Все-таки чашки стоит убирать

      Комнату Кацуки заливал пульсирующий свет двух огромных мониторов. Один, слева, транслировал цветную вакханалию Mobile Legends — там на миде творился полный пиздец. Второй экран, боковой, отражал искаженные веб-камерами рожи «(не)друзей», застывшие в гримасах разной степени отчаяния. Но свою он чаще всего не включал, как сегодня.       — Твою мать! — рык Бакуго был таким низким и утробным, что, казалось, завибрировали стекла в окнах.       Звук удара кулаками по столу вышел смазанным, двойным: сначала глухой шлепок кожи о пластик, потом звон подпрыгнувшей жестянки Red Bull и жалобный скрип самой столешницы. Кацуки навис над клавиатурой, словно хищник над добычей, желваки ходили ходуном, обтягивая острые скулы.       — Какого хрена, Пинки?! — наушники едва не слетели с головы от резкого поворота. — Ты вообще где, когда нам мид сносят, блять?!       Он шумно выдохнул и бросил тяжелый, испепеляющий взгляд правее — туда, где на боковом мониторе в окне Discord’а транслировалась картинка с камеры Киришимы. Эйджиро, на которого был направлен этот взгляд в реальности сидел где-то в своей комнате и самозабвенно хрустел чипсами.       Он сосредоточенно тыкал по клавиатуре с видом человека, решающего судьбу вселенной, но на экране Кацуки его персонаж бестолково топтался в кустах. Жирный, соленый хруст раздражал даже сквозь пластик наушников.       — А-а-а Ками, я убью тебя! — взвыл вдруг Эйджиро.       Его герой на карте нелепо дернулся и опал на землю серым пиксельным пятном. В окне видеосвязи Киришима, не вынимая чипсину изо рта, трагично откинулся на спинку стула, прижав ладонь ко лбу, словно главная героиня немого кино, узревшая гибель возлюбленного.       Слева на экране заливисто рассыпался смех Мины. Она сидела в своих дурацких наушниках с розовыми кошачьими ушками-ободком, которые постоянно поправляла тонкими пальцами, отчего ее образ на экране напоминал подергивающуюся аниме-аватарку. Услышав ругательства Эйджиро, она откровенно заржала прямо в микрофон, отчего индикатор ее аватарки загорелся ярким зеленым.       Кацуки перевел взгляд на окно Серо. Тот, словно почувствовав это даже сквозь километры, оторвался от экрана, поймал камеру и принялся корчить рожи: скрестил глаза и выпятил нижнюю челюсть, изображая нечто среднее между уродливым троллем и человеком, которого сейчас стошнит.       — Придурок, ты когда начнешь играть?! — рявкнул Бакуго, тыкая пальцем в экран, где виднелась физиономия друга. — Мы из-за тебя катку щас просрем!       Он вновь уткнулся в монитор. Агрессия выплескивалась через пластик мыши — колесико прокручивалось с таким оглушительным треском, будто Кацуки пытался провернуть его насквозь.       — Мы только из-за тебя и проигрываем, — голос Серо в ответ прозвучал нарочито спокойно, почти философски. Но это была обманчивая тишина перед бурей. — Ты лесник, а помощи от тебя никакой... Да какого хрена?!       Спокойствие лопнуло, как мыльный пузырь, на последних словах Сера заорал, потому что его экран окрасился в серый.       — Кири, ты же был рядом!       — Ой! — только и выдал Эйджиро, чей персонаж тут же суетливо забегал, добивая врага на линии Серо и помогая забрать бафф для Кацуки, будто заглаживая вину.       Это был их традиционный вечер пятницы. Сначала они, как обычно, бесцельно бродили по квадратным просторам Minecraft, строя очередную бессмысленную, но величественную башню. А потом, как и всегда, решили «разогреться» в Mobile Legends.       Первые две катки они с треском проебали. Третья шла к такому же финалу. Воздух в комнате Кацуки был спертым, пропитанным концентрацией и едва сдерживаемой яростью.       Дверь в его комнату открылась бесшумно, лишь легкое движение воздуха коснулось голой лодыжки. В проеме возник сонный Шото. Он был похож на призрака или на очень дорогую, помятую куклу: тер кулаком глаза, левый был чуть краснее правого — явно спал на боку. Босые ноги неслышно ступили по ковролину.       Кацуки ничего не слышал. Гарнитура плотно обхватывала уши, изолируя его от реального мира, оставляя лишь шум игры и мат друзей.       Чтобы не нарваться на взрывную реакцию (испуганный Бакуго был еще опаснее злого), Шото не стал трогать его за плечо. Вместо этого он мягко, почти невесомо, опустил широкую ладонь на спину блондина — прямо между лопаток, где ткань черной футболки натянулась от напряжения.       Кацуки вздрогнул. Не от испуга, а от       контраста температур: его собственная спина горела огнем, а рука Шото всегда была чуть прохладнее. Он резко обернулся, стаскивая наушники на шею.       Тодороки выглядел... плюшево. Это было первое, что пришло в голову Бакуго. Его, Кацуки, старая выцветшая футболка с логотипом давно забытой рок-группы висела на Шото мешком, доходя почти до колен. Двухцветные волосы — идеально разделенные на красный и белый — сейчас торчали в разные стороны, словно пух одуванчика. Сонный взгляд разноцветных глаз был расфокусирован.       