Гул воспоминаний

Ветер усиливался. Люди прятались от него — кутались в воротники, прижимали сумки к груди, ускоряли шаг, будто можно убежать от того, что уже внутри. В небе птицы собирались в клин. Молчаливо, без единого крика — словно знали то, чего не знали люди. Они улетали куда-то далеко, туда, где нет этой сырости, этих фонарей, этой вечной питерской тоски. Шум и музыка были везде — из машин, из баров, из открытых окон. Но мир будто замер в этот момент. Замерло дыхание. И Алишер сказал: — Ладно, заебало всё. Поехали выбивать из тебя дурь. Слава закашлялся от очередной затяжки — дым попал не в то горло, защипало глаза, из носа потянуло едким паром. Он не понял контекста. Что Алишер имел в виду? Выбивать дурь — это куда? К психологу? В спортзал? В запой? С этим человеком можно было ожидать чего угодно — от гениальной идеи до полного безумия. Алишер усмехнулся. Смотрел в глаза Славе, не отводя взгляда. Чувствовал те самые — скромные, но приятно потаённые — их воспоминания. Те, что напоминали о прошлых годах. О времени, когда всё было проще. Или только казалось проще. — Еблан? — спросил он, чуть наклонив голову. И вдруг они оба рассмеялись. Стояли под козырьком, в сыром питерском воздухе, и хохотали от самых глупых фразочек, которые вылетали из их ртов. Ни одной умной мысли — просто звук. Просто что-то живое между ними, что не умерло, несмотря на годы, расстояния и всё, что пыталось его задушить. Алишер встал рядом со Славой, почти вплотную. Наклонился к уху — и сказал тихо, с хрипотцой: — Догоняй. Он ткнул Славу в плечо — не больно, скорее по-свойски — и рванул с места. Побежал к своей машине, сверкая подошвами кроссовок по мокрому асфальту. Даже не обернулся. Потому что знал: Слава побежит за ним. Просто знал. И всё. Иногда единственный способ не утонуть в себе — побежать за тем, кто бежит от себя. Слава дёрнулся. На секунду замер — а потом рванул следом. И вдруг — сам не заметил как — на его лице появилась улыбка. Не та, дежурная, профессиональная, от которой сводит скулы. А настоящая — кривая, неуклюжая, давно забытая. Проблемы испарились. Словно их и не было. Магия? Или просто показалось? Да ему уже было плевать. Лишь бы добежать до Алишера. __________________________________________ Алишер пробежал несколько кварталов. Сворачивал, петлял, перепрыгивал через лужи — как заяц, которого выпустили из клетки. Питер в этом районе был старым: облупившиеся фасады, кованые решётки, мокрый гранит. Город дышал сыростью и историей, как старая книга, которую переплёли заново, но страницы всё равно гниют. Машина стояла в глухом дворе-колодце, спрятанная от чужих глаз — синяя, низкая, хищная. McLaren 600LT. Та самая. Скоростная, яркая, как кусок неба, который упал на землю и решил остаться. Лакированная, злая — зверь, затаившийся перед прыжком. Алишер забежал за угол, прижался спиной к холодной стене и замер. Ждал. Сердце колотилось — не от бега, от чего-то другого. Слава вылетел из-за поворота — запыхавшийся, раскрасневшийся, с выбившейся прядью из-под шапки. И тут Алишер напал. Выскочил из укрытия, схватил Славу поперёк корпуса, прижал к себе и заорал в самое ухо: — ПОПАЛСЯ! Слава подпрыгнул — от неожиданности, от адреналина, от этого грубого, тёплого прикосновения. Он оказался в объятиях. В чужих, сильных, неожиданных. Пара секунд — и Алишер отпустил. Словно ничего не случилось. Словно так и надо. Ницше писал: «В каждом человеке есть зверь, которого нужно гладить или бояться». Но что, если этот зверь — твоё собственное прошлое? И оно просто хочет, чтобы его заметили? — Полезай, — похлопал по плечу Алишер. — Тебе понравится моя идея. Он достал ключи, нажал на разблокировку. Двери раскрылись с тихим шипением — как крылья. Алишер сел за руль — быстро, привычно, будто не вылезал оттуда никогда. Слава сел рядом, на переднее пассажирское. Пристегнулся. Хотя какой смысл — если Алишер за рулём, ремень не спасёт. Двигатель взревел — низко, басовито, с хрипотцой. Музыка врубилась одновременно: какой-то трек с тяжёлым битом, от которого закладывает уши. Рёв машины был слышен, наверное, на другой стороне города. Они вылетели на главную дорогу, и скорость набралась бешеная — дома, фонари, люди — всё смазалось в одну сплошную линию. — Для начала моего плана нам стоит заехать поесть, — сказал Алишер, не глядя на Славу. — Поэтому заедем в забегаловку. Слава упёрся локтем в подлокотник, прислонился к окну. Стекло вибрировало. За ним Петербург проплывал кусками: Исаакий, мелькнувший в разрыве домов; Мойка, чёрная, как