Perte.

Сумерки медлительно вползали на промокшие мостовые, и в воздухе ещё томился влажный, остывающий запах только что отшумевшего дождя — смесь озона, мокрого камня и прибитой пыли. Кейнс шагал без особой цели, безымянно обходя лужи, в которых дрожало серое небо. Внезапно он замер напротив захолустного здания, чей фасад давно уже превратился в руину. Замер так резко, будто наткнулся на невидимую преграду. Взор его заскользил по выщербленным стенам, выискивая, высматривая чье-то лицо среди теней пустых оконных провалов. Хохотнув себе под нос, юноша двинулся дальше, машинально запустив руки в карманы пальто. Пальцы нащупали в бархатистой темноте карманов замшу перчаток. Он вытянул их наружу, одну за другой, и принялся натягивать на бледные кисти. Левая легла ровно, плотно обхватив здоровую плоть, но на правой руке мизинец внутри беспомощно обмяк, провалился в пустоту, там, где должна была быть последняя фаланга, зиял лишь аккуратный, давно заживший обрубок. Перчатка на этом месте сморщилась, обозначая изъян, будто сама ткань вздыхала над утраченным. Парень уловил отсвет двух стёкол, направленных на него. С крыши соседнего, давно заброшенного здания за ним следили. Бинокль. Старая оптика, наверное, с желтоватым просветлением линз, поймала последний луч умирающего дня и метнула кроткую искру. Этот зайчик скользнул по его плечу, замер на секунду, затем переместился к лицу. Он лишь едва заметно вскинул два пальца к виску и отсалютовал в лёгком приветствии. Всё это являло собой ответ той стороне, откуда велось наблюдение. Жест получился насмешливым, даже снисходительным. В нём читалось: «Я знаю, что ты здесь». Он понятия не имел, кто там, на ржавой крыше, припав к окулярам, следит за каждым его движением..Впрочем, врал он себе. Знакомый силуэт, знакомая манера держать бинокль, чуть наклоняя голову влево, как будто прицеливаешься не глазом, а всем телом. Здравствуй, Энджи. Знание того, что он под прицелом чужого внимания, наполнило его поступь странной, пружинистой лёгкостью. Бинокль продолжал сопровождать его. Наконец он остановился перед низкой постройкой с облупившимися воротами. В воздух вокруг примешивался тошнотворный дух старой резины и ещё чего-то терпкого. Корочка ржавчины на петлях, масляные разводы на бетонном пороге. Да, это было то самое логово, тесное чрево, куда люди загоняют не столько машины, сколько чужую волю. Он знал, что наблюдатель на крыше сейчас, вероятно, крутит барашек фокусировки, стараясь удержать его в перекрестье. Усмехнувшись, Тамзи достал ключ и провернул его в проржавевшем замке. Тот щёлкнул, как кость, сворачиваемая с сустава. Ворота поползли вверх, скрежеща. Тамзи шагнул внутрь, в запах масла, сырости и ещё чего-то живого, тёплого, источающего страх. И там, на холодном бетонном полу, скорченный, с руками, стянутыми за спиной верёвкой, и с грязной повязкой на глазах, лежал человек. Он вздрогнул, услышав лязг ворот, и издал приглушённый кляпом звук. Не то стон, не то мычание. Беспомощный, слепой, полностью во власти того, кто только что вошёл. На секунду он обернулся назад, туда, где неотрывно в него впивался чужой взгляд, и довольным голосом прошептал, так, словно эти слова достигнут «зрителя». – Наслаждайся. Казалось, человек на той стороне действительно мог вздрогнуть, но настойчиво продолжал наблюдать. Кейнс шагнул к связанному, и тень гаража накрыла его силует. Фигура стала просто сгустком тьмы, лишь чуть более плотным, чем окружающая чернота. Жуткое зрелище, когда человек перестаёт быть человеком и превращается в часть мрака, который, в свою очередь, обретает поступь и намерение. Наклонившись, Тамзи неспешно, почти небрежно, нашарил конец синей верёвки, что туго оплетала чужие запястья, и потянул. Человек под ним съёжился ещё сильнее, подбирая колени к животу, вдавливая затылок в плечи, будто надеялся стать незаметным комком, который не тронут. – Ну-ну..