Бакуго, не поворачиваясь к мониторам, нашарил рукой микрофон на гибкой ножке и легонько стукнул по нему ладонью. Зеленый огонек индикатора погас.       — Разбудил? — голос Кацуки неожиданно сел, став ниже и тише, утратив игровую визгливость.       Он потянулся руками к тонкой, обтянутой его же футболкой талии Шото, пальцы сами собой нашли прохладные участки кожи, куда ткань задралась во сне. Он притянул парня к себе.       Шото отрицательно мотнул головой, потершись щекой о воздух где-то в районе плеча Бакуго, и без лишних церемоний плюхнулся к нему на колени, завозившись, пытаясь устроиться поудобнее. Острый локоть уперся Кацуки в живот, колено Шото стукнулось о край стола.       Кацуки вернул руки на клавиатуру, вернул звук в микрофоне (щелчок тумблера прозвучал как разрезание тишины ножом) и снова натянул наушники. Но почти сразу же сдвинул один «ух» назад, оголяя правое ухо. Ему нужно было слышать игру. Но больше ему хотелось слышать шепот Шото.       Тодороки не мог усидеть на месте. Он постоянно ерзал, поправляя задравшуюся футболку, пытаясь поджать ноги, чтобы не мешать локтю Кацуки, делая резкие движения всем телом. Каждое его движение отдавалось вибрацией в ногах Бакуго. В момент, когда вражеский лесник вышел из кустов прямо перед носом, терпение Кацуки лопнуло с оглушительным треском.       Он не глядя, наотмашь, хлопнул широкой ладонью по обтянутой тканью ляжке Шото. Звук получился звонким, как выстрел. Двухцветный замер. Он насупился, смешно выпятил нижнюю губу и, глядя прямо в сосредоточенный профиль Кацуки, с плохо скрываемой иронией выдавил из себя:       — Ай.       Их взгляды пересеклись в отражении черного, выключенного третьего монитора. В глазах Шото не было боли, лишь притворная обида и крохотная искра вызова. Кацуки почувствовал укол вины. Ругань на друзей — одно дело, но поднимать руку на это сонное недоразумение...       Он опустил взгляд на клавиатуру, делая вид, что кнопки требует его полного внимания, а сам осторожно, кончиками мозолистых пальцев, погладил то самое место, куда секунду назад пришелся удар. Жест был почти невесомым, извиняющимся. Шото тут же смягчился. Уголок его губ, который был виден в отражении, дрогнул в улыбке.       Голос младшего Тодороки, хоть и был произнесен шепотом, имел свойство просачиваться в самые неожиданные места. Наушники Киришимы с их суперчувствительным китайским микрофоном уловили этот звук.       — Тодо-бро! — грянуло в наушниках Кацуки так, что он поморщился. — Привет! Как дела?       Кацуки усмехнулся, глядя на довольную рожу Киришимы на боковом экране:       — Он тебя не слышит, придурок. Наушники на мне.       На заднем плане заржал Каминари, а Эйджиро начал что-то громко щебетать о несправедливости.       Шото, услышав отголоски приветствий из динамиков, которые теперь висели на шее Кацуки, перехватил инициативу. С довольной, почти кошачьей улыбкой, он аккуратно стянул громоздкую гарнитуру с головы блондина.       Наушники слегка зацепились за растрепанные волосы, заставив Кацуки зашипеть. Шото ловко надел их на себя, и теперь он выглядел еще более нелепо: огромная футболка и массивные игровые «уши», которые сползали ему на острые скулы. Он наклонился к микрофону, почти касаясь его губами:       — Привет, Кири! — голос его звучал сонно и с легкой хрипотцой. — Привет, Серо, Мина и Ками!       Хор голосов в наушниках грянул так, что Шото даже зажмурился. Мина тут же завела шарманку о том, как они играли на протяжении нескольких часов, Денки ржал, а Киришима громогласно объявил, что вечер удался. Пока Шото, слегка покраснев, отнекивался от каверзных вопросов Мины («Господи, нет, Мина! Прекрати, это смущает...»), Кацуки вернулся к игре.       Он играл в соло, как черт. Пальцы летали по WASD с бешеной скоростью. Он почти вытащил эту сраную катку, когда его команда, предсказуемо, сдохла в последней драке. Экран окрасился багровым словом DEFEAT.       Катка была благополучно проёбана.       Бакуго откинулся на спинку игрового кресла. Правая рука, только что судорожно сжимавшая мышь, расслабленно упала и обвила стройную талию Шото, прижимая того ближе.       Он прислушался. В наушниках Шото раздавались сдавленные смешки и вопросы друзей. А потом он услышал, как смущенно и быстро зашептал Шото, пытаясь уйти от допроса с пристрастием от Мины. Кацуки скосил взгляд на лицо парня. Щеки Шото, особенно левая, красная половина, горели свекольным румянцем, который было видно даже в темноте комнаты.       Эта краска сказала Кацуки больше, чем любые оправдания Тодороки. Внутри Бакуго проснулась игривая, жестокая собственническая жилка. Ему вдруг нестерпимо захотелось прекратить этот балаган.       Не выдержав, он резко выбросил руку вперед, ударив основанием ладони по сенсорной кнопке микрофона на корпусе гарнитуры. Раздался характерный щелчок. Микрофон отключился.       — Поиграйте пока без меня, — бросил он зачем-то в пустоту.       