Гул воспоминаний

Клуб создавал ощущение огромного пространства с 8-метровыми потолками, голые бетонные стены, но вместо мрака — ослепительный свет. Сотни подвижных LED-панелей на стенах и потолке создают калейдоскоп: стробоскопы, лазерные сетки, вращающиеся призмы. Пол из полированного черного камня отражает все это безумие, создавая иллюзию бездны. «Золотая молодежь» в дизайнерских вещах, модели, музыканты. Кто-то снимает сториз на телефон, кто-то откровенно целуется в углах, кто-то просто смотрит в потолок под кайфом. Слава сидел в углу дивана, откинув голову на стену. Ноги вытянуты, одна рука расслабленно лежала на подлокотнике, в другой он вертел вейп — машинально, не затягиваясь, просто перебирал холодный металлический корпус пальцами. Взгляд направлен в потолок, на треснувшую плитку. Лицо ничего не выражало. Вокруг него кипела проекция. «Друзья» — их было четверо, хотя точно никто не считал — расползлись по комнате. Кто-то стоял у зеркала и поправлял цепочку, что-то крича в телефон. Кто-то сидел на корточках у стены, оживленно жестикулируя другому, который лежал на диване и лениво кивал. Ещё один ходил по комнате туда-сюда, задевая плечом вешалку, и говорил без остановки. Все говорили одновременно. О разном. О контрактах, о девушках, о том, кто кому должен, о завтрашней встрече, о вчерашней гулянке. Голоса накладывались друг на друга, создавая плотный, липкий гул — как в вагоне метро в час пик, когда сотни людей говорят о своём, и ты не можешь выделить ни одной мысли, потому что их слишком много. Но Слава не вслушивался. Он просто позволял этому шуму заполнить комнату. Казалось, эти люди были не друзьями — а проекторами. Они транслировали шум, движение, иллюзию жизни. На стенах, на диване, на самом Славе. Но внутри, в глубине, под этим слоем чужой энергии, зияла пустота. Он чувствовал себя объектом. Лишённым жизни. Будто его настоящую суть — ту, что была когда-то, — закопали глубоко, а вместо неё запустили запись. Видео, которое прокручивалось по кругу. Воспоминания о том, каким он был. Или каким хотел быть. Работа — сцена, тексты, музыка — погружала его полностью. В те моменты он хотя бы переставал думать. Но ночь… ночь была другой. Как только стихал шум, в голову лезли мысли. Не просто мысли — тяжёлые, липкие комки. О смерти. О том, что однажды всё это кончится, и никто даже не заметит. О песнях, которые он не напишет. О знакомых, которые исчезнут, как только он перестанет быть полезным. А может, провести с ними время? Попытаться почувствовать что-то? Но он уже знал ответ — не почувствует. Не сможет. Вейп перекатился в пальцах. Слава поднёс его к губам, сделал одну глубокую затяжку, задержал пар в лёгких, выпустил в потолок. Серое облако медленно расплылось над головой, смешиваясь с общим дымом. Он откинул голову ещё дальше, закрыл глаза на секунду. Шум не исчез — он стал громче. Но Слава больше не пытался его заглушить. Он прислушивался. К этому хаосу. К этой пустоте. К ощущению, что он сидит в центре чужой жизни, которая разворачивается вокруг него, но не касается его. Оставалось только одно — выйти на сцену. Там, под светом софитов, под рёв толпы, мысли замолкали. Не потому, что становилось легче. А потому, что становилось некогда думать. Адреналин, музыка, крики — всё это забивало голову плотной ватой. И Слава ждал этого момента. Ждал, когда сможет оставить свои мысли в покое. Хотя бы на час. Хотя бы на время выступления... Нога нервно подёргивалась, отбивая дробь по полу. Без звука. Без остановки. Разум был пуст — не медитативно пуст, а выпотрошен, как старая сумка, из которой вывалилось всё, даже пыль. Часы на стене тикали. Мерзко. Навязчиво. Каждый