тише, больно не будет, – убаюкивающим и мелодичным голосом молвил мужчина. Однако обещание прозвучало слишком сладко и фальшиво. Заложник отчаянно промычал сквозь кляп, и затрепыхался, забился, как пойманная птица, бессмысленно и яростно. Его тело выгнулось, ноги заскребли по бетону, силясь оттолкнуться и отползти. Тамзи на секунду замер, наблюдая эту агонию с холодным любопытством. Потом, не меняя выражения лица, ударил — коротко, без замаха, и тут же добавил пинком в живот. Удар пришёлся в мягкое место, раздался глухим утробным звуком. Заложник всхлипнул и обмяк, перестав сопротивляться. Юноша отпустил конец верёвки, выпрямился, закатив глаза к почерневшему потолку. В этом читалось усталое превосходство, смешанное с брезгливостью. Затем, тяжело ступая, облокотился о сырую стену гаража, выглянул наружу, в сгустившиеся сумерки. Где-то издали, всё так же поблёскивали стёкла бинокля. Тамзи проговорил, почти с удивлением, обращаясь к тому съежившемуся комку: — Ха... Гадость. Говорить не будем? Что же... И замолчал, оставив вопрос висеть без ответа, вместе с запахом крови и машинного масла. – Раз так..– голос его звучал теперь негромко, почти задушевно, будто беседа велась в уютной гостиной, а не в сыром гараже. Кейнс задумчиво опустил голову, и длинные волосы цвета слоновой кости — редкого, дорогого оттенка, что хранят старые клавиши или забытые статуэтки — рассыпались по плечам тяжёлыми, лоснящимися прядями. Сквозь эту бледную гриву проступали тонкие пряди темно-синего, почти чернильного тона. Они вились меж светлых, словно трещины на льду или глубокие воды, что видны сквозь поверхностную белизну. Эти пряди были подобны океану в безлунную ночь — тёмному, бездонному, таящему в себе неведомые холодные течения. Он сомкнул руки на груди почти церемониально, скрестив пальцы поверх локтей. В этом жесте не было защиты, скорее усталая решимость человека, который всё уже для себя решил и лишь договаривает последние формальности. — Выходной у меня только один, — продолжил Кейнс, чуть склонив голову набок, отчего одна из синих прядей скользнула по щеке, как морская волна, набежавшая на песок. — А ты так расстраиваешь... Последние слова повисли в спёртом воздухе, сладковатые, как патока, и такие же липкие. Заложник, скованный страхом, издал невнятный, влажный звук, быть может, очередную попытку мольбы. Размышления длились недолго. Кейнс разомкнул руки, оттолкнулся плечом от стены и вновь двинулся к связанному мужчине. Неторопливо, даже грациозно, словно танцор, выходящий в центр сцены. Подошвы лакированных туфель мягко ступали по бетону, не издавая почти ни звука. Остановившись вплотную, Тамзи не спеша приподнял ногу, и затем, с тихим, но неумолимым напором, опустил каблук прямо в область живота, туда, где под кожей и мышцами прятались жизненно важные органы. Он вдавливал, перенося вес тела на эту узкую, твёрдую точку, и под подошвой что-то хрустнуло, податливо и страшно. Заложник выгнулся дугой, издав звук, что был перерублен пополам, болью. Кейнс замер на мгновение, не убирая ноги, словно ему в тягость эта тяжёлая обязанность. — Ну вот, — выдохнул он почти ласково. — А ты говорил... Он присел на корточки перед скорченным телом, небрежно запустил пальцы в грязные, слипшиеся волосы заложника и рывком стянул кляп. Грубую, пропитанную слюной и кровью тряпку. Та вышла с влажным, чавкающим звуком, обнажив искусанные в кровь губы и рот, пересохший до белого налёта. Человек под ним судорожно и жадно глотнул воздух. — Тш-ш-ш, — Кейнс приложил палец к своим губам. В его руке, откуда ни возьмись, появилась ложка. Обычная столовая ложка из дешёвой нержавейки, с зазубринами на черенке. Он повертел её перед лицом заложника, поймал блик откуда-то со стороны улицы, и в моменте расплылся в улыбке. — Знаешь, чем это лучше ножа? — спросил он задушевно. — Нож режет. А ложкой... ложкой приходится соскабливать. Он опустился на колено, одной рукой зажал дрожащий череп, другой приставил край ложки к виску жертвы. К тонкой, голубоватой коже, где билась жилка. И нажал. Не резко, а с той же томной медлительностью, с какой едят суп. Кожа не резалась, она отслаивалась, мокро, с