С этими словами он резко стянул тяжелые наушники с головы Тодороки, отчего волосы парня окончательно встали дыбом, и бросил их на стол поверх клавиатуры.       Шото удивленно приподнял брови, вытягиваясь в струнку на его коленях. Взгляд разноцветных глаз был красноречивее слов: «Что не так? Мы ведь просто общались.»       Кацуки ничего не ответил. Он лишь перевел взгляд с гаснущего экрана, где мигала надпись «Поражение», на плюшевого парня в своей футболке. В комнате стало очень тихо. Слышно было лишь, как в наушниках, брошенных на стол, крошечными голосами бубнят друзья: «...Эй! Кацуки! Тодороки! Вы куда пропали? Алё!..»       А потом динамики затихли — Серо, видимо, понял намек и выключил микрофон у себя, оставив их вдвоем.       Тишина после выключенного микрофона повисла в комнате плотной, осязаемой пеленой. Вентиляторы в системном блоке гудели монотонно, убаюкивающе, а свет от монитора теперь казался не агрессивным, а приглушенным, словно лампа. Шото сидел на коленях Кацуки, удивленно хлопая разноцветными глазами, и ожидал ответа на свой немой вопрос: «Что не так?»       Кацуки ничего не ответил. Он медленно опустил тяжелую ладонь на ляжку Шото. Пальцы легли на мягкую ткань его же, Бакуго, старой футболки, прощупывая под ней напряженное, еще сонное бедро. А затем он сжал.       Сильно. Безжалостно. Так, что мышцы под кожей протестующе дрогнули.       Из приоткрытого рта Шото вырвался удивленный вздох — короткий, резкий, похожий на «ах». Он инстинктивно дернулся, его ладонь метнулась вниз, пытаясь отцепить пальцы Кацуки от своей ноги.       — Кацу... — начал было он, но осекся.       Бакуго нахмурился. Не зло, нет. В складке между его светлых бровей читалась какая-то сосредоточенная решимость. Он не позволил сдвинуть свою руку ни на миллиметр. Вместо этого, он резко, одним текучим движением, подхватил Шото под колени.       Тодороки ахнул снова, уже громче, когда мир на секунду пошатнулся. Кацуки уместил его на себе по-новому, разводя стройные бедра парня в стороны так, что ноги Шото оказались по обе стороны от его, Кацуки, собственных бедер. Теперь они сидели лицом к лицу, грудь к груди, в позе, не оставляющей пространства для бегства.       Шото, пытаясь сохранить равновесие и понять правила внезапной игры, закинул тонкие руки на широкие плечи блондина. Пальцы его машинально сжали ткань черной футболки. Голова, с копной взлохмаченных двухцветных волос, склонилась набок. В глазах его читалось настороженное любопытство, смешанное с легкой, но уже знакомой тревогой. Он знал этот взгляд Кацуки.       Бакуго шумно выдохнул, обдавая лицо Шото горячим дыханием с примесью выпитого час назад энергетика.       — Я вспомнил, — его голос прозвучал низко, вибрируя в груди, которую чувствовал Шото. — Что хотел тебя наказать за вчерашнее.       Шото нахмурился, его брови сошлись на переносице. Мозг, еще не до конца проснувшийся, лихорадочно перебирал файлы памяти. Что? А что было вчера?       — Вообще-то, вчера... — начал он, выпрямляя спину и пытаясь придать голосу уверенности.       Он не успел договорить.       Звук был оглушительный. Резкий, хлесткий, как выстрел из хлопушки в закрытом помещении.       Шлëп.       Шото вздрогнул всем телом. Его бедра рефлекторно дернулись вверх, пытаясь приподняться над коленями Кацуки, но сильные руки блондина, лежащие на его талии, стальными скобами удержали его на месте.       Ягодицы вспыхнули. Не просто заболели, а словно к ним приложили раскаленную сковороду. Жар моментально растекся по коже, запульсировал, отдаваясь тупой болью где-то в низу живота.       Он ударил его. Кацуки шлепнул его по заднице. И довольно сильно.       В ту же секунду на Шото обрушилась не только физическая боль. Она была лишь ключом, отпирающим дверь в темный подвал прошлого. Шлепки. Это было табу. Красная линия, нарисованная кровью из старых ран. Отношения, которые он, Шото, похоронил год назад, были пропитаны не любовью, а абьюзом.       Там его тело не спрашивали. Его просто брали. Долго, больно, сильно. Тот, прошлый, любил шлепать его. Не в шутку, не в наказание — а просто так, наслаждаясь тем, как Шото вздрагивает и сжимается от унижения и боли. Тодороки ненавидел это. Боялся. Не понимал, как такое извращение может считаться лаской.       Он сбежал оттуда. А потом встретил Кацуки. И узнал, что такое — быть любимым по-настоящему.       Но табу осталось. Шлепки вызывали у него животный страх, отключали мозг, заставляли тело каменеть в ожидании продолжения экзекуции. Пока Кацуки не придумал... систему.       Это началось случайно. Шото в очередной раз тупил, не понимая элементарных вещей, или в сотый раз оставлял грязную кружку в неположенном месте. И тогда Бакуго, взбешенный, но сдерживающий свою обычную вулканическую ярость, шлепнул его. Не для того, чтобы сделать больно. А чтобы «включить мозги». И это сработало. Мгновенная вспышка боли выбивала из головы Шото вату, заставляла его собраться и вспомнить.       