. Сириус стоял у края платформы, небрежно закинув руку на плечо Джеймса Поттера. Оба они смеялись, запрокинув головы, что-то оживлённо выкрикивая своим друзьям. Сириус выглядел так, будто с его плеч сняли гору — он светился той самой невозможной, ослепительной энергией, которой Регулус всегда втайне завидовал. На мгновение Сириус поднял взгляд и посмотрел прямо на окна состава. Регулус замер, боясь пошевелиться. В этот короткий миг ему показалось, что время остановилось. Узнал ли брат его лицо в окне? Почувствовал ли он ту незримую, кровоточащую нить, которая всё ещё связывала их, несмотря на сожжённые гобелены и проклятия матери? Но Сириус тут же отвернулся. Джеймс что-то крикнул ему, указывая на Римуса Люпина, который стоял чуть поодаль, и они втроем бросились к дверям вагона, подталкивая друг друга. Они выглядели такими невыносимо счастливыми. Такими свободными. Такими... живыми. Регулус с резким звуком задвинул шторку купе, погружая себя в полумрак. Он был омегой из рода Блэк. Он был наследником, собранным из битого стекла и ледяных надежд. Его пятый курс начинался не со смеха, а с осознания того, что он абсолютно один в этом переполненном поезде. «Я выживу», — пообещал он своему отражению в темном стекле, сжимая в кармане палочку из терновника. «Я буду тем идеальным инструментом, который им нужен. Я буду Слизеринцем до мозга костей. Только, пожалуйста... мерлинова борода, пожалуйста... не дайте мне снова встретить его запах. Я не выдержу этого во второй раз». Путь до Хогвартса казался вечностью. Регулус сидел в своем купе, игнорируя стук в дверь — к нему заглядывали сокурсники, Эван Розье и Барти Крауч-младший, но он лишь притворялся спящим, натянув капюшон мантии. Он не хотел сейчас слышать их разговоры о «новом порядке» и о том, как скоро всё изменится. Его мысли постоянно возвращались к Джеймсу Поттеру. Точнее, к тому чувству, которое возникло в Косом переулке. Это не было просто физическое влечение, которое испытывает омега к сильному Альфе. Это было нечто более фундаментальное — узнавание. Поттер смотрел на него так, словно видел Регулуса насквозь. Видел его страх, его одиночество, его отчаяние. «Он Альфа Сириуса», — напомнил себе Регулус, до боли впиваясь ногтями в ладони. — «Он часть той семьи, которая украла у меня брата. Он мой враг». Но когда поезд наконец остановился у платформы Хогсмида, и Регулус вышел в прохладный ночной воздух, первое, что он почувствовал, не был запах озерной воды или леса. Сквозь толпу, сквозь сотни ароматов других студентов, его обострившееся чутье уловило тонкую, едва заметную нить кедра и грозы.