нефть; Невский, унизанный огнями. Лица прохожих сливались в пятна. Город жил своей жизнью, не спрашивая разрешения. — Может, скажешь, куда ты после повезёшь? — спросил он. — Не-а, — Алишер усмехнулся. — Сам всё узнаешь, Слав. Он быстро потёр голову Славы — грубо, по-свойски, разворошив волосы. Почти нежно, если бы не сила. Слава дёрнулся, шлёпнул его по руке, но Алишер уже убрал ладонь и положил обе руки на руль. Спокойно. Уверенно. Сартр когда-то сказал: «Ад — это другие». Но что, если ад — это молчание между теми, кто когда-то мог говорить без слов? Они доехали до сети быстрого питания. Длинная очередь из машин, мигающие вывески, запах жареного мяса, который просачивался даже через закрытые окна. Алишер подкатил к стойке авто-принятия заказов, опустил стекло. Холодный воздух ворвался в салон, смешиваясь с запахом кожи и дешёвого освежителя. — Здравствуйте, два комба — и побольше, мы голодные как собаки, — сказал он в микрофон. Девушка на той стороне ответила что-то вежливое, но Алишер уже не слушал — смотрел на Славу, на его профиль, на линию скулы, на то, как он кусает губу, о чём-то думая. Расплатился, забрал пакет, отъехал на парковку. — На, тебе ещё силы понадобятся, — кинул пакет на колени Славе. — Потом не пизди, что ты голодный. Слава закатил глаза. Развернул пакет. Картошка фри, бургер, кола — база. Просто. Понятно. Без пафоса. Посмотрел на Алишера, который уже откусил половину бургера и жевал с такой скоростью, будто боялся, что еда исчезнет. — Спасибо, — сказал Слава почти шёпотом. И принялся за еду. Алишер наблюдал за ним краем глаза. Ухмылялся. Не потому что смешно — потому что приятно. Потому что в этом простом «спасибо» было больше искренности, чем во всех интервью за последние годы. Они доели молча. Город за окном тем временем менялся — элитные магазины сменялись старыми домами, те — мостами, те — снова элиткой. Питер не стеснялся своего контраста: здесь богатство соседствовало с разрухой, как душа человека, в которой уживаются надежда и безысходность. Алишер тронулся с места. Вёл неспешно, наслаждаясь движением. Фары выхватывали из темноты куски истории: доходные дома, парадные с лепниной, решётки с химерами. Город-фантом. Город-маска. Они приехали к небольшому зданию — неприметному, с тусклой вывеской и затемнёнными окнами. Алишер заглушил двигатель. Тишина ударила в уши — резкая, как нырок в холодную воду. — Пошли, — он махнул рукой. — Я чую, тебе понравится это место. — Надеюсь, — Слава вздохнул. И сам не поверил своим словам. Они поднялись на второй этаж по узкой лестнице. Стены были обиты чёрной тканью, ступени глухо стучали под ногами. Внутри пахло пылью, деревом и чем-то сладковатым — то ли благовониями, то ли страхом. Администратор — девушка с идеальной укладкой и пустыми глазами — встретила их дежурной улыбкой. — Здравствуйте, рада вас видеть. Какую комнату вы хотите забронировать? — Здравствуйте, — Алишер подался вперёд, облокотился на стойку. — Нам желательно с большими предметами. И чтобы много их было. Если имеется, конечно. — Да, — девушка кивнула, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на понимание. — Вы успели. Мы только новые приготовили. Слава смотрел на эту сцену, как на кино. Не успевал переваривать информацию. Какая ещё комната? Какие ещё предметы? — Ты куда меня, блядь, притащил? — произнёс он вслух. Алишер повернул голову. Посмотрел на него с лёгким превосходством. — Комната гнева, не слышал о таком? Слава усмехнулся. — Так вот что ты имел в виду. Господи... — Боже, Слава, — Алишер покосился на него, покачал головой. — Ну и мысли у тебя. Или ты только умеешь профессиональными фразами про музыку говорить? Он подтолкнул Славу в плечо — дружелюбно, почти ласково. Слава покосился в ответ. — Иди нахуй, а Администратор перебила их жестом — вежливым, но настойчивым. Провела по коридору, открыла тяжёлую дверь. Комната была просторной — бетонные стены, яркий свет, горы посуды, старая техника, мебель, которая ждала своей смерти. Выдала им защитные костюмы, маски, перчатки. — Будьте аккуратны по отношению друг к другу, — сказала она на прощание. — Чтобы ничего не попало. Удачи вам выдавить свою агрессию. Дверь закрылась. Щёлкнул замок. Они надели костюмы — неуклюже, молча. Маски скрыли лица, оставив только щели для глаз. В комнате стало тихо. Слышно было только дыхание — чужое и своё, смешивающееся в этом бетонном мешке. Слава взял кувалду. Рукоять была шершавой, тяжёлой. Он поднял её, примеряясь к весу. Посмотрел на Алишера — тот стоял напротив, с ломом в