И самое главное — в этом не было ни капли неуважения или насилия ради насилия. Это была их собственная, извращенная, но работающая система «кнута». Сладкого пряника не было. Только боль, которая вела к осознанию. И Шото принимал это. Потому что знал: Кацуки никогда не перейдет черту.       — За что? — голос Шото дрогнул, когда первая волна жжения немного утихла.       Кацуки хмыкнул, глядя ему прямо в глаза. Взгляд был твердым, но не жестоким. Скорее, как у учителя, застукавшего ученика за списыванием.       — Я сегодня нашел дохуя фантиков под диваном. Тебе лень дойти до мусорки?       Шото замер. Фантики. От шоколадных конфет, которые он тайком ел ночью, читая мангу на телефоне. Его взгляд тут же упал на грудь Кацуки, на выцветший принт его футболки. Пальцы Шото начали нервно теребить край ткани. Краска стыда прилила к его щекам, заливая румянцем даже кончики ушей. Он совсем забыл о них. Засунул под диван и... забыл.       Второй шлепок прилетел раньше, чем он успел выдавить из себя извинение.       На этот раз удар был расчетливее, тяжелее. Кацуки вложил в него силу. Ягодицы обожгло так, что кожу начало покалывать тысячами мелких иголок. Шото вскинул голову, зажмурившись, и тут же завел обе руки назад, ладонями прикрывая пострадавшее место. Жест был детским, беспомощным, но инстинктивным.       — Больно, — выдохнул он, глядя на Кацуки исподлобья.       Блондин кивнул. Принял к сведению.       — Ты оставил кружку на подоконнике, в моей мастерской. Она простояла там неделю. Я нашел ее, когда молоко на дне уже в камень превратилось.       — Я... я забыл... — прошептал Шото, чувствуя, как к горлу подкатывает ком.       Кацуки не стал слушать оправданий. Он перехватил запястья Шото, отводя его защищающие руки в стороны и крепко сжимая их, лишая возможности прикрыться. Шото дернулся, но хватка была железной.       Третий удар.       Шото не сдержал вскрик. Короткий, сдавленный звук, похожий на скулеж щенка.       — Ты спалил кастрюлю, — голос Кацуки звучал ровно, но в нем слышались металлические нотки. — И спрятал ее в дальний шкаф за банками с соленьями. Я нашел ее сегодня. Она вся черная изнутри, Шото.       На глазах Тодороки выступили слезы. Они стояли в уголках глаз, делая разноцветные радужки неестественно яркими, стеклянными. Ягодицы горели адским пламенем. Казалось, кожа сейчас лопнет.       Он попытался сдвинуться с колен Кацуки, хоть немного ослабить давление на ноющие мышцы. Ему не нравилось это чувство. Он ненавидел, когда Кацуки злился. И ненавидел, когда тот наказывал его именно так.       Блондин снова завел руку для удара.       Шото дернулся так сильно, что чуть не упал с его колен.       — Больно! Не бей... — в его голосе послышались панические нотки.       — По-другому ты не понимаешь, — отрезал Кацуки. — Я убираю твои кружки уже шестой раз за две недели. И каждый раз нахожу их в новом, самом неожиданном месте. Ты как будто специально их прячешь.       И он ударил снова.       Четвертый шлепок был самым сильным. Кацуки не сдерживался. Он вложил в этот удар всю свою накопившуюся за неделю усталость от бытовой безалаберности Шото. Звук вышел такой, будто лопнул воздушный шарик — глухой, но резкий.       Шото не выдержал. Слезы, стоявшие в глазах, покатились по щекам, оставляя мокрые дорожки на раскрасневшейся коже. Он громко всхлипнул. А затем зарыдал уже в голос, плечи его затряслись.       Бакуго разжал пальцы, отпуская его запястья. Шото мгновенно, словно защищаясь от нового удара, завел руки назад и прикрыл ладонями горящие огнем ягодицы. Жест был жалким, отчаянным.       — Я не буду больше! — выкрикнул он сквозь слезы.       — Я знаю, — спокойно ответил Кацуки.       И это «я знаю» прозвучало как помилование. Казнь окончена.       Блондин подался вперед и, обхватив Шото руками, крепко прижал его к своей груди. Тодороки тут же уткнулся носом в изгиб его шеи, вдыхая родной запах пота и геля для душа. Его мокрые ресницы щекотали кожу Кацуки. Горячие слезы капали за воротник.       — Прекрати реветь, — проворчал Бакуго, но в его голосе уже не было ни капли злости. — Не так уж и больно. Ты как девчонка.       Шото всхлипнул особенно громко и, оторвавшись от его шеи, слабо ударил Кацуки кулаком в плечо.       — Нет! Больно! — выкрикнул он, и слезы потекли с новой силой.       Кацуго тихо, утробно рассмеялся. Этот смех теплой вибрацией прошел сквозь тело Шото. Руки блондина скользнули вниз, к месту экзекуции. Он аккуратно сжал ладонями ноющие ягодицы. Кожа под пальцами была просто огненной. Горячая, пульсирующая. Затем Кацуки приподнял края своей огромной футболки на Шото и аккуратно, почти нежно, спустил вниз его боксеры, освобождая обзор.       Картина была впечатляющая. Ягодицы пылали ровным алым цветом. Местами проступали более темные пятна — завтра здесь точно расцветут синяки.       Блондин склонил голову и, в знак извинения, прижался губами к открытому плечу Шото. Поцелуй был легким, сухим.       