Часть 1. Корвус Лестрейндж.
16 апреля 2026 г., 13:03
***
«Странный». Слово прозвучало тихо — почти шёпотом, едва различимым на границе сна и яви, но именно оно оказалось громче любого крика. Оно будто прошло сквозь стены, сквозь годы, сквозь саму смерть — и нашло его. Корвус резко открыл глаза. Темнота комнаты была густой, вязкой, как старое вино, забытое в погребах родового поместья. Тяжёлые портьеры не пропускали ни единого отблеска луны, а камин давно остыл, оставив после себя лишь серый пепел и слабый запах гари. Всё было неподвижно. Слишком неподвижно. Тишина уже не была прежней. Он лежал, не двигаясь, вслушиваясь — в стены, в собственное дыхание, которое вдруг стало слишком громким. Сердце билось неровно, будто пыталось догнать что-то ускользающее. Или, наоборот, убежать. Он услышал это. Он узнал это. Голос. Её голос… Не было ни тени сомнений, ни попытки разума объяснить это сном или игрой воображения. Слишком точно, слишком знакомо, слишком… болезненно. «Странный». Так всегда говорила именно она. С лёгким презрением, с холодной усмешкой, будто это было не просто слово, а точно приписанный приговор. Клеймо. Принадлежность к чему-то неправильному. Корвус медленно сел на постели, проводя рукой по лицу, словно пытаясь стереть остатки сна. Но сна не было. И не было облегчения. Три долгих, пустых года, в течение которых она не приходила. Ни во снах, ни в воспоминаниях, ни в случайных шорохах, что иногда принимают за шаги мёртвых. Мэридит Яксли — его мать — исчезла так же холодно, как и жила. И вот теперь… она вернулась. Корвус задаётся вопросами: Почему сегодня? Почему сейчас? И, хотя, комната оставалась прежней, но что-то в ней изменилось. Не мог же призрак матери ворваться в родовое поместье Лестрейндж? Да и сегодня не последний день октября. Известно, ведь, что в ночь Самайна усопшие родственники проведывают живых близких людей, наблюдают за празднованием и даже принимают в нем участие. Корвус встал, босыми ногами коснувшись холодного пола. Камень отозвался мгновенной стужей, пробежавшей вверх по телу, но это даже помогло — удерживало в реальности. Он стиснул челюсти, пытаясь скрыться за окклюменцией, лишь бы не думать, но… Мэридит Яксли никогда не была мягкой. Даже при жизни. Особенно при жизни. В её взгляде всегда читалось холодное превосходство — чистокровная гордость, доведённая до яда. Она презирала многое, но больше всего — род, в который вышла замуж. Лестрейнджи. Слово, которое она произносила так, словно оно оставляло горечь на языке. Корвус резко усмехнулся, но в этом звуке не было ни тени веселья. — И всё же ты носила его имя, — тихо произнёс он в пустоту. «Странный». Корвус медленно выдохнул, закрывая глаза всего на секунду — но этого хватило, чтобы внутри поднялось что-то тёмное, тяжёлое, давно сдерживаемое. Он станет последним, который носит имя «Корвус». Последним Лестрейнджем в этой линии. Последним, на ком держалась вся эта изломанная, пропитанная ненавистью история. Последним, кто ещё мог что-то изменить. Или окончательно разрушить всё. Он открыл глаза. Темнота больше не казалась пустой. — Если ты вернулась… — он по-птичьи склонил голову набок, приглядываясь к камину. — значит, есть причина. Он больше не лёг и не сомкнул глаз до самого рассвета, а потом потянулся к волшебной палочке, спрятанной под подушкой. Вот она, гладкое, каштановое дерево, походящий на клинок, чуть заостренное и такое любимое им. В этом день должен был вернуться Том Реддл, его гениальный однокурсник и личность, стоящая внимания. Лестрейндж должен пойти на встречу, где бы она не проходила и что бы не произошло в ходе её.***
В ужасно метельный зимний день в поместье Лестрейнджей впорхнула почтовая сова с письмом. По каллиграфическому почерку, так ясно и одновременно остро вычерченному на пергаменте, стало понятно, что встреча назначена не кем иным, как Томом Реддлом. Лестрейндж не знал, кто именно из парней явится в «Кабанью Голову», но для себя решил одно — он там будет. Впрочем, трансгрессировал он ближе к семи вечера. Корвус даже не удивился, что обстановка в Хогсмиде была лучше, чем в Корнуолле. Преодолев половину паба, он заметил компанию, состоящую из Нотта, Розье, Мальсибера и Долохова. Корвус усмехнулся; его глаза приобрели более живой оттенок, даже игривый. Он точно знал, как себя подать. Первым его заметил Оден Мальсибер — шатеновые волосы касались шеи, и сам волшебник привстал с места, явно выражая признание Лестрейнджу, своему бывшему однокурснику. Его губы начали двигаться ещё до того, как Корвус сделал шаг к нему: — Мерлиновы панталоны, Лестрейндж бы побрал нас всех! Голос его был таким высоким, что Розье заблаговременно наложил чары тишины, на что Мальсибер, заметив это краем глаза, хохотнул. Корвус, крепко пожимая руку Мальсиберу, взглянул в сторону Теодора Нотта — русоволосого парня с голубыми глазами, выражавшего спокойствие, — а затем на Антонина Долохова, высоченного, словно из камня. Их взгляды встретились: зелёные глаза нашли его — Корвус сухо кивнул. Розье же привстал, протягивая руку: — Рад видеть. Некоторые особи собирались заработать на тебе — мол, придёшь ты или бросишь эту затею. Глаза Розье выдавали ум. Корвус это видел. Затем вошёл Том Реддл. Все присутствующие обернулись и почти одновременно склонили головы. Он лишь скользнул по ним взглядом — быстрым, холодным, оценивающим. — Значит, вы получили моё письмо. Кто-то из ребят тихо подтвердил. И вдруг его взгляд остановился на Корвусе. На губах Реддла мелькнула едва заметная усмешка. — Признаться, я думал, ты не придёшь. — Не мог пропустить столь важное событие. Тем более в такую… погоду, — спокойно ответил Корвус. Реддл ничего не сказал, лишь на мгновение задержал на нём взгляд. — Ты изменился с нашей последней встречи. Мальсибер согласно кивнул. — И как вам новое место? — уже обращаясь ко всем, спросил Реддл. Ответы прозвучали почти сразу — место оказалось более чем подходящим.