противным, чавкающим звуком. Заложник забился, но Кейнс в свою очередь держал крепче любого хвата. — Секундочку, — попросил он вежливо. — Я почти закончил с этим участком. Он выскреб ложкой ложбинку за ухом, туда, где нервные окончания выходят почти наружу, и провернул инструмент, как штопор. Тело под ним выгнулось дугой, рот раскрылся в беззвучном крике, голосовые связки сдались первыми. Кейнс вытащил ложку, с интересом оглядел её содержимое, розовое, нитевидное, и аккуратно вытер о рубашку заложника. — Ну вот, — констатировал он. — А теперь, пожалуй, хватит. Не меняя выражения лица, он поднёс указательный палец правой руки к лицу жертвы. Той самой руки, где перчатка бессильно сморщивалась на месте отсутствующей фаланги. Холод пальцев пробивался сквозь ткань перчатки. Кейнс наблюдал за жертвой две секунды. Этого оказалось достаточно. Он резким, отработанным движением перехватил голову заложника. Он знал, что Энджин сейчас видит каждое движение. Каждое напряжение мышц на его шее. Каждый блеск глаз перед ударом. Кейнс специально не торопился, давая рассмотреть себя во всех деталях. Смотри. Запоминай. Хочешь меня — получишь. Ладонь под подбородок, локоть на темя, пальцы в мокрых волосах для упора. Голова оказалась зажатой, как в тисках. Одно короткое усилие, сухое, точное, без лишнего надрыва. Треск был громкий, отчётливый, похожий на то, как переламывают сухую, прогретую солнцем ветку. Хруст шейных позвонков прокатился по гаражу, как выстрел, и тотчас же беззвучный крик оборвался. Ломая шею заложнику, Кейнс вдруг поймал себя на мысли, что представляет на его месте другого. Того, кто глядит из тени. Те же блондинистые выцветшие волосы, лишь чуть длиннее. Те же губы, только те — кусали его в плечо прошлой ночью. Удар вышел злее, чем планировалось. Кейнс выдохнул сквозь зубы: «Проклятье». На секунду ему почудился запах. Он пришёл откуда-то изнутри, из тех глубин памяти, куда он сам себе запрещал заглядывать без крайней нужды. Дешёвый табак, тот самый, чей дым сворачивается в горле горьким комом и не выветривается из лёгких по несколько дней. Пот, въевшийся в кожу, который остаётся на подушке после бессонной ночи, когда спишь в обнимку не от нежности, а от того, что сил уже нет оттолкнуть. И ещё что-то горькое, терпкое, как полынь на зубах. Трава, что растёт на пустырях и кладбищах, — её срывают, растирают между пальцев и нюхают, чтобы вспомнить, что боль бывает разной. Энджи. Тамзи не произнёс это имя вслух, оно само вспыхнуло где-то в затылке, шипящее, подобное угольку, упавшему на сырую землю. Этот запах въелся не в одежду, а в саму плоть. Тело обмякло окончательно, безжизненно, сразу потеряв всякое сходство с человеком. Это была уже просто биомасса. Тёплые кости, ещё хранящие инерцию недавней жизни, мясо, которое больше не дёргалось. Даже страх, этот последний, цепкий жилец живого тела, испарился, оставив после себя лишь отвратительную, тошнотворную пустоту. И только из тех мест, куда до этого вгрызалась ложка, – из рваных, кровавых язв на виске, где тупой край инструмента содрал кожу до белесой глубины, и из мокрой, зияющей ложбинки за ухом, где нервные окончания ещё секунду назад бились в агонии, — оттуда продолжала не спеша, лениво сочиться на бетон тёмная, густая кровь. Она выползала тягучими, неохотными толчками, расползаясь по шершавой поверхности маслянистой, зеркально поблёскивающей лужей. В этой луже, как в мутном чёрном зеркале, отражался почерневший потолок гаража, и изредка краешек лакированной туфли Кейнса, когда тот переступал с ноги на ногу. Тамзи выпрямился, вытер пальцы о штанину убитого, поправил перчатку на правой руке, и кивнул собственным мыслям. А затем, не глядя, послал воздушный поцелуй в сторону бинокля. Медленный, почти целомудренный. И улыбнулся краем губ: «Это тебе, милый». — Ничего толкового я не услышал, — произнёс он вслух, и голос его был наполнен непривычной для подобного момента, скукой. — Столько времени впустую.. Он бросил последний презрительный взгляд на тело и скрюченные пальцы, на