Шото дернул плечом и отвернул голову в другую сторону. Он дулся. Реально дулся, как ребенок. Губы его были надуты, на ресницах дрожали слезы. Всем своим видом он показывал: «Не прощу. Так легко ты не отделаешься».       Кацуки ухмыльнулся.       — Да ладно? — протянул он с плохо скрываемой иронией. — И как же мне заслужить прощение?       Шото медленно, словно нехотя, повернул к нему голову. В его заплаканных разноцветных глазах больше не было обиды. Там, в самой глубине зрачков, уже плясали совсем другие черти. Он немного свел ноги вместе, сжимая бедра Кацуки, и медленно, нарочито влажно, облизал пересохшие от слез губы.       — Ты знаешь, — голос его прозвучал хрипло, но требовательно.       Кацуки закатил глаза к потолку, изображая вселенскую усталость.       — Попрошайка, — констатировал он. — Ты же специально дуешься.       Шото в ответ лишь надул губы еще сильнее и уставился на него в ожидании. Его взгляд был красноречивее любых слов.       — Господи, — вздохнул Бакуго, сдаваясь. — Отлиз так отлиз.       Его рука метнулась к монитору. Он быстро свернул игру и кликнул по иконке Discord.       — Эй, народ. Я вернусь позже. Или не вернусь, — бросил он в микрофон, не дожидаясь ответа. И тут же скинул звонок.       Монитор погас, погружая комнату в полумрак уличного фонаря за окном. Кацуки подхватил Шото под горячие, ноющие бедра и резко встал с кресла. Тодороки, как коала, обвил его ногами и руками, прижимаясь всем телом. Тяжелые шаги простучали по ковролину в сторону кровати.       Спина Шото мягко коснулась прохладного хлопка простыней их огромной кровати. Одеяло, сбитое в ком еще с утра, валялось где-то в ногах, а подушка, пахнущая шампунем Кацуки, оказалась ровно под головой. Тодороки поднял руки вверх — жест был приглашением.       Запястья его, тонкие, с проступающей голубизной вен, безвольно легли на подушку, пальцы слегка подрагивали. Он смотрел на нависшего над ним Кацуки снизу вверх, и в его разноцветных глазах, все еще влажных от недавних слез, читалось столько абсолютного, безоговорочного доверия, что у блондина на мгновение перехватило дыхание.       Кацуки уперся коленями в матрас по обе стороны от бедер Шото и наклонился ниже. Он не спрашивал разрешения. Он просто накрыл его губы своими.       Поцелуй вышел глубоким, почти агрессивным. Не было той нежной прелюдии, которой учат в романтических фильмах. Бакуго целовал так же, как играл в игры — напористо, стремясь к полной и безоговорочной победе.       Его язык скользнул в приоткрытый рот Шото, прошелся по нёбу, заставляя Тодороки судорожно вдохнуть носом. А потом спустился ниже, обводя кончиком языка ровный ряд зубов, словно изучая, клеймя эту территорию своей.       Руки Шото мгновенно ожили. Они       взметнулись вверх и крепко обвили крепкую, покрытую испариной шею Кацуки. Тонкие пальцы зарылись в светлые, колючие волосы на затылке, притягивая блондина еще ближе, так, что между их грудными клетками не осталось и миллиметра воздуха.       Одновременно с этим стройные ноги Шото поднялись и обвили талию Кацуки, скрещиваясь лодыжками где-то у него на пояснице. Он прижимался к нему всем телом, как утопающий к спасательному кругу.       Шото задыхался. Не от нехватки воздуха — Кацуки давал ему крошечные паузы, чтобы глотнуть кислорода. Он задыхался от напора. От осознания, насколько сильно его любят. Каждый раз, когда их взгляды встречались — даже сейчас, в полумраке спальни, где единственным источником света был уличный фонарь за неплотно задернутыми шторами — Шото видел это.       Глаза Кацуки смотрели на него не с похотью. Вернее, не только с похотью. В них плескалось что-то гораздо более опасное и пьянящее. Обожание. Он смотрел на Шото так, будто тот был самой редкой драгоценностью в его коллекции. Самой ценной добычей, которую он никому не отдаст.       Кацуки резко оторвался от пухлых, уже начавших припухать губ Шото. Тонкая ниточка слюны на секунду соединила их рты, прежде чем порваться. Взгляд блондина потемнел. Он ухватился за подол своей же футболки, которая все еще мешком висела на Шото, и одним резким, нетерпеливым движением дернул ее вверх.       Тодороки приподнял руки, помогая. Футболка с тихим шорохом скользнула по его волосам, окончательно растрепав их, и отправилась куда-то в угол комнаты. Теперь Шото лежал перед ним почти обнаженный, лишь в простых черных боксерах.       Свет уличного фонаря рисовал на его бледной коже причудливые полосы от жалюзи, делая его похожим на зебру или на персонажа нуарного фильма. Грудь его часто вздымалась, а соски уже затвердели от прохлады и возбуждения.       Кацуки двинулся вниз. Маршрут был ему хорошо знаком, но каждый раз он проходил его с трепетом исследователя.       Сначала шея. Он прижался губами к бьющейся жилке, втянул кожу, оставляя влажный след. Шото выдохнул, подставляясь, запрокидывая голову назад. Ключицы. Острые, выступающие, невероятно хрупкие на вид.       