щелчок — как гвоздь, который забивают в затылок. Время подошло. Концерт уже сейчас. Мысли полезли сразу, как только стрелка дёрнулась к нужной цифре. Ну вот, Слава. Ты же всю жизнь этого хотел? Славы. Популярности. Денег. Куча псевдонимов, пока один не залетел — случайно, на автомате. А затем второй. Альбом «Тузик», «Эльф 1»… Вроде бы вот он, алгоритм. Формула успеха, выведенная сотнями таких же, как ты. Концерты, фанаты, автограф-сессии. Толпы, которые что-то кричат, протягивают руки, снимают на телефон. Разве в этом смысл жизни? Не знаю. Билетик в историю. Чтобы тебя запомнили. Как Цоя. Чтобы имя орали как каждую собаку на районе. Новый образ — своя же фамилия, своё же имя, которое ты так глубоко закапывал. Туда, где жирным слоем лежал стыд. Отречение от самого себя. Ощущение, что ты — убогая, несчастливая личность, недостойная даже собственного отражения. Вся эта психологическая хуйня убивает медленно. Как яд, который вкололи ещё в детстве. Маленькой, тонкой иглой. Раз — и ты уже не знаешь, где твоё, а где навязанное. Он растекается по венам годами. Без боли. Без симптомов. Просто однажды ты просыпаешься и понимаешь, что тебя уже нет. А есть функция. Механизм, который пишет песни, выходит на сцену, улыбается в камеру. Слава открыл глаза. Он не заметил, когда закрыл их. Секунду назад сидел, смотрел в потолок — и вот уже очнулся в самом центре собственной головы, как в тёмной комнате без окон. Вейп всё ещё был в руке. Пальцы затекли. Он сжал его, положил на столик. Пора. Он встал. Подошёл к вешалке, снял наряд — тот, который приготовили заранее. Чёрный, свободный, но казался как чужой, не своя тарелка. Надел. Поправил ремень. Всё на автомате — тысячу раз уже делал это. Рядом висели запасные костюмы всё должно быть как по программе. Всё продумано. Всё просчитано на успех. Он повернулся к комнате. «Друзья» затихли на секунду — уставились на него, как на картину. Слава выдавил улыбку. Короткую, дежурную. Ту, которую никто не проверяет на искренность. — Извините, но мне уже пора, — сказал он. Голос прозвучал ровно, без эмоций, поэтому он добавил чуть теплее, для правдоподобия: — Пожелайте мне удачи! Улыбнулся ещё раз. Откинул вейп на диван — даже не посмотрел, куда упал. Развернулся и вышел. Коридор был длинный и холодный. Запах бетона и чужого пота. Где-то в конце — дверь на сцену. За ней — свет, рёв, тысячи глаз. Слава шёл медленно, но внутри всё дрожало. Не от страха. От пустоты, которая вдруг стала слишком громкой. Концерт прошёл как нужно. Звук накалял зал до предела — динамики дрожали, воздух вибрировал, и казалось, ещё чуть-чуть, и стёкла лопнут. Люди кричали. Орали. Выли. При виде Славы толпа превращалась в один огромный живой организм — без лица, без имени, просто сотни глоток, которые извергали его имя. Он вёл себя как обычно. Дружелюбно. Открыто. Улыбался в нужные моменты, махал рукой, кидал в толпу пару фраз. Ни одного лишнего движения. Ни одного намёка на то, что происходит внутри. Все потрудились на славу. И сам артист, и оркестр, и звукачи, и свет. Механизм отработал без сбоев. Попрощавшись с фанатами — коротко, но так, чтобы им хватило на месяц воспоминаний — Слава ушёл за кулисы. Весь измазанный в гриме, с каплями пота на лбу. Костюм промок насквозь. Он шёл по коридору, и каждый шаг отдавался тяжестью в позвоночнике. Ему нужна была передышка. От людей. От голосов. От света. Ото всего, что с ними связано. Он просто устал. Гримёрка находилась в конце коридора. Слава толкнул дверь, не глядя — и замер на пороге. Внутри кто-то был. Человек сидел на стуле спиной ко входу. Плечи расслаблены, голова чуть наклонена. Он перебирал в руках телефон — иногда