застывший в предсмертном крике рот. Там, за воротами, ждали сумерки, сырой воздух и такой настойчивый любитель представлений. Он резко обернулся. Движение было стремительным, почти звериным, разворот корпуса на пятке, плечо рвануло назад, голова метнулась вслед за телом. Длинные волосы взметнулись в воздухе тяжёлой, лоснящейся волной, и в этом стремительном полёте темно-синие пряди, на мгновение сверкнули влажным, глубоким блеском, а затем медленно, нехотя опустились обратно на плечи, закрывая лицо, как занавес перед вторым актом. Из-под этого занавеса на наблюдателя, застывшего где-то там, на ржавой крыше, смотрели глаза Кейнса. Они улыбались. Губы оставались сжатыми в тонкую, брезгливую линию. Улыбались именно глаза, холодные, светлые, с едва заметной искрой безумия где-то в глубине зрачка. В них читалось всё: и насмешка, и вызов, и то особенное, хищное удовольствие, которое получаешь, когда знаешь, что за тобой наблюдают, и позволяешь этому случиться. Даже больше — провоцируешь. Играешь с невидимым зрителем в кошки-мышки, где ты сам давно уже не мышь. Кейнс чуть склонил голову набок, отчего одна из прядей скользнула по щеке, и прошептал в сгустившиеся сумерки, обращаясь туда, к стеклянному глазу бинокля. — Что же мне с тобой делать? Поиграть ещё немного... или дождаться твоего визита? Голос его звучал мягко, почти вкрадчиво, но в этой мягкости сквозило такое ледяное, спокойное обещание боли, что даже воздух вокруг, казалось, стал тяжелее. Он замер на мгновение, давая невидимому зрителю время осознать услышанное, или догадываться о произнесенном, читая по губах, от отсутствия иных вариантов. Вскоре он улыбнулся уже по-настоящему, одними уголками губ. — Ох, — выдохнул Кейнс, опуская взгляд на свои лакированные туфли, на капли крови, засохшие на носках, — ну и задачка мне выпала в этот раз. Кейнс сделал шаг. Но не прочь от гаража, не в сырую, манящую пустоту улицы, которая вела прочь. Нет. Он шагнул навстречу, туда, где за чахлыми, мокрыми тополями темнел зубчатый силуэт заброшенной крыши. Ещё шаг. Бетон под лакированной подошвой хрустнул мелким гравием. Тишина стояла такая плотная, что каждый звук — собственное дыхание, шелест пальто, скрип перчатки на правой руке — казался неприлично громким, почти непристойным. Второй шаг. Третий. Кейнс не оборачивался. Он знал, что его фигура, с развевающимися на слабом ветру волосами — сейчас отлично видна в жёлтые стёкла бинокля. Он даже чуть замедлил движение, давая рассмотреть себя. Каждую складку пальто. Каждый блеск лакированного носка. Тамзи знал: сейчас тяжёлый, голодный взгляд Энджина давит на затылок, прожигает пальто, добирается до позвонков. И это давление было приятнее любого прикосновения. На полпути через пустырь бинокль дрогнул. Это было едва заметное движение — лёгкое смещение двух стёкол, поймавших отражение какой-то далёкой лампы. Кейнс уловил его краем глаза и усмехнулся. Что это значило? Наблюдатель попятился –испуганный, ошарашенный, не готовый к тому, что жертва сама идёт на охотника? Или, наоборот, подался вперёд — зачарованный, притянутый, как мотылёк к пламени? Кейнс не знал. И это незнание щекотало нервы, разгоняло кровь быстрее, чем любая погоня. Он остановился на середине пустыря — там, где асфальт переходил в вытоптанную, мокрую траву, а трава в россыпь битого кирпича и ржавого железа. Задрав голову, так что длинные пряди скользнули по спине, открывая шею — тонкую, бледную, с едва заметным биением пульса на виске, покрытую рубцами от шрамов. Тамзи заложил руки за спину и крикнул в чернеющее, низкое небо, нависшее над крышей, где затаился зритель: — Ну? Идёшь вниз, или мне подняться к тебе? Голос его оставался ровным, вкрадчивым, с той же убаюкивающей нотой, с какой Кейнс обещал заложнику: «Больно не будет». Но сейчас это обещание звучало иначе. В нём сквозила не угроза, а вызов. И что-то ещё, почти личное, то, что не предназначалось для чужих ушей. Тишина. Она длилась секунду. Две. Три. Кейнс не шевелился. Только ветер играл с синими прядями, бросая