Гул воспоминаний

P. S Буду очень рада поддержки на мой тик ток @anti_scalms ______________________________________ И вот Слава снова один. В крошечном, затуманенном сознании, задыхаясь от нехватки дыхания, погибаешь снова и снова. Как пульс, который может упасть в любой момент. Каждая клетка твоей души погибает — как сбывшиеся и полные энтузиазма мечты, которые однажды просто перестали дышать. Словно ветер, который рвёт в разные стороны. Но куда он принесёт? Никто этого не знает. Может быть, сам ветер не знает. Глаза так и отдают жжением и раздражением. Яркий свет кажется болезненным — режущим, как скальпель. И только темнота помогает успокоиться. Но темнота всё так же поглощает. Как бомба замедленного действия. Как сдерживание своих эмоций, чувств, своего мнения обо всём на свете — вот настоящая кара. Лица в обществе всё так же нечитаемые. Картонные маски, нарисованные улыбки, стеклянные глаза. Лишь изредка можно заглянуть внутрь — и там всё так же пустота. Химические токсины, от которых хочется задохнуться. Но можно ли вообще таким верить? Людям, которые носят маски даже перед собой? Не уверен. Пожалуй, полагаться стоит лучше на себя? Или это пропасть в никуда? Когда ты остаёшься один на один с собственной головой — это свобода или самая изощрённая клетка, которую ты сам для себя построил? «Человек — это звук, который издаёт пустота, когда захлопывается дверь», — подумал Слава. И не вспомнил, кто это сказал. Может, сам придумал. Какая разница. Он лежал на кровати, смотрел в потолок и не знал ответа. Дождь за окном всё шёл. Вся эта ситуация лишь морально выматывала. Ну что вот скажут люди, увидя это? Какие последствия? Неизвестно. Пустота. Поток мыслей Славы прервал звонок телефона. Номер неизвестный. Он не взял трубку — просто смотрел, как вибрирует экран на тумбочке, разгоняя своими толчками пыль. Абонент не стал дозваниваться. Оставил сообщение. Слава открыл СМС. «Здравствуйте! Это компания „Медиа-Полюс“. В связи с последними быстро действующими новостями хотим пригласить вас на интервью вместе с Алишером. Съёмка состоится сегодня. Просим прийти по адресу ___ в 15:00. Вас будет ожидать ассистент и поможет сориентироваться». Слава прочитал сообщение дважды. Трижды. Внутри ничего не дрогнуло — только где-то глубоко, на самом дне, заворочалось что-то тяжёлое, как спящий зверь, которого потревожили. Он произнёс вслух одно слово. Тихо. С выдохом. — Блядь. Закатил глаза. Потому что прекрасно понимал, какой Алишер. Грубость. Развращённость. Расторопность, граничащая с бесстыдством. Красота — холодная, бездушная, как у статуи, которую вырезали изо льда. Вот каким он мог быть. Вот каким его знали. Слава вспомнил последнее интервью. Алишер тогда неудачно пошутил — и Славе буквально угрожали. Что его побреют. Что найдут. Что не спрятаться. Всё из-за того, что так сказал Алишер. Слава вообще не любил насмешек в адрес своей внешности — но молчал. Всегда молчал. Потому что слова — это оружие, а он устал воевать. «Война не делает людей храбрыми, — сказал кто-то из древних. — Она делает их мёртвыми внутри». Осознав, что бежать уж точно некуда, Слава начал собираться. Выбрался из постели, как из болота — медленно, с отвращением к каждому движению. Оделся. Посмотрел в зеркало. Не узнал себя. И вышел. Дверь хлопнула. _____________________________________ Здание выглядело солидно. Стереотипно-дорого. Панорамные окна, зеркальные стёкла, вывеска с названием, которое ничего не говорило Славе, но явно стоило миллионы. Какой-то крутой дизайнер наверняка брал этот проект — всё выглядело идеально. Стерильно. Мёртво. Как музей. Как мавзолей. Как место, где живые чувства не задерживаются дольше пяти минут. Слава зашёл внутрь. Холл встретил его холодным мрамором и кондиционированным воздухом — стерильным, без запаха, без жизни. Секретарь за стойкой улыбнулась — той самой улыбкой, которой учат на курсах «клиентоориентированность». Ровные зубы. Пустые глаза. Но вместо неё к Славе вышла другая. Миловидная девушка, молодая, с быстрым шагом и дежурной фразой: — Здравствуйте! Вас уже ждут. Проходите, пожалуйста, я провожу. Слава вежливо улыбнулся — той улыбкой, которая ничего не стоит и ничего не значит. Улыбкой-маской. Улыбкой-функцией. Пошёл за ней. Девушка