руке, и глаза его за маской горели каким-то хищным, голодным светом. — Ну что, ты готов? — спросил Слава. Голос в маске звучал глухо, как из-под воды. — Ещё спрашиваешь, — Алишер усмехнулся, хотя усмешки не было видно — она слышалась. — Погнали. _______________________________________ 1000 дней как в аду. Чтобы плавать в волне этой боли и каждый раз погибать на одном месте. Вот как себя ощущал Слава в момент гнева. Телевизор — первая жертва. Кувалда взметнулась вверх, описала дугу и обрушилась на экран. Стекло брызнуло осколками, рассыпалось по полу, как сотни крошечных зеркал, в которых отражалась его кривая, искажённая маска. — СУКА! — заорал он. — БЛЯДЬ! И снова удар. И снова. Экран превратился в дыру, пластик затрещал, провода заискрили. Слава не останавливался — перешёл на тарелки, которые стояли на стеллаже. Кидал их в стену — одну за другой, с хрустом, с треском, с каким-то животным наслаждением. Алишер стоял в стороне, прислонившись к стене. Смотрел. Мурашки бежали по коже крупными волнами, когда он наблюдал, насколько Слава был взбешён. Тот гром, который копился годами, сейчас вырывался наружу — без цензуры, без фильтров, без дежурных улыбок. «Душа, которую слишком долго держали на привязи, — мелькнуло в голове у Алишера, — когда её отпускают, кусает даже себя». — Сука... — уже тише прошептал Слава, опуская кувалду. Весь в поту, тяжело дыша. — Моя очередь, — сказал Алишер. Он вспомнил всё. Те ночи, когда не мог заснуть без дозы. Те дни, когда власти входили в его дом без стука — как к себе. Те годы, когда он был не человеком, а мишенью. Депрессия, которая душила медленно, как удавка, которую затягивают каждый день на пол-оборота. Он поднял кувалду — и обрушил её на стол. Дерево треснуло с первого удара. Со второго — разлетелось в щепки. Алишер бил снова и снова, и каждый удар был словом, которое он не сказал. Каждая щепка — обидой, которую проглотил. Каждый треск — криком, который запрещал себе годами. Они ломали комнату вместе. Помогали друг другу — подтаскивали новую технику, поддерживали шкаф, пока били по нему с двух сторон. Иногда останавливались, смотрели друг на друга — и снова начинали. В какой-то момент Слава увидел себя со стороны. Два человека в масках крушат всё вокруг. Похоже на ритуал. Похоже на изгнание демонов. Только демоны — их собственные. _________________________________________ Спустя время они стояли посреди руин. Потные, тяжело дышащие, живые. Костюмы в пыли, перчатки порваны, под масками — мокрые лица и сбитое дыхание. Слава первым снял маску. Схватил ртом воздух — жадно, как утопающий. Каждое дыхание давалось с трудом, но оно было. Он был здесь. Он чувствовал. Алишер тоже снял маску. Медленно, как в замедленной съёмке. Пот стекал по вискам, волосы слиплись, глаза блестели. Яркая лампа светила прямо в ебало — он не отворачивался, щурился, но смотрел. Прямо на Славу. — Итак... — выдохнул он. — Легче? — Определённо, — Слава усмехнулся. Не дежурно, а по-настоящему. — Выглядишь как с обложки журнала. — Чем мама наградила, — Алишер улыбнулся, криво, но тепло. — Спасибо бате. Он подошёл к Славе вплотную. Взял его за плечо — не сжал, просто положил руку. Посмотрел в глаза. — Знаешь, — сказал он тихо, почти шёпотом, — иногда, чтобы не сдохнуть, нужно просто разбить что-нибудь всмятку. Желательно — вместе. Слава не ответил. Но рука Алишера не убирал. Вокруг — бетонные стены, горы осколков, разбитые экраны, сломанные стулья. И тишина. Та самая тишина, которая больше не мешала. Потому что теперь в ней было не одиночество — а двое. Фрейд как-то сказал, что невыраженные эмоции никогда не умирают. Они просто закапывают себя заживо и вылезают потом в самом неподходящем месте. Сегодня они вылезли. И были разбиты. Буквально. Может быть, это и есть терапия. Не лежать на кушетке и не говорить о чувствах, а взять кувалду и превратить свой ад в груду щебня. А потом стоять рядом с тем, кто понимает, почему ты это сделал. И молчать. Потому что слова больше не нужны. __________________________________________ В комнате гнева остались только они и разрушенный мир, который они создали своими руками. И в этом разрушении было что-то странно-живительное. Как будто, ломая вещи, они чинили себя. Как будто, разбивая экраны, они наконец-то увидели друг друга настоящими. Без масок. Без декораций. Директор студии постучал в дверь, напоминая, что время вышло. Они не ответили. Ещё минуту. Им нужно было просто постоять рядом. В тишине. В пыли. В чём-то, что невозможно назвать, но невозможно и отрицать...