их на лицо и тут же сдувая. Где-то в дали брехнула собака. Где-то ближе упала капля с карниза. И в этой тишине, нарушая её, как разбитое стекло, — тихий, едва слышный смех. Он пришёл оттуда, сверху. С крыши. Сначала Кейнсу показалось, что ему почудилось — так тихо, так призрачно, почти нереально. Но смех вновь повторился. Короткий и сдавленный, будто наблюдатель прижимал ладонь ко рту, но не мог сдержаться. В этом смехе не было страха. Не было насмешки, лишь предвкушение. Кейнс медленно улыбнулся, под нижним уголком губы сверкнул металлический блеск от лабрета. Глаза его, что ранее улыбались, в миг стали серьёзными, почти тёмными. — Значит, смотришь, — прошептал он себе под нос, уже не для наблюдателя, а для самого себя. — Ну, смотри. Я никуда не ухожу. Он остался стоять на пустыре, задрав голову к небу, под которым на ржавой крыше кое-кто такой знакомый, опасный и желанный давился смехом, не в силах оторваться от бинокля. Смех оборвался так же внезапно, как и начался. Тишина снова упала на пустырь — тяжёлая, ватная, предгрозовая. Кейнс не шевелился. Только ветер играл с синими прядями, бросая их на лицо. А затем он услышал шаги. Металлическая лестница, ведущая к крыше, жалобно скрипнула — раз, второй. Кто-то спускался. Не торопясь, скорее демонстративно медленно. Каждый шаг звучал отдельно: лязг ржавой ступеньки, глухой удар подошвы о бетон, снова лязг. Кейнс не оборачивался. Он стоял спиной к зданию, и только когда шаги затихли где-то совсем рядом — за его правым плечом, — он позволил себе чуть склонить голову. — Долго же ты, — сказал он в пустоту. Голос его звучал ровно. — Замёрз уже ждать. Ответа не последовало. Только дыхание — чужое, горячее, с примесью горьковатого запаха табака — коснулось его шеи. Кейнс медленно повернулся к собеседнику. Энджин стоял в трёх шагах, без бинокля. Глаза светлые, выцветшие, как старая ткань, — смотрели на Кейнса в упор. На костяшках пальцев виднелись свежие ссадины. Кейнс посмотрел на губы Энджина, на этот вызов, на эту странную, болезненную красоту человека, который только что смотрел, как он убивает, и не мог оторваться. Энджин шагнул вперёд. Расстояние между ними сократилось до одного выдоха. Он поднял руку — грязную, дрожащую — и коснулся пальцами подбородка Тамзи, приподнимая его лицо к свету единственного фонаря. — У тебя кровь на щеке, — сказал Энджин. — Не моя. — Я знаю. Он провёл большим пальцем по скуле Кейнса, стирая чужую кровь, а затем — медленно, почти целомудренно — поднёс палец к собственным губам и лизнул. Кейнс сдавленно выдохнул, сквозь зубы. — Ты больной, — сказал он. – Конечно. А теперь, — сказал он, останавливаясь вплотную, — ты хочешь, чтобы я перестал смотреть? Или чтобы я присоединился? Тамзи не ответил. Он смотрел на руки Энджина — грязные, с обкусанными ногтями, с чужой кровью под ногтями. И на свой собственный мизинец в перчатке, где под замшей скрывался обрубок. — Присоединяйся, — сказал он. — Но на моих условиях. Энджин усмехнулся, достал из кармана куртки нож. Кривой, с потёртой деревянной рукояткой, и такой лёгкий. — У тебя есть оружие? — спросил он. Кейнс покачал головой. — Мне не нужно. — Так что за условия? Кейнс шагнул вперёд, выхватив нож из руки Энджина и полоснул себя по левому предплечью. Глубоко, так, что сразу брызнуло. Энджин дёрнулся, но не остановил. — Главное условие, — сказал Кейнс, глядя из под полуприкрытых ресниц, на то как кровь заливает рукав пальто. — Никакой пощады. Энджин удивлённо приподнял бровь, добавив, – А с тобой могло быть иначе? – Что за внезапная дерзость? Словно ты сам в этом какой-то профан. – Превозмогая боль от раненой руки он схватил Энджина за ворот и прильнул к чужим губам в грубом поцелуе, сплетая их языки, чувствовал чужую разгоряченную плоть. Взгляд мужчины не переменился, напротив, мгновенно взяв инициативу на себя, Энджин удержал чужой лабрет от пирсинга, меж своих зубов, от чего партнёр поддавшись вперёд оскалился. Резкое движение штанги открыло новую рану на чужой губе. По подбородку потекла