Кацуки провел по ним кончиком языка, собирая солоноватый вкус кожи. Плечи. Место, куда он недавно поцеловал его в знак извинения. Теперь он целовал его снова, но уже не извиняясь, а требуя.       А потом он добрался до груди.       Кацуки не был нежным. Он прикусил сосок, зажав его между зубов, и тут же прошелся по чувствительному ореолу широким, горячим языком, зализывая место укуса.       — Ах!.. — высокий, почти жалобный стон вырвался из горла Шото. Его спина выгнулась дугой, прижимаясь грудью к лицу Кацуки еще сильнее.       Блондин повторил маневр со вторым соском. Укус. Облизывание. Шото стонал уже громче, не сдерживаясь. Слишком хорошо. Его разум плавился, мысли путались, оставались только ощущения — острые, яркие, как вспышки молний. Он терялся в них, в этом наказании, которое плавно перетекло в награду.       Дойдя ртом до кромки боксеров, туда, где темная ткань контрастировала с молочной кожей живота, Кацуки остановился. Он выпрямился и уселся на пятки, разводя бедра Шото своими коленями в стороны. Ему нужно было посмотреть.       Картина перед ним была достойна отдельной галереи. Шото лежал безумно красный, разнеженный, раскинувшись на смятых простынях. Его обычно бледные щеки пылали румянцем, распространившимся даже на грудь.       Губы, искусанные и опухшие от жестких поцелуев, блестели в полумраке. А взгляд... Взгляд разноцветных глаз был затуманен пеленой желания, зрачки расширены настолько, что почти поглотили радужку. Он смотрел на Кацуки с немой мольбой.       Бакуго ухмыльнулся — той самой ухмылкой, от которой у Шото всегда сладко ныло под ложечкой. Он зацепил пальцами резинку боксеров и медленно потянул их вниз. Ткань скользнула по бедрам, освобождая из плена налитый кровью, покрасневший член. Головка влажно блестела от выступившей смазки.       Шото тяжело, шумно выдохнул, когда прохладный воздух комнаты коснулся разгоряченной плоти. Он послушно, даже с какой-то жадной поспешностью, раздвинул ноги шире, сгибая их в коленях и подтягивая к груди. Жест был откровенным, лишенным всякого стеснения.       Кацуки провел рукой по члену Шото. Всего один раз. Вверх-вниз. Ладонь была горячей и чуть шершавой. Тодороки дернулся, как от удара током.       — Кацу... н-не делай так, — прошептал он, хватая ртом воздух. Его рука метнулась вниз, останавливая запястье блондина. — Мне нужен... нужен твой язык.       Бакуго приподнял бровь, изображая удивление, хотя в глубине души он уже знал ответ. Знал, что именно так Шото и попросит.       — Ох, как пожелает принцесса, — хмыкнул он, убирая руку.       Он опустился ниже, устраиваясь животом на кровати. Его лицо оказалось ровно напротив того места, куда стремились все его помыслы. Перед глазами предстало сжимающееся от нетерпения колечко мышц — розовое, аккуратное, сводящее с ума одним своим видом. Кацуки поднял взгляд, ловя затуманенный взор Шото.       И провел языком. Широко, влажно, от промежности до самого копчика.       Шото выгнуло дугой. Его тело среагировало мгновенно и бурно, как натянутая струна, которую резко отпустили. Из горла вырвался не стон даже — скулеж.       Бакуго улыбнулся, уткнувшись носом в горячую, дрожащую плоть, и продолжил свои махинации. Его язык работал виртуозно. Он кружил вокруг сжатого отверстия, дразня, разогревая.       То входил внутрь, жесткий и требовательный, проникая так глубоко, как только мог. То сменял гнев на милость и нежно облизывал по кругу. Иногда он добавлял легкие укусы, прихватывая зубами нежную кожу вокруг, и тогда Шото вскрикивал, дергая бедрами.       Шото бился в конвульсиях. Его тело больше ему не подчинялось. Левая рука судорожно сжимала блондинистые волосы Кацуки — он не притягивал, просто держался, как за единственный якорь в этом море безумия. Он обожал этот чертов язык. Этот грубый, горячий, не знающий усталости язык. Сейчас ему было слишком хорошо. За гранью «хорошо». За гранью терпимого.       Правая рука Шото сжимала в кулаке простынь, скручивая ее в жгут. Он крутил головой по подушке из стороны в сторону, разметав двухцветные волосы. Из его приоткрытого рта вырывались звуки, которые были музыкой для ушей Бакуго. Влажные, хриплые стоны, перемежающиеся всхлипами.       — Кац... я почти... — голос Шото сорвался на предупреждающий шепот.       Блондину не нужно было повторять дважды. Он усилил напор. Его язык заработал интенсивнее, глубже, быстрее. Он просунул руки под бедра Шото и рывком прижал его ягодицы к своему лицу еще плотнее, лишая Тодороки даже призрачной возможности отстраниться.       Мир для Шото взорвался белой вспышкой. С громким, протяжным стоном он кончил, даже не прикасаясь к себе. Теплая, вязкая жидкость брызнула ему на собственный живот и грудь. Тело слегка затрясло в сладких судорогах, мышцы то сжимались, то расслаблялись. Оргазм накрыл его с головой, вымывая из сознания остатки мыслей и оставляя лишь звенящую пустоту.       