отвела его в отдельную комнату, где уже ждали визажистки — девушки с безупречным макияжем и безучастными глазами. Опытные. Быстрые. Профессионалки. Время — деньги. Лишних движений не делали. — Снимайте всё лишнее, пожалуйста, — сказала одна из них, указывая на вешалку. Слава снял куртку, шапку, отдал свои оправы. Сел в кресло. Девушки начали работать — покрывали лицо тоном, прятали недочёты, убирали следы бессонницы. Профессионально. Бездушно. Как реставраторы, которые восстанавливают старую фреску — не потому что любят искусство, а потому что так сказал заказчик. Спустя несколько минут он был готов. В зеркало, конечно, лучше не смотреть. Там отражалась не его кожа — там была маска. Красивая. Гладкая. С таким же пустым взглядом, как у секретарши на входе. Вышел менеджер — мужчина в дорогом костюме, с голосом, отточенным до скрипа. — Всё готово. Алишер уже сидит и ждёт вас, — сказал он и указал на дверь в конце коридора. Слава вздохнул — глубоко, до боли в лёгких. Прошептал про себя: — Ладно. Последний рывок. Он вышел из гримёрки и зашёл в небольшую студию. Тёплый свет — искусственный, конечно, ничего тёплого в этом месте не было. Два кресла, стоящие рядом — слишком близко для врагов, слишком далеко для друзей. На одном уже сидел Моргенштерн. На стуле напротив — ведущий: мужчина лет сорока, с идеальной укладкой и стопкой вопросов на бумажке, которую он перебирал нервными пальцами. Слава вошёл в своей профессиональной вежливой улыбкой. Она сидела на лице так же естественно, как грим — и так же чуждо. — Здравствуйте, — сказал он ведущему. Кивнул. — Здравствуйте, проходите, присаживайтесь, — ответил тот с энтузиазмом, который не проходил дальше голосовых связок. Слава сел рядом с Алишером. Они оба косо посмотрели друг на друга. Без слов. Без улыбок. Просто взгляды — короткие, колючие, как осколки льда. И в этом взгляде читалось всё: — Тебя тоже сюда затащили силой? — А ты думал, я сам пришёл? — И что теперь? — Не знаю. Делай лицо. Слава быстро увёл взгляд. Надел очки на переносицу — небольшой заслон между ним и этим миром. Сел нога на ногу. Застыл. Приготовился. Ведущий спросил: — Вы как будете готовы — дайте знать. Воды мы поставили на столе. Морген посмотрел на Славу. Потом на ведущего. — Ты готов? — спросил он. Голос ровный. Спокойный. Как перед прыжком. Слава не повернул головы. Протяжно вздохнул — так, что воздух зашипел между зубов. — Да, — сказал он. И это «да» прозвучало как «пошли нахер, но выхода нет». Камера! Мотор! — Добрый день, дорогие друзья! — ведущий разлился соловьём, улыбаясь в объектив так широко, будто это платная услуга. — Сегодня в студии у нас особенные гости. Легенда русского рэпа, тот, о ком говорят «женщина года», сам себе продюсер и музыкант — Алишер Моргенштерн! Алишер усмехнулся. Коротко. Холодно. Помахал в камеру. — Всем привет, — сказал он. И добавил, не меняя тона: — Особенно уёбкам. Ведущий не моргнул — привык. Продолжил: — И, конечно же, настоящий продюсер, музыкант, битмейкер и просто давний друг — Slava Marlow, Эйкен Готлиб... Он запнулся на фамилии, но проговорил. Слава кивнул. Помахал в камеру — фирменный жест, который ничего не значил. — Всем привет! — сказал он. Улыбнулся. Уголки губ поднялись ровно на нужную высоту. Ни выше. Ни ниже. Профессионально. — Ну, — продолжил ведущий, — для чего я вас позвал, конечно же, новости кишат. Резкое возвращение Алишера — с чем я поздравляю. Новое творчество Славы — рад видеть тебя всё ещё на плаву. Горжусь. Оба кивнули. Благодарность — дежурная, пустая, как коробка из-под конфет. — Но всё же это не всё, — ведущий сложил руки на столе, подаваясь вперёд, в кадр. — В новости также просочились фотографии вас обоих вместе. Вот так резко — и снова вернулись. И ваше общение. Как это вообще произошло? Можете рассказать? Морген откинулся в кресле. Нога на ногу. Руки на подлокотниках. Иногда — лёгкая жестикуляция, иногда — игра с мимикой. Он умел это делать. Умел быть интересным, даже когда внутри пустота. — Да честно говоря, сам не знаю, — сказал он, пожав плечами. — Просто случайно встретились. И нас просто накрыло скоростью общения — столько всего накопилось. Вот и всё. Слава слушал. Кивал. Усмехнулся — прикрыл улыбку рукой, будто стесняясь, но на самом