струйка крови, от чего мужчина сверкнул своими золотыми глазами, подобно коту в тишине ночи, и был готов взвыть от картины, представшей перед ним. Он вновь подался навстречу, проходясь языком по алой дорожке, во рту мгновенно примешивался привкус соли. Изучающе забравшись в чужой рот в повторном заходе, он почувствовал как чужие зубы взгрызаются в его язык, и чуть опешил, но не отстранился, лишь сильнее прижался к тому, обхватив огрубевшими ладонями шрамы на чужом лице. Длинные белые ресницы, подобно мотыльку трепетали под его взором, но острый взгляд этих глаз выбивал всю почву из под ног. Не удержавшись, Энджин в немом восторге промычал. Цепкий взгляд, скользивший по его лицу стал мягче, и парень оторвался от чужого языка, облизывая солёную кровь, стынувшую на губах. – Мы квиты. – Кейнс поправил выбившиеся на голове пряди, и проскользнул в переулок. Схватив того за болтающийся на ветру галстук, утянул быстрым рывком за собой, попутно бросая, – Как собаке кость. Что за глупости? – Тебе нравится. – Боль на языке дала о себе знать. Чуть поморщившись, Энджин добавил – А вообще, это говоришь мне ты? – Заткнись, – Огрызнувшись, светлое лицо исказилось в злобе, будто в предупреждении. – Хотя, ты прав. Ненавижу, когда это так. – Оу, это честь слышать подобное от олицетворения божьей воли на земле. – Ха..вырвать мало твой скотский язык, треплешься без умолку. Тебе не надоедает? – Осторожно ступая по битой земле, чувствовал кровь, стекающую с предплечья. – Конечно нет. – Заходя за угол они направились к старой дряхлой машине. Кажется, она принадлежала Энджину. Это забавно контрастировало с их деловым, на первый взгляд, видом. Тамзи тенью проскользнул внутрь, удобно устраиваясь. Тем временем хозяин машины, с грохотом провалился в сиденье, попутно поправляя зеркало заднего вида, чтобы лучше рассмотреть эту ангельскую бестию в предстоящей поездке. Тамзи ослабил ремень, проваливаясь в дремоту, уловил доходящие до него обрывки фраз, –.. Не отключайся. –..Плевать. ** Сознание где-то блуждало. Кровь, впитавшаяся в ткань противно облипила кожу. Затихший мотор напомнил о чем-то извне, и Кейнс проморгавшись открыл глаза. Перед глазами был потолок знакомой комнаты. Предсказывая такие знакомые реплики, схватился за подушку и уткнулся в неё носом.– Ыааа. Только не это. – В лёгкие проник знакомый аромат и внезапно раздались чужие шаги, – Спящая красавица очнулась? – На что в ответ полетела лампа со всеми соответствующими проводками. Раздался грохот, без глухого стука, от чего Тамзи разлепил глаза и убрал подушку в сторону, уставившись интересующимся взглядом, – Раньше я чётко попадал. – Теряете хватку, а с таким напором раните себя, – Энджин навалился всем своим телом на больную руку мужчины. – Отодвинься, блядь. – Прорычав, Кейнс ударил того в солнечное сплетение. Раздалось жалобное кряхтение. Голос вернул себе привычную наглость и властность и переходя в полушепот, под ухом раздалось – Оуу, нет, не в этот раз. К ушам прильнул жар, Тамзи вспыхнул в предвкушении. Опять эта неслыханная нежность. Опять..те осторожные прикосновения и крепкие руки, что ранее принесли его сюда. Новый удар пришёлся локтем по острому носу мужчины, и раздался уже привычный хохот. Наваливаясь на того сверху, Тамзи облизал струйку крови, последовавшую после его удара. Горечь застыла на его устах, а обещание боли скользило в воздухе, отталкиваясь от этих стен. –..Разорви рану на моём плече. – Взгляд Тамзи ранее чуть озорной, преобразился в более глубокий. Просьба была откровенной и отчаянной. То, что издавно наполняло их суть. И болью лопалась где-то изнутри, расползаясь по лёгким и его гиблому сознанию. – Уверен? – В голосе Энджина сквозила какая-то странная жалость, что проскальзывала в такие редкие моменты. И эту жалость Кейнс просто терпеть не мог. Она проявлялась и при взгляде на эти шрамы, к которым эти руки так трепетно прикасались. Он любил его с такой же непривычной себе нежностью. Но опасность, что выточена в его жилах, побуждала заполучить, вторгшись в