включал экран, тусклый свет падал на его пальцы, потом выключал снова. Медленно. Равнодушно. Будто ждал. Слава не двигался. Все его «друзья» должны были быть уже в хлам — или уехать давно, раствориться в ночи вместе с бутылками и громким смехом. В гримёрке не могло быть никого постороннего. Охрана, чёрт возьми, перекрывала вход даже для персонала. Но этот кто-то сидел здесь. Спокойно. Словно имел на это полное право. Слава подошёл медленно. Шаг за шагом. Без звука. Ноги ступали по бетонному полу так тихо, будто он нёс хрупкий груз. Он не издал ни звука. Ни кашля. Ни вздоха. Просто встал за спиной незнакомца и замер. Смотрел. В гримёрке было полутемно — перегоревшие лампочки в зеркале давно никто не менял, и единственным источником света оставалась тусклая люстра под потолком. Тени ложились глубоко, резали пространство на куски. Человек повернулся. Не резко. Не театрально. Просто чуть качнулся на стуле и взглянул через плечо. И Слава узнал его сразу. Моргенштерн. Алишер Тагирович. Тот самый знакомый, который давно прекратил взаимодействовать. Редкие переписки — пара фраз в месяц, сухие сообщения без смайлов и смысла. Иногда лайк в сторис. Иногда молчание, которое длится неделями. Они не виделись почти год. И уж точно Слава не ждал его здесь — в этом городе, в этой стране, в этой чёртовой гримёрке после концерта. Морген сидел расслабленно. Одна нога закинута на другую, локти на подлокотниках. В руках — телефон, который он всё ещё перебирал, включая и выключая экран. Тусклый свет то освещал его лицо, то гасил, делая черты то слишком резкими, то почти невидимыми. Он не улыбался. Не хмурился. Смотрел прямо на Славу — спокойно, чуть прищурившись, будто читал его мысли ещё до того, как те успели оформиться в слова. — Я смотрю, сюда люди могут спокойно заходить, — сказал Морген. Голос ровный, без насмешки. Констатация факта. — Раз такая охрана. Он щёлкнул кнопкой телефона — экран погас. В гримёрке стало темнее. Слава стоял и смотрел. Внутри всё сжалось в тугой ком — не от страха, а от непонимания. Как этот чёрт мог здесь оказаться? В своём положении. В этой стране. С его лицом, которое каждая вторая собака узнает на улице. Без охраны? Без предупреждения? Просто сидит в его гримёрке, как у себя дома, и перебирает телефон. Где его люди? Где машины? Где весь этот цирк, который всегда сопровождал Моргена? Слава открыл рот, чтобы что-то сказать. И не нашёл слов. Морген поднял голову чуть выше, и в полутьме блеснули его глаза — холодные, внимательные, как у хищника, который уже всё просчитал несколько ходов вперёд. — Долго стоять будешь? — спросил он беззлобно. — Или присядешь? В гримёрке повисла тишина. Тяжёлая. Липкая. Нарушаемая только редкими щелчками телефона в руках Моргена. Слава всё ещё не мог пошевелиться. Стоя перед старым знакомым, Слава не мог поверить в происходящее. В голове не было привычного шума — ни мыслей, ни паники, ни даже любопытства. Только глухая, вязкая тишина. Будто кто-то выключил звук во всём мире, оставив только их двоих в этой маленькой гримёрке с тусклой люстрой и длинными тенями по углам. Слава потёр переносицу. Тяжело выдохнул. Сказал наконец — глухо, устало, без попытки скрыть раздражение: — Какого ты тут вообще забыл? И как ты сюда попал? Морген не шелохнулся. Сидел в той же расслабленной позе — нога на ногу, локти на подлокотниках. Только голова чуть склонилась набок, как у пса, который принюхивается к чужому. — А тебе всё расскажи, — голос мягкий, почти ласковый, но от него по позвоночнику пробегает холод. — Ты даже не рад своему другу? Другу? — пронеслось в голове Славы. Он даже не понял, произнёс ли это вслух или только подумал. Который вообще