деле — скрывая. Однообразная, застывшая улыбка только для камеры. Будто противопоставление внутреннего и внешнего мира. Это не просто фон. Это самостоятельный образ. — Хорошо, замечательно, — ведущий заглянул в свои бумажки. — Вопрос от фанатов: стоит ли ожидать какие-то новые треки от вас обоих? Как дуэт? Морген повернул голову к Славе. Секундная пауза. Потом снова в камеру. — Я не могу говорить за Славу, — сказал он медленно, чеканя слова. — Поэтому скажу за себя. Я буду рад такому раскладу. Но время идёт быстро — как и наши судьбы. Поэтому, — он развёл руками, — время покажет. Теперь очередь была за Славой. Он выдержал паузу. Посмотрел в камеру — сквозь неё, куда-то в зрительный зал, которого не видел. В голове зазвучали чужие слова — старые, давно забытые. — Как мне раньше говорили, — начал он тихо, и голос окреп сам собой, — «человек сотворён для счастья, счастье — в нём самом». Поэтому, может быть, мы снова покажем, что такое счастье от прослушивания треков. Ведущий усмехнулся: — Ого! Значит, будем ждать от вас. Маякните потом! В течение всего интервью Алишер был удивлён. Не показывал этого, конечно, но внутри что-то ёкало. Тепло. Добродушие. То, как Слава легко приспосабливался к обстоятельствам, как умело обходил острые вопросы, как настраивал их под себя — мягко, почти незаметно, но железно. Он изменился, — подумал Морген. Или не изменился. Просто научился играть лучше меня. Спустя пару часов съёмок — бесконечных вопросов о прошлом, о новых псевдонимах, о творчестве, о том, что будет с Алишером, не посадят ли его, и не посадят ли за компанию Славу — они вышли на улицу. Оба вымотанные. С вещами. С пустыми глазами. Им хотелось одного. Покоя. И курить. _____________________________________ Улица встретила их холодом. Дождь уже кончился, но воздух остался сырым, тяжелым, липким. Питерский воздух — как чужая рука на горле. Слава достал вейп. Морген — свой. Они встали рядом у стены здания, под козырьком, где не капало. Закурили молча. — Ты хорошо держался, — сказал наконец Морген, не глядя на Славу. — Тебе показалось, — ответил тот, выдыхая пар. — Я просто делал лицо. — У тебя хорошо получается. Слава промычал что-то невнятное, затянулся глубже. — Ага. Только сейчас не заёбывай меня с комплиментами. А то я подумаю, что ты мне деньги должен. — Должен, — Морген усмехнулся, выпуская дым в сторону фонаря. — Ты мне должен. За потраченные нервы. — Сам виноват, — Слава повернул голову, посмотрел куда-то в сторону Невы. — Нечего было врываться. — А ты не рад? — Привык уже. — К чему? — К тишине. Она хотя бы не спрашивает, рад я или нет. Морген хмыкнул. Коротко. Колюче. — Умный стал. — Всегда был. Просто ты не слушал. — Слушал, — Алишер выдохнул облако, наблюдая, как оно распадается в сыром воздухе. — Просто не соглашался. Они замолчали. Смотрели на вечерний Питер. На фонари, зажигающиеся один за другим, как холодные звёзды. На прохожих, которые шли мимо, не узнавая — или делая вид, что не узнают. Слова закончились. Или не начинались. Каждый думал о своём. Или ни о чём. Между ними повисла тишина — не враг и не друг. Просто сосед, который заглянул на огонёк и не спешит уходить. _______________________________________ Однажды кто-то сказал, что люди не уходят из нашей жизни. Они просто занимают другое место. Становятся фоном. Тихим гулом воспоминаний, который не выключить, даже если очень хочется. Слава не знал, куда теперь поставит Алишера. Рядом? Напротив? За той самой чертой, за которой начинается своя территория, куда никого не пускают? Он знал только одно: прошлое не умирает. Оно сидит на диване в твоей голове, закинув ногу на ногу, и ждёт. А когда ты почти забыл о нём — открывает дверь и входит. Без стука. Морген уйдёт сегодня. Или завтра. Или останется на неделю, месяц, год. Какая разница? Важно другое: он пришёл. Без объяснений. Без гарантий. Просто встал рядом, закурил и сказал: «Ты хорошо держался». А Слава не спросил: «По ком скучал?» И Морген не сказал. Потому что иногда молчание говорит больше, чем любой ответ. А тиши на между людьми, которые когда-то были близкими, — это не пустота. Это комната, полная вещей, которые никто не решается открыть. И, возможно, это единственное, что остаётся, когда всё остальное уже сгорело.