чужие влажные органы, слившись плотью и одним кровотоком. Энджин прекрасно знал, какие мысли крутятся днями напролет в его голове. Как в своих снах он разрывал его, и поедал стоя в луже багровой крови. Как прокусывал органы один за другим. Образы бесконечно наслаивались друг на друга даже в такой момент. Бывало, в зеркале он не узнавал себя и видел нечто, омытое кровавыми разводами. Нечто, с такими же увечьями, и желанными органами, что вываливались из собственного тела. Момент, в который можно потерять грань того, где чьи же всё-таки кишки и печень бультыхаются в остывающем теле. Он знал и как это мерзко слышать подобное от возлюбленного, и как отвратительно то, чем он занимается в такие «выходные», и каким взглядом одаривал его Эндж. Почему-то, этот мужчина всё ещё не отказывался от него, а продолжал оставаться рядом, даже принимая к сведению такое количество рисков. Даже зная его желание проникнуть в чужеродное тело своими холодными бледными пальцами. За едой, эти картины сопровождали его всё чаще, от чего он мог часами запираться в ванной комнате, выблёвывая всё и опустошая собственный желудок. Бывало, Энджин не спрашивал. Выходило и так, что он приносил ему воды в немом понимании. Кажется, были и деи когда он не запирал дверь, и тот держал его за волосы, и нежно гладил по спине, от чего в груди поднимался ещё больший ком отвращения. Он ничего не мог сделать. Им не справиться с этой ношей. Этот союз медленно губил их души и лишал тем самым, человечности. Был день, когда Энджин произнёс это. Негромко, буднично, как говорят о погоде или о том, что хлеб закончился. ** — Я готов отдать тебе своё сердце. Они сидели на полу в тесной ванной комнате, и Тамзи только что вывернул наизнанку свой пустой желудок. Горечь желчи застыла на губах, смешалась со слезами — солёными, противными, которых он терпеть не мог. Энджин всё также держал его за волосы. Большой палец вычерчивал круги между лопаток. Тамзи поднял голову. Посмотрел на Энджина, на вечно уставшие глаза, на губы, искусанные в кровь. И почувствовал, как что-то сжимается у него в груди. Не сердце, скорее, то, что не имеет названия. — Ты с ума сошёл, — сказал он. Голос его звучал хрипло. — Я сожру тебя. Целиком. Кости, кожу, жилы. Я сожру твоё сердце и не подавлюсь. — Знаю, — ответил Энджин. — Поэтому и говорю. Тамзи смотрел на него и не мог понять: это любовь? Или это самый изощрённый способ самоубийства, который он когда-либо видел? Энджин знал, кто он такой. Знал, что просыпается он с мыслями о том, как войти пальцами в чужую грудную клетку. Знал, что за едой Тамзи представляет, как откусывает куски от чужого тела, сочного, розового, ещё дышащего. Знал, что по ночам Тамзи не спит, а лежит с открытыми глазами и смотрит на него голодным, затравленным взглядом. И всё равно оставался. — Ты не понимаешь, — прошептал Тамзи, отворачиваясь. — Я тебя убью. Не специально. Не сразу. Но я тебя убью. Это не «если». Это «когда». — Я знаю, — повторил Энджин. — Тогда почему ты не уходишь? Энджин молчал долго. Так долго, что Тамзи уже решил, что тот не ответит. Но ответ последовал тихий, как выдох. — Потому что, когда ты смотришь на меня этим взглядом — голодным, страшным, — я впервые в жизни чувствую, что меня видят. Не оболочку. Не маску. Не того, кто всегда готов прийти на помощь. А меня, со всей моей гнилью. Со всей моей тьмой. — В тебе нет тьмы, — сказал Тамзи. — Во мне нет ничего, кроме тьмы, — ответил Энджин. — Просто я научился её прятать. А ты... ты показываешь свою. И почему-то мне становится легче. Тамзи закрыл глаза. В тот день ему хотелось закричать или разорвать себе грудь и выбросить наружу то самое липкое, тёмное, ненасытное, что там копошилось. Он был рад. Боже, как же он был рад. Рад тому, что Энджин остаётся. Рад тому, что его принимают со всеми этими ночными кошмарами и кровавыми фантазиями. Рад тому, что не надо притворяться. Что можно быть собой — чудовищем, которое любит не только нежно, а до костей, до последнего хруста позвонков. Но эта радость была отравлена