Кацуки оторвался от сжимающейся в спазмах дырочки. Он выпрямился, стоя на коленях, и тыльной стороной ладони вытер рот, блестящий от слюны и чужого запаха. Взгляд его, хищный и довольный, скользнул по обмякшему телу Шото.       Пока Тодороки все еще приходил в себя, тяжело дыша и глядя в потолок невидящим взглядом, Бакуго действовал быстро. Он стянул с себя мешающие домашние брюки, которые уже стали неприлично тесными в паху. Затем полетела на пол и футболка, и боксеры. Теперь он был полностью обнажен, возбужденный, готовый продолжать.       Рука метнулась к прикроватной тумбочке. Ящик выдвинулся с тихим скрипом, и пальцы нащупали прохладный пластик бутыли со смазкой. Кацуки щедро вылил прозрачную, вязкую жидкость на пальцы правой руки и, даже не предупреждая, не давая Шото времени морально подготовиться, протолкнул в него один палец.       Шото снова задрожал. Его тело, только что прошедшее через оргазм, было гиперчувствительным. Каждое прикосновение ощущалось в десять раз острее.       — Стоп, погоди... — его голос был слабым, умоляющим. — Кацу... слишком. Я слишком чувствительный. Пожалуйста...       Он попытался подтянуться вверх, опираясь на локти и двигая бедрами, чтобы хоть немного уйти от этой настойчивой, проникающей руки. Но куда там. Кацуки был неумолим. Его палец двигался внутри, разминая, растягивая податливые стенки, пока не освободил место для второго.       Второй палец вошел туже. Кацуки двигал ими, скрещивая, разводя, пока подушечки не нащупали то самое место — небольшой бугорок внутри. Он надавил.       — Бля-ах-ть! — громкий, сорванный стон вырвался из груди Шото. По его щекам снова покатились слезы, но это были слезы наслаждения. Он зажмурился, кусая губы.       — Много... слишком много... — шептал он, но его бедра уже сами начали двигаться навстречу пальцам Кацуки, насаживаясь глубже, требуя большего.       Кацуки довольно ухмыльнулся, глядя на то, как его «принцесса» плачет от удовольствия и просит остановиться, хотя тело молит о продолжении. Он добавил третий палец, растягивая Шото для себя. Тот лишь всхлипнул громче, запрокидывая голову и прогибаясь в пояснице. Наказание было окончено.       Начиналось прощение.       Закончив с растяжкой, Кацуки вынул пальцы. Всего на несколько секунд. Мокрая, растянутое колечко мышц Шото сжалось в пустоте, и Тодороки издал тихий, жалобный вздох облегчения. Эти секунды были подарком. Маленькой передышкой посреди шторма. Его грудь тяжело вздымалась, пытаясь вобрать в легкие побольше прохладного воздуха комнаты, а по вискам стекали капельки пота.       Блондин не терял времени зря. Он выдавил на ладонь еще немного прохладной смазки и провел ею по своему налитому кровью, пульсирующему члену. От прикосновения собственных пальцев по телу пробежала дрожь нетерпения. Он пристроился между широко разведенных бедер Шото, упираясь коленями в матрас.       И начал дразнить. Головка члена скользила по сжавшемуся колечку мышц, по влажной промежности, то надавливая, обещая скорое вторжение, то отстраняясь, заставляя Шото тихо скулить от разочарования. Кацуки упивался этой властью. Видом того, как его принцесса извивается на простынях, пытаясь бедрами насадиться на ускользающую плоть.       Он поставил руки по обе стороны от головы Шото, нависая над ним скалой. Бицепсы напряглись, прорисовываясь под бледной кожей. В полумраке комнаты его фигура казалась высеченной из мрамора — широкие плечи, узкая талия, хищный изгиб спины. Он наклонился и снова накрыл губы Шото своими.       Этот поцелуй был глубоким, как океанская впадина. Язык Кацуки проник внутрь, заполняя собой все пространство, не оставляя места для воздуха. Он целовал так, будто хотел выпить саму душу Шото, забрать ее себе и никогда не отдавать. У Тодороки глаза закатились от переизбытка чувств.       Слезы, выступившие от недавнего оргазма, смешались с новыми, вызванными уже не болью, а чистым, концентрированным наслаждением, граничащим с безумием. Он снова закинул руки на широкие, мускулистые плечи Кацуки и вцепился в них, сжимая пальцы до побелевших костяшек.       А потом Кацуки сделал это.       Без предупреждения. Без медленного, дюйм за дюймом, проникновения. Один глубокий, резкий, яростный толчок до самого основания.       Мир Шото взорвался фейерверком искр. Перед глазами заплясали белые пятна, а из горла вырвался сдавленный, почти беззвучный крик. Его тело пронзило молнией — боль и наслаждение сплелись в один тугой, неразрывный узел. Член Кацуки заполнил его так полно, так плотно, что на мгновение Шото показалось, будто он чувствует его где-то в горле.       Отросшие ногти на пальцах гетерохрома инстинктивно прошлись по широкой спине блондина, впиваясь в разгоряченную кожу и оставляя на ней длинные, красные борозды. Царапины тут же набухли, проступили яркими полосами, но Кацуки даже не поморщился. Эта боль была для него лишь приправой к основному блюду.       