не писал мне. Не звонил. Остаток воспоминаний о начале карьеры. Как забавно, хах. Он подозрительно посмотрел на Алишера. Взгляд скользнул по лицу — и зацепился за глаза. Те самые глаза. В них не было ни тепла, ни даже узнавания. Только спокойная, выжидающая пустота. — Алишер, — сказал Слава медленно, чеканя каждое слово, — тебя вообще не волнует, что тебя здесь по сути не должно быть? Особенно в нашей стране. А последствия? Не думал о них? Морген усмехнулся. Коротко. Один выдох через нос. — Давай упустим о последствиях и всех этих штучках. — Он чуть подался вперёд, и тень от люстры разрезала его лицо пополам — одна половина в свете, другая в черноте. — Ты же знаешь, мне было по боку на это всё. — Конечно, — кивнул Слава. Голос стал тише. — Как и на мнение людей. По большей части. И тут память накрыла его. Липкая, тёплая, с запахом дешёвого алкоголя и уличной пыли. Последняя встреча. Алишер под чем-то — Слава так и не понял, под чем именно, но глаза были стеклянными, а зрачки — точками. Алишер орёт на всю улицу. Про политику. Про бога. Про то, как всех достал этот фарс. А потом — пьяная девица, которую он почти поволок в подворотню. Не помнил её имени. Не помнил лица. И сам Алишер, скорее всего, тоже не помнил. Ничего. Слава резко развернулся. Подошёл к дивану. Начал собирать вещи — быстро, нервно, пальцы скользили по ткани, хватали телефон, пауэрбанк, вейп, ключи. Ему нужно было свалить. Прямо сейчас. Пока этот человек не сказал ещё чего-нибудь. — Серьёзно? — голос Моргена за спиной звучал ровно, без обиды, почти скучающе. — Ты даже разговаривать со мной не будешь? Слава не обернулся. — Давай поговорим, — продолжал Морген. В его тоне появилась новая нота — тихая, тягучая, как патока. — Я же не просто так сюда приехал. Повидаться с тобой — он не сказал этого. Но Слава услышал. Услышал то, что повисло в воздухе невысказанным, тяжёлым, как мокрая простыня. Слава запихнул последнюю вещь в сумку. Плечо дернулось — застёжка-молния заела. Он дёрнул сильнее, и она поддалась, но вместе с ней хрустнуло что-то внутри — то ли в сумке, то ли в голове. Пути давно оборваны. Он знал это. И Морген знал. Но Морген всё равно сидел здесь. Слава наконец повернулся. Посмотрел прямо в эти спокойные, ничего не выражающие глаза. — Зачем ты приехал, Алишер? — спросил он шёпотом. Не потому, что боялся. А потому, что горло сдавило. Морген медленно улыбнулся. Улыбка не дошла до глаз — застыла где-то в уголках губ, кривая, неживая. — Соскучился, — повторил он. И добавил тише, почти неслышно: — Ты даже не представляешь, как. В гримёрке снова стало тихо. Так тихо, что Слава услышал, как бьётся его собственное сердце. И где-то далеко, за стеной, за дверью, за бетонными коридорами — всё ещё гудел концертный зал. Но казалось, что он находится на другом конце земли. А здесь, в этой комнате, остались только двое. И один из них пришёл не прощаться. Соскучился? Эти слова проносились в голове снова и снова. Слава перебирал их, как чётки — пытаясь найти скрытый смысл, уловить интонацию, понять, что за ними стоит. Но каждый раз натыкался на пустоту. В ином случае «скучать» у Моргена — это по своей родной стране. По людям, которые его в ней окружали. По концертам, по той атмосфере, к которой хочется возвращаться снова и снова. Скучать по родному — это понятно. Это почти нормально. Но скучать по нему? По Славе? Воспоминания — вот наша погибель. Тьмы и отчаяния. С одной стороны, они могут быть хорошими, прекрасными, тёплыми, как забытое одеяло. А с другой — затуманенными, быстро летящими и ужасными. Слава уже не мог отличить одно от другого. Все воспоминания об Алишере пахли горелым сахаром и звучали на разбитой частоте. — А как же твои девушки? — спросил Слава, не глядя на него. Взгляд упёрся в стену — туда, где трещина на бетоне напоминала изломанную молнию. — Разве не хочешь снова вернуться к Диларе? Ну или к твоей новой девушке. Я, блядь, даже не знаю, как её зовут. Морген замер на секунду. Потом его плечи чуть дрогнули — то ли вздох, то ли смешок. — Причём они здесь сейчас? — голос мягкий, почти терпеливый, как у взрослого, который объясняет ребёнку очевидные вещи. — Девушки — это всегда прекрасно и чудесно. Ну а друзья? — Он сделал паузу. Улыбнулся. Та самая улыбка — уголком рта, не доходя до глаз. — Друзья всегда должны быть. Ну, по крайней мере, я так считаю. Он смотрел прямо в лицо Славе. Взгляд не отводил. И от этого становилось неуютно — как будто тебя сканируют, просвечивают насквозь, видят каждую трещину. Слава выдержал паузу. Потом сказал — глухо, устало, почти без эмоций: — Мы же договорились. Что теперь у нас своя новая жизнь. Я сам делаю себе карьеру — без твоей помощи. Я, конечно, благодарен за всё, что ты сделал. Но теперь я другой. Алишер задумался. Медленно, очень медленно покрутил в пальцах вейп — холодный металл блеснул в тусклом свете. Поднёс к губам. Затянулся. Облако пара поплыло к потолку, смешиваясь с тенями. — Тебе разве никто не говорил, — выдохнул Морген, и голос его стал чуть ниже, чуть вязче, — что ты порой времени душный? Слава не ответил. — Я сам приехал. По собственной воле. С сюрпризом для друзей, — продолжил Морген. Выпустил ещё одну струйку пара, наблюдая, как она распадается в воздухе. — Думал, ты будешь рад этому. Будешь рад. В подсознании, в самой дальней и тёмной комнатке души, Слава был рад. Где-то глубоко, там, где ещё жил тот парень, который начинал карьеру с нуля, который верил, протянутую руку. Тот, кто ещё не научился бояться. Он был рад, что Морген вернулся. Что старый знакомый вспомнил о нём. Что не всё ещё превратилось в пепел. Но беспокойство — липкое, холодное, как утренний туман над болотом — нагнетало. Заполняло грудь, сжимало горло, шептало: не верь. не радуйся. ничего хорошего из этого не выйдет. Слава резко дёрнул плечом — будто стряхивал невидимую руку. — Ладно. Всё, — сказал он, и голос прозвучал твёрже, чем он сам ожидал. — Прости, но я и в правду заебался. И я уезжаю домой. Пока. Он не посмотрел на Моргена. Схватил вещи — сумка, ключи, телефон — и двинулся к выходу. Шаг. Второй. Не оборачиваясь. Спина горела — там, где должен был быть взгляд Алишера. Коридор был длинным и холодным. Запах бетона, пота, дешёвого дыма. Слава почти бежал — ботинки гулко стучали по полу, каждый шаг отдавался в позвоночнике. Чёрный выход. Улица. Ночной воздух — резкий, промозглый, он врезался в лёгкие, и это было почти больно. Но боль была приятной. Живой. Парковка пустовала. Только несколько машин, прижавшихся к бордюру, и фонарь, который мигал через раз — то включался, то выключался, превращая пространство в серию коротких, рваных кадров. Слава открыл дверь машины, бросил сумку на пассажирское сиденье. Завёл двигатель. Дрожь прошла по кузову — и по его телу. Он вырулил с парковки, не глядя в зеркала. Только когда город остался позади, а впереди замаячили знакомые улицы, он позволил себе выдохнуть. Надеясь. Что больше они с Моргеном не встретятся. Никогда. Но где-то в глубине, там, где затихает шум мотора и кончаются мысли, тонкий голос шепнул: Ты ведь сам знаешь. Такие люди не приходят просто так. И не исчезают, когда ты этого хочешь. В салоне стало тихо. Только шуршали шины по асфальту, и где-то на заднем сиденье показалось, что сквозь этот шорох пробивается чужой, спокойный смех. Но это, наверное, просто показалось. Да?