с первого глотка. Потому что каждый раз, когда Энджин смотрел на него с этой своей бесконечной, всепрощающей эмпатией, Тамзи видел, как тот умирает прямо на его глазах. Не сразу, а по чуть-чуть. Энджин таял и скоротечно исчезал. Превращался в тень человека, которым был когда-то. Кейнс не мог перестать. Не мог остановиться. Потому что это было сильнее его, желание проникнуть внутрь, слиться плотью, стать одним дыханием, одной болью. Это было единственное, что заставляло его чувствовать себя живым. Но оно же убивало Энджина. — Ты не должен был соглашаться, — сказал Тамзи, не открывая глаз. — Ты должен был бежать. В первый же день. Когда ты увидел, как я... — Я не умею бегать, — перебил Энджин. — Я умею только оставаться. Тамзи развернулся, схватил Энджина за ворот рубашки и притянул к себе. Их лица оказались в сантиметре друг от друга. Тамзи смотрел в эти выцветшие глаза и чувствовал, как горло сдавливает спазм отчаяния. — Nous étions nés l'un pour l'autre [Мы были рождены друг для друга] — сказал он, и прорезался его французский акцент, слова струились мягче, чем он думал. — Но моя любовь это самый гадкий яд. Я буду пить тебя, пока ты не иссохнешь. Я буду откусывать куски от твоей плоти, пока от тебя не останется один скелет. Я буду... — Тш-ш-ш, — Энджин приложил палец к его губам. — Тише. Больно не будет. Это была их шутка. Их страшная, изломанная шутка. Тамзи не сдержался и всхлипнул, словно сломалось что-то изнутри. — Мне больно, — сказал он. — Не физически. Не так. Мне больно от того, что я делаю это с тобой. Что я не могу остановиться. Что ты не уходишь. — А если я уйду, тебе станет легче? — Нет, — выдохнул Тамзи. — Станет хуже. Я умру. Я без тебя... я даже чудовищем не буду. Я буду просто пустым местом. — Тогда не проси меня уходить, — сказал Энджин. — И не проси себя останавливаться. Просто... будь. Рядом. Даже когда больно. Даже когда тошнит. Даже когда ты сжимаешь моё сердце в кулаке. — Ты заслуживаешь кого-то лучше, — прошептал он в чужое плечо. — Нет, — ответил Энджин. — Я заслуживаю тебя. Только тебя. Даже если ты сожрёшь моё сердце. — Я сожру, — сказал Тамзи. — Я знаю. Кейнс поднял голову. Посмотрел на Энджина, на следы своих пальцев на чужих рёбрах, на багровые синяки на шее. — Я постараюсь, — сказал он. — Не убивать тебя слишком быстро. — Спасибо, — серьёзно ответил Энджин. — Это всё, о чём я мечтал. Тамзи почти улыбнулся. Он знал, что это ложь. Что он не сможет остановиться. Что однажды он зайдёт слишком далеко, и Энджин не проснётся. И этот день будет самым счастливым и самым страшным в его жизни. Но сегодня он позволил себе поверить. Хотя бы на одну ночь. Они сидели на полу в тесной ванной комнате, обнявшись. В крови, в слезах, и горечи, в которой было что-то почти сладкое. ** Энджин не ответил. Он смотрел на плечо Тамзи, туда, где под тонкой бледной кожей, рассечённой ещё час назад, уже начала заплетаться розовая нитка новой плоти. Рана затягивалась слишком быстро. Словно тело Кейнса не хотело хранить следы чужого вмешательства. Словно оно принадлежало только ему самому. — Ты слышишь меня? — голос Кейнса сорвался на шёпот. — Разорви. Энджин очень медленно поднёс пальцы к краю раны. Не нож.. Нож был бы слишком честным и слишком быстрым. Он сунул под край запёкшейся кожи два пальца, и потянул. Кровь выступила не сразу. Сначала тонкая, прозрачная сукровица, липкая, как слюна. Потом, тёмная, венозная, густая, она потекла по плечу Кейнса, по ключице, по груди, собираясь в ложбинке между рёбер. Кейнс прерывисто выдохнул. — Сильнее, — сказал он. Энджин разорвал рану до самой кости. Пальцы его скользнули глубже, нащупали что-то твёрдое и гладкое, вероятно, плечевую кость, — и сжали. Тамзи дёрнулся, но не закричал. Только зажмурился, и из-под ресниц выкатилась одна слеза, чистая, без примеси крови. Энджин наклонился и слизнул её с чужой щеки. — Солёная, — сказал он. — Твои слёзы солёные, как море. — А моя кровь? — спросил Кейнс, не открывая глаз. — Твоя кровь горька, подобно полыни. Подобно тебе самому.