Он оторвался от губ Шото, наконец давая тому возможность вдохнуть. Тодороки судорожно, жадно хватал ртом воздух. Его губы были влажными, припухшими, искусанными. Он задыхался. От напора. От ощущения заполненности. От любви, которая душила его сильнее любых объятий.       Кацуки начал двигаться. Резко. Грубо. Каждый толчок был мощным, выверенным, нацеленным ровно в то самое место внутри, которое заставляло Шото выгибаться дугой и срывать голос в крик. Простата сжималась под натиском головки, посылая по телу волны электрических разрядов.       Шото выгибало. Его спина отрывалась от мокрых от пота простыней, грудная клетка вздымалась, а голова запрокидывалась назад, открывая длинную, беззащитную шею. Слезы градом катились по его раскрасневшимся щекам, капая на подушку, оставляя на ней темные влажные пятна. Член Кацуки заполнял его так, как надо. Растягивал больше, глубже, заставляя внутренние мышцы судорожно сжиматься вокруг инородного, но такого желанного вторжения.       Ногти Шото продолжали раздирать спину блондина, оставляя все новые и новые отметины. Он не контролировал себя. Его тело жило своей жизнью, подчиняясь только ритму, заданному Кацуки.       — Принцесса, полегче, — выдохнул Бакуго сквозь сжатые зубы, но в его голосе не было злости. Скорее, довольное, сытое рычание.       Он двигался, каждый раз стараясь увеличить темп. Бедра работали как поршни, вбиваясь в податливое тело Шото снова и снова. Влажные, хлюпающие звуки разносились по спальне, смешиваясь со сбитым дыханием и стонами.       Кацуки смотрел на Шото сверху вниз — на то, как тот бьется в наслаждении, как его разноцветные глаза закатываются, как искусанные губы беззвучно шепчут его имя. Это зрелище было лучшим афродизиаком.       — Я больше не могу... — выдохнул Шото, и его тело снова содрогнулось в оргазме.       Он кончил второй раз за эту ночь. Уже практически всухую. Мышцы живота свело судорогой, а из горла вырвался хриплый, надсадный стон. Сперма, которой почти не осталось, лишь слабо брызнула на его собственный живот, смешиваясь с потом.       Но Кацуки не остановился. Он продолжил двигаться. Ему оставалось совсем чуть-чуть до собственной разрядки. Край был уже близко, он чувствовал его каждой клеточкой тела.       — Кац! Господи... Х-хватит... — шептал Шото пересохшими губами.       Его глаза прикрылись от усталости. Руки, только что царапавшие спину Кацуки, ослабли и безвольно упали на подушку. Он больше не мог бороться, не мог даже отвечать на движения. Он просто лежал, принимая все, что давал ему блондин.       Кацуки сделал еще несколько резких, глубоких толчков и с глухим, утробным стоном кончил. Горячая пульсация разлилась глубоко внутри Шото, заполняя его до краев. Блондин уткнулся лбом в плечо своего парня, тяжело дыша. Его тело наконец расслабилось, мышцы, натянутые как струны, обмякли.       — Все, принцесса, — прошептал он, целуя соленую от пота кожу плеча Шото. — Выдыхай.       Он осторожно вышел из парня. Шото тихо всхлипнул от этого движения, чувствуя, как опустошается его тело. Кацуки рухнул рядом с ним на кровать, тяжело дыша, и тут же притянул дрожащего, обессиленного Шото к себе. Обнял крепко, зарываясь носом в его мокрые двухцветные волосы.       Шото все еще дрожал. Мелкая, противная дрожь била его тело, словно он замерз. В уголках прикрытых глаз все еще стояли слезы, а ресницы слиплись мокрыми стрелками.       — Я убью тебя, похотливое животное, — прошептал он, но голос его звучал скорее устало и ласково, чем зло.       Он развернулся лицом к Кацуки и закинул на него руку и ногу, прижимаясь всем телом, ища тепла и защиты. И тут же почувствовал это. Теплая, вязкая сперма, которой Кацуки наполнил его, стала толчками выходить наружу, скатываясь по внутренней стороне бедра. Мокрое, липкое ощущение заставило его поморщиться.       — Мои ноги дрожат, — пожаловался он, уткнувшись носом в грудь Кацуки. — Нам нужно в душ.       Блондин кивнул. Он перевел дыхание еще на минуту, наслаждаясь теплом Шото в своих руках, а затем решительно поднялся с кровати. Простыни были безнадежно испорчены — мокрые, скомканные, с подозрительными пятнами. Ничего, после душа он их сменит.       Он наклонился и бережно, как самую хрупкую драгоценность, поднял Шото на руки. Тодороки обвил его шею руками и прижался щекой к плечу, полностью доверяя и позволяя нести себя. Ноги его безвольно болтались в воздухе.       Кацуки понес его в ванную. По дороге, глядя в пол, чтобы не споткнуться о разбросанную одежду, он негромко, будничным тоном заметил:       — Постарайся в следующий раз убирать чашки сразу.       Шото закатил глаза, хотя блондин этого и не видел. Но на губах его промелькнула слабая, усталая улыбка. Он кивнул, потершись носом о плечо Кацуки.       В ванной зажегся теплый, желтый свет. Зашумела вода, наполняя комнату паром. Впереди их ждал долгий, ленивый душ, где Кацуки будет бережно смывать со своего Шото остатки их бурной ночи, а Тодороки будет стоять, привалившись спиной к его груди, и думать о том, что, наверное, чашки все